Регистрация: 14.07.2014

Опубликовано: 69

Соавторство: 1

Рейтинг: 125

Msong

Был в сети 2016-10-24 04:54:37

Имя:Arseniy 
О себе:

http://nebel.mybb.ru/

Ты смотришь в глаза дымчатым турмалином

Ты смотришь в глаза дымчатым турмалином,
Благосклонно внимая туманным историям
О других городах, полях и долинах,
Но все равно исчезаешь в высоких тории,

Оставляя гнить в неоновых клетках
Всех других — и меня, а сама витая
В винном шепоте грез, да в жестах редких,
Обжигая мне грудь, как вода святая.

Вот уже я возношусь к вершине
На тоске вороной — только рвется сбруя,
И в падении я объявляю: ныне
Осень — время фантомного поцелуя!

Так — с сигарет и с кальянных трубок
Срывают кривые от смеха губы
То, что туманит, раня рассудок —
Касания женщин, что нас не полюбят.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 4.10.2016 Рейтинг: 0

Душные мысли толпятся в голове

Душные мысли толпятся в голове,
И тоска — такая, блять, злотрескучая...
Что в Магаданке топиться мне, что в Неве —
Лишь бы она, падла, больше меня не мучила.

Становясь чужим самому себе,
Терзаюсь в городе красных сумерек.
И душа моя — на позор-столбе,
И вода в нутре — из всей суммы рек.

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 19.07.2016 Рейтинг: 0

Мне грустно, и я устал

Мне грустно, и я устал:
Две мои главные составляющие,
Как крепкая шкура и черный оскал
У злобной дворняги дичающей.

Впрочем, у той хоть остался оскал,
А мне уж наскучила даже мания.
Да и что говорить, ведь я опоздал
На собственное заклание.

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 14.07.2016 Рейтинг: 0

Я бы шептал им слова на уши

Я бы шептал им слова на уши,
А они б улыбались бережными губами,
И где-то б витали покинувшие их души,
И никто никогда б не встал между нами.

И бледные их тела люминесцировали б при свете
Озаренной Луны, делающей кровь черной.
Я б выпускал войну из давящей грудной клети,
И дарил бы их пепел лесному дерну.

Это только сначала страшно, потом становится просто
Смотреть, как закатываются глаза на лице, отделенном от тела,
Как сплавляются счастье и смерть в священной коросте,
И как тулово пляшет в экстазе менад оголтелых.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 11.07.2016 Рейтинг: 0

Туман струится по городу

Туман струится по городу.
Уши срезает бережно.
Глаза стекают на бороды — 
Веришь мне?

Пустые окна подсвечены.
Небо (прорезано стройками)
Красками ляжет на плечи мне
Стойкими.

Треснув швами и спайками,
Память осыплется мелом,
И взмоет белыми чайками
К белому

Далее..

Жанр: Городская лирика

от 2.07.2016 Рейтинг: 0

Шестеренки сладостной неотвратимости

Шестеренки сладостной неотвратимости
В голове моей набирают такт. Все еще не верится,
Что на том конце мы — с кем судьба наша нас покалечила,
А иначе откуда во сне эти острые недомгновения?

А у ней, что моя-не моя луком скифским уста изогнуты.
У другой, что моя-не моя речи тронуты перстом властности.
Я хотел бы пронзить рукой все те измерения,
Где наши изломаны жизни не расплетаются.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 24.06.2016 Рейтинг: 0

Имена, распадаясь

Имена, распадаясь, становятся частью звездного неба.
В мои сны все чаще и чаще приходит Вечно Другая Женщина,
И это не может не быть присутствие ранней весны,
Потому как былая симпатия к холоду утолена.

Город плюется блестящими, резвыми пулями в небо.
В сердце одной из них мчусь я в затылок судьбе,
Что выделяет из недо-кочевника невозвращенца,
И с хрипом сжимает гаротты податливый ворот.

От Солнца кругами расходятся птицы сгоревший скелетик,
У песни обрезаны губы, но речь ее все еще гласна.
И нельзя излечиться от тяжкой бродяжьей болезни,
Всю жизнь просидев за столом у слепого оконца.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 17.06.2016 Рейтинг: 0

Вижу кровь два раза на дню

Вижу кровь два раза на дню,
Я спускаюсь в темный подвал.
Не люблю тебя. Ты — провал.
Я люблю тебя. И — горю.

Как всегда, назло янтарю,
Я рассвет рассветом назвал.
Я — уродец-гидроцефал,
Но я воду в себе оборю.

Я писал о тёмной глуши
В лицемерных объятьях ламп.
Мать зовет меня «мой Форрест Гамп»;
Против правды она не грешит.

А пока реконкиста души
Потаённый свой режет эстамп,
В снах моих — и тюрьма, и бедлам.
В днях моих — табаки-гашиши

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 6.06.2016 Рейтинг: 1

Наверное, по пути сюда

Наверное, по пути сюда я стал менее отзывчив и чуток,
И теперь лишь табачный дым способен согреть мне душу.
Человек рожден воссоздать все, что когда-то разрушил,
Так что, милая, будь добра, сверни еще парочку самокруток.

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 25.05.2016 Рейтинг: 1

Четыре часа: над Москвою утро

Четыре часа: над Москвою утро.
И, хоть стало уже не так неуютно,
Все еще хочется исчезнуть в ночь —
Из города, погруженного в гибернацию,
От людей, образующих кибер-нацию,
И где никто не в силах себе помочь.

Куда-то, где лучи взрезают нивы,
И спрямлены углы все и курсивы,
А воздух льется в горло как вино.
Где небо полно лишь вороньим граем,
А океан действительно бескраен...
Да только как осмелиться на то?

Далее..

Жанр: Пейзажная лирика

от 11.05.2016 Рейтинг: 1

Песенка о святой Бригите

В стародавние времена
Ей кресты свивали из льна,
Жгли костры, не жалели вина — но
Святая Бригита свята.
Но святая Бригита свята.

А в далекой ирландской дали
У ручья ей цыплят закопали.
Те пищали, потом перестали — но
Святая Бригита свята.
Но святая Бригита свята.

В феврале, когда мерзнут реки.
Возвращала овцам их млеко
Королева бранной потехи — но
Святая Бригита свята.
Но святая Бригита свята.

Ну а в Риме, погубленном скверной
Ее величали Минервой
И удачлив солдат, ей верный — но
Святая Бригита свята.
Но святая Бригита свята.

Далее..

Жанр: Религиозная поэзия

от 29.04.2016 Рейтинг: 0

Я хочу понять

Я хочу понять,

Кто из наших уст

Пил вино свиней,

Рваных портупей

Не жалея, хруст

Пьяных егерей —

Я хочу понять.

 

Я хочу понять

Кактусову синь,

Мертвых трубок смех,

Мрачный зов утех,

Кто сажал полынь

И выполол орех —

Я хочу понять.

 

Я хочу понять

Лепет лепестков,

Их отрадный смрад,

Солнечный закат

Лунных костерков,

Как устроен Ад —

Я хочу понять.

 

Я хочу понять,

Сколько мне еще

Певцом быть пустоты,

Да грести листы,

С кем сравнять мне счет

И чьи сжигать мосты —

Я хочу понять.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 20.04.2016 Рейтинг: 0

Пьяное молоко

Ты лежишь неразгаданной девой;

Вкруг  тебя — все зверье да химеры…

Великая Мать

 

Дорожки злых слез бежали, извиваясь, по лицу юной девушки. Повиснув на остром подбородке, они капали то на яростно вздымающуюся грудь, то под ноги — на когда-то дорогой, а ныне потертый ковер.

— Глория, дочь моя, — дрожащим голосом произнес немолодой статный мужчина, сидящий за тяжелым дубовым столом, — Ты должна понять. Честь семьи...

— Велика честь — прятать дочь от людей! — вскрикнула та, размазывая солоноватую влагу по лицу. Неверной рукой она задела один множества торчащих из ее тела сосков, из которого тут же начала сочиться белесая жидкость.

— Я уже все объяснил... — в голосе ее собеседника чувствовалось легкое заискивание, но было видно, что и в такой подобострастной манере он будет твердо стоять на своем, — Мы сейчас не в том положении, чтобы диктовать обществу свои условия.

Глория перестала спорить, и лишь хныкала, раскачиваясь взад-вперед у двери.

— Наш дом обеднел, — еще мягче продолжил отец, — И все, что у нас осталось — это старые связи твоей матери. Мы не можем позволить себе такую роскошь, как выход в свет с больной дочерью. Слабость сейчас — дурной тон. Прости меня, Глория.

Девушка яростно замотала головой и вылетела из кабинета. Этот разговор проходил не впервые, и каждый раз заканчивался одинаково: побегом дочери из дома.

Мужчина с трудом оторвал взгляд от мокрых пятен на ковре, и, подняв массивную трубку внутренней связи, позвал дворецкого. Не прошло и пяти минут, как слуга, постучавшись, вошел в кабинет.

— Сэр? — осведомился моложавый мужчина с щеками настолько румяными, что производили впечатление дерзостное и неуместное.

— Если увидишь, что Глория пытается покинуть поместье... Не препятствуй ей. Но скажи батракам, чтобы поглядывали на лес и в поле. И тогда я не оставлю их своей милостью.

— Да, господин, — просто ответил дворецкий. — Полагаю, леди извещать...

— Правильно полагаешь, — прервал его глава хозяйства, тяжело опускаясь в кресло. — Со мной дочь разговаривать не станет... Сообщи мне, коль будут вести. Если не объявится и на третий день, собирай охотников и егерей.

Дворецкий кивнул и так и остался стоять в полупоклоне.

— И еще... Пришли молодого вина из погреба, — после непродолжительной внутренней борьбы приказал отец.

 

Глория лежала, свернувшись, на привычной постели лесного мха и со смесью страха и сладости ожидала своих вечных любовников и детей.

Шорохи леса скрадывали шаги приближавшегося зверья, но девушка уже научилась выделять мягкую, осторожную поступь пушистых лап, украшенных когтистыми пятицветиями. Отец отказывался понимать ее боль, а мать частенько хлестала склонную к истерике дочь по щекам. Свое утешение она находила в теплых телах жмущихся к ней животных.

Глории не приходилось даже искать покинутых пестунов: лисят, волчат, медвежат. Если жестокий охотник убивал самку и оставлял детеныша на произвол судьбы, он, ведомый запахом молока, как мог рвался к обезображенной дочери выродившегося дома.

Вот и сейчас отовсюду слышался писк: из глубин леса к ней ползли обреченные щенки. Один за другим они тыкались к ней ласковыми, славными мордочками, и Глория ласкала их, чувствуя свое необычайное высшее предназначение… Как жаль, что это чувственное единение было доступно ей лишь в лесу, а не дома, где и проходила большая часть ее тусклой, безрадостной жизни!

 

«Третьего» дня ждать не пришлось; Глория вернулась в тот же вечер, когда солнце зашло, и лишь огни поместья освещали промозглый лес. Был уже разгар осени, и убегать надолго ей, изнеженной мягкими перинами и одеялами, было бы излишне мучительно. Безучастная ко всему мать и не заметила отсутствия дочери, и, после того, как служанки оттерли ее перепачканное землей тело в чане с горячей водой, девушка спустилась к ужину будто б и не уходившей из дома.

Разумеется, болтливые фрейлины давно разглядели следы укусов на покрывавших все ее тело сосках, да и кто-то из батраков поговаривал, что видел хозяйскую дочь «сношавшейся» с оравой лесных зверей… Слухи расползались с пугающей стремительностью, что отнюдь не прибавляло лоска однажды угасшему дому. Бесцеремонным холопам мешало открыто проявлять неуважение лишь сострадание к Мату, отцу семейства, который справедливостью своей никогда не обделял темных людей, работающих на барина.

В главном зале особняка царило необычайное оживление; горничные выстроились в ряд, приветствуя какого-то гостя. Даже вечно отсутствующие глаза матери, смотревшей на них из-за высокой балюстрады, заблестели тенью былого игривого интереса… Засмотревшаяся на нее Глория впервые, быть может, за свою короткую жизнь, поняла, почему ее отец когда-то влюбился в эту потерянную в мыслях женщину. Мат оживленно размахивал руками, иногда похохатывая, и вел кого-то…

Первым желанием Глории было спрятаться, чтобы никто не увидел ее безобразного тела, но потом та же упрямая, бунтарская привычка, что лежала в корне ее истеричной натуры, толкнула ее вниз, к ступеням. «Как я буду выходить в свет, если сейчас боюсь показаться какому-то бродяге?» — нашептывал ей демон гордыни. Она спустилась к отцу с гордо вздернутым подбородком, чинно придерживая каркас платья.

Гость оказался молодым человеком со взглядом скучающего садиста, роста чуть выше среднего, и зашел он прямо в сапогах, оставляя за собой грязные лужицы. Отец откровенно перед ним заискивал, и Глории захотелось сделать что-нибудь гадкое, чтобы любое положительное впечатление от их дома, купленное ценой унижения Мата, было испорчено.

— А вот и моя дочь. Глория, познакомься с врачом: Джабиром ибн Аббасом.

Кроме восточного имени, темных волос и карих глаз, ничто не указывало на его принадлежность к арабским народам. Глория никогда вживую не видела пустынных жителей, но миниатюры в учебнике позволяли составить какое-то представление об их внешности… Кровь европейки в ней пробуждала жалость и презрение к влачащим жалкое, по ее представлениям, существование бедуинам, хоть стоявший перед ней мужчина и не располагал к проявлению подобных чувств.

Доктор снял широкополую шляпу и легонько поклонился. Девочка ответила чопорным кивком. Жестокие глаза его деловито пробежались по соскам, покрывающим лицо и плечи инфанты, и он медленно вытащил огромные, костистые руки из перчаток. Они обещали то ли отдохновение, то ли боль, и девочка внезапно почувствовала волны удушающего, подчиняющего волю ужаса, исходившие от этого чужого, страшного ей человека. Мат заливался соловьем, но ни Джабир, ни Глория его не слышали; между ними устанавливалась мрачная, односторонняя связь мучителя и его жертвы.

— Я хочу повторить при больной, — Медленно, членораздельно проговорил пришелец, оборвав Мата на полуслове, — Любые методы лечения я оставляю на свое усмотрение, и вы, в свою очередь, обещаете не мешать процедуре.

Было слышно, что в обыденном разговоре у Джабира случались проблемы с дикцией, и преувеличенно разборчивая его речь могла б вызывать комический эффект… если бы не темный смысл, которым, казалось, было пронизано каждое его слово.

— Э-э-э… Да, уважаемый доктор, конечно же, мы согласны…

— Я хочу услышать больную на этот счет, — все так же холодно перебил гость.

Глория чувствовала, что не имеет права отказаться; после долгой дороги отправлять врача восвояси эгоистичной выходкой ребенку не позволяло обостренное чувство семейного долга. Однако в самой постановке вопроса было нечто настолько отталкивающее, что соглашаться было попросту страшно.

— Я не больная… — пролепетала она, — Меня зовут Гло…

— Конечно больная, — расплылся в пугающе широкой улыбке пришелец, — Именно поэтому я и здесь. Промыслом Всевышнего ты явилась на этот свет порочной, несовершенной. Я же, скромный слуга человечества, готов помочь тебе избавиться от своей боли… Ты ведь хочешь стать нормальной? Избавиться от недуга?

— Да… Хочу, — еле слышно прошептала девочка. На самом деле,  в ее юной головке никогда не укладывалась связь между ее болезнью и причинами, почему она не может быть представлена свету. Ей, может быть, и не хотелось лечиться, но нравилось осознавать свою особость, и ей казалось, что мир взрослых может принять ее такой, не меняя. Опять же, эти покинутые щенки…

— Решено, — доктор с сухим треском хлопнул по протянутой руке Мата, не пожав ее, — Помните, что лечению вы не мешаете. Вы, верно, знаете, с кем имеете дело, раз позвали меня.

Глория заметила, что лицо отца слегка посерело, но взгляд его оставался твердым.

«Наверное, это для моего же блага», — подумала она. Поднимаясь к себе, наверх, девочка пыталась представить себя в роли обычной дочери знатного рода, и не могла.

 

Разумеется, болезнью Глории занимались разные доктора; Мат спустил половину своего состояния на специалистов со всего света. Все они говорили примерно похожие вещи: порок врожденный, оперировать нельзя: слишком много сосудов, велик шанс заражения и образования неизлечимой смертельной опухоли. Кое-кто из них отказывался от денег, ссылаясь на то, что работа не выполнена, кто-то задерживался в поместье надолго, проводя бесчисленные бессмысленные опыты и обескровливая беднеющую семью.

Джабир поначалу вел себя так, будто бы был из последних: потребовал ежедневное жалование «на расходы» и первую седмицу, казалось, не занимался вообще ничем. Впрочем, очень скоро дворецкий донес Мату, что доктор опрашивал мужиков и, кажется, собрал каждую сплетню о его роде и его дочери. Небылицы ходили всякие, а ибн Аббас не поленился нанести визит в соседние поместья и порасспрашивать о Глории и там. Так вся округа узнала о том, что Мат совсем отчаялся и нанял араба, чтобы спасти «малахольную». Отец терпел и на провокации не поддавался.

Между тем, слухи ходили всякие: и о Черных Мессах, якобы проходившись в тихом поместье, и о сношении полоумной жены Мата со зверьем, а некоторые и вовсе поговаривали, что весь их род по женской линии страдал от подобной многососковости. Джабир щедро награждал своих собеседников: кого ученой беседой, кого обильной выпивкой, но возвращался всегда с плохо скрываемым раздражением. Было непонятно, то ли он привык гораздо быстрее справляться с поставленной перед ним задачей, то ли просто вел себя так, не считая должным выказывать уважение.

Глория притихла и почти не выходила из комнаты, принимая лишь служанок и учителей. Атмосфера нависшего над поместьем несчастья мучила ее, но более того страшил и отвращал образ таинственного араба, который смотрел на нее как на предмет изучения, а не живую девочку. Казалось, ему было неведомо само понятие милосердия, что не вязалось у нее, перевидавшей когорту самых бесчувственных шарлатанов, с самим словом «врач».

 

Поэтому, когда однажды ночью она проснулась с раскалывавшейся головой, привязанной к стулу, без сорочки, в ее искреннем, первобытном ужасе не было удивления. В глубине души она знала, что примерно так и должны были развиваться события.

Джабир вышел из-за плотной белой занавески, держа ланцет, и безо всяких объяснений принялся обрабатывать участок плоти на испуганно вздымавшейся груди девушки. Глория, парализованная страхом, лишь слабо подергивалась в прочных путах. В ее отравленном паникой сознании они с ибн Аббасом существовали в какой-то отдельной, больной и извращенной вселенной, так что звать на помощь ей казалось бессмысленным.

Закончив обработку, врач все так же молча, со злобной сосредоточенностью оттянул кожу пациентки и занес лезвие… Глория не могла смотреть на то, как ее тело раздается под медицинской сталью; она отвернула лицо, и тут же все ее естество пронзило острой, ни на что не похожей болью. Она выгнулась и закричала, широко распахнув глаза и сотрясаясь в неистовой муке. Сквозь красную пелену, застлавшую ее взор, она увидела, что врач с интересом разглядывает зажатый в окровавленной перчатке комочек розового мяса — один из сосков, уродовавших ее тело.

На крики юной госпожи уже вовсю сбегались слуги: слышались топот и приглушенные голоса. Джабир молниеносно продезинфицировал рану и наложил на нее повязку — он закончил за миг до того, как дверь вылетела под не по годам крепким плечом Мата.

Ибн Аббаса, спокойно стягивавшего перчатки, выволокли из комнаты, несмотря на его шипение по-арабски и тускло блеснувшие ножны у пояса. Отец бегло осмотрел медленно набухавшие от крови бинты и крепко обнял дочь, стараясь не потревожить рану. Глорию, в полубессознательном, сломленном состоянии, на руках отнесли обратно в ее покои, где была найдена тряпочка, пропитанная дурманящей смесью. Внутренние двери в поместье до той ужасной ночи обычно не запирались, так что злодей без труда проник в незащищенную спальню.

 

На следующее утро Глория проснулась от доносящихся снизу криков. Одна из ее прислужниц, дежурившая при постели всю ночь, прикорнула в богатом, но засаленном кресле, куда ей вообще-то садиться не позволялось. Медленно сняв с себя одеяло, девочка бесшумно спустилась на пол и прильнула к щели между половицами.

Мат яростно бранил на свою беду нанятого им доктора, изредка стуча кулаком по столу. Время от времени он замолкал, видимо, делая затяжку из дорогой трубки — в последний раз Глория видела его курящим несколько лет назад, после первого своего побега из дома. В его громоподобные филиппики изредка вклинивался резкий, раздраженный голос Джабира. Девушка не могла разобрать слова, но догадывалась, о чем идет речь.

Она вовремя услышала, как кто-то подходит к двери, чтобы юркнуть в кровать и притвориться спящей. Судя по приглушенному шипению и возне, вошла вторая ее фрейлина, которая будила незадачливую подругу. Они вдвоем мягко окликнули Глорию, «разбудив» ее, принесли ей умыться и одели, стараясь не касаться побуревших, присохших к ране бинтов. Любое прикосновение к покрывавшим ее тело соскам вызывало у девушки болезненное отторжение и вновь пробуждающийся ужас, так что служанки неловко вертелись вокруг своей подопечной, боясь лишний раз до нее дотронуться.

Девочка отказалась от завтрака под предлогом отсутствия аппетита, и вместо этого спустилась к кабинету отца. Матери нигде не было видно, и Глория с горечью подумала, что даже зловещие события, потрясшие их уединенное поместье, не смогли отвлечь ее от бездны собственных мыслей и многочасовых простраций, во время которых глаза этой женщины стекленели, и она могла подолгу смотреть, не мигая, в стену или потолок.

Ярость Мата, видимо, поутихла, так как лишь змееподобный ибн Аббас что-то вкрадчиво, но с нажимом доносил до мужчины. Отец издавал слабые протестующие возгласы, но араб будто б и не замечал собеседника, медленно и уверенно что-то ему втолковывая.

Неожиданно дверь распахнулась, и в пороге показался Мат, чье лицо было бледным от горечи и бессонной ночи. Он бросил на дочь отчаянный, помутневший взгляд, и ответил на немой вопрос, читавшийся в ее глазах:

— Господин Джабир остается, чтобы продолжить лечение. Прости, милая… Нам придется пройти это всё до конца.

Глория лишь хватала ртом воздух, не в силах поверить в столь чудовищное, немыслимое решение. За спиной ее отца возник силуэт ее мучителя, от которого, казалось, веяло бессмысленной, иссушающей злобой пустыни.

— Пойдем, больная, время менять повязки. — Фальшиво улыбнувшись, произнёс он.

 

Будто бы издеваясь над пациенткой, Джабир перевязывал ее в своей комнате — той самой, где провел свою омерзительную над ней операцию. Не причиняя ей лишней боли, он с любопытством изучал оставшийся уродливый рубец, отмачивал бинты и накладывал новые, поверх дурно пахнувшей мази. Глория боялась, что таким образом он будет отрезать соски по одному, и эта мысль внушала ей ужас; неизвестность же мучала ее, изматывая рассудок. Доктор также завел манеру подолгу расспрашивать девочку обо всем, что касалось ее болезни, и, под действием постоянно курящихся удушливых благовоний, она, теряясь в его безумных карих глазах, рассказывала ненавистному чужестранцу гораздо больше, чем потом могла вспомнить. Его таинственная сила и циничный, нечеловеческий интерес к объекту своих исследований вызывали у девочки ужас и омерзение.

Мат избегал встречи с дочерью, подолгу сидя в своем кабинете, напиваясь и мрачнея. Суеверные слуги, напуганные слухами о том, что араб-де подчинил своей воле всю барскую семью, один за другим покидали поместье в поисках новых хозяев — не таких снисходительных, но и не имевших дела с язычниками и их богопротивными ритуалами. И вместе с уходящими из ее дома людьми, в голове Глории одна за другой умирали желания и мечты; измученная чужеземным врачом, она становилась миниатюрной копией своей матери. Ибн Аббас мог подолгу оставлять девушку в своей комнате, ни о чем уже не спрашивать, лишь пытая ее тяжелым взглядом из-под густых, нахмуренных бровей. После таких встреч Глория целыми дянями ходила будто б в тумане.

 

Ровно через месяц после начала «лечения» Джабир вновь пришел в комнату пациентки ночью, на этот раз даже не скрывая своего присутствия. За нехваткой прислуги двери больше не охранялись, а запираться на ночь Глория так и не начала, потеряв всякое чувство опасности и слепо бредя к собственному, как ей казалось, концу. Араб молча швырнул ей, привставшей в постели, свой грязный дорожный плащ и поманил за собой. Девочка безвольно накинула дерюгу на плечи и подошла к нему.

Они крадучись выбрались из поместья и побрели неосвещенными тропками в сторону поселения батраков. Все сильнее становился запах навоза и какого-то мускуса, само присутствие которого в воздухе заставляло Глорию испытывать первородный женский страх.

Чудовищный врач затащил скулящую девочку в широкий амбар и, утратив последние крохи притворной благожелательности, свалил ее на зловонный пол слабым ударом в затылок. До Глории донесся звук задвигаемого засова и что-то еще: низкий, гортанный рык из дальнего конца помещения. После непродолжительной возни Джабир зажег несколько масляных ламп, привинченных к дощатым стенам и, оттащив больную,  накрепко примотал ее бечевой к одной из опорных балок. Голова девушки лишь моталась из стороны в сторону, изо рта непрерывно бежала слюна, смешиваясь с капающим на солому молоком. Ночная рубашка ее давно уже промокла насквозь, но она не чувствовала холода: лишь желание, чтобы все поскорее кончилось.

Впрочем, когда ибн Аббас вывел из темного угла помещения четырех бойцовых собак на цепи, утерянные, казалось, эмоции вернулись к измученной девочке, воплотившись в исторгнутом ей грудном крике. Она панически извивалась, пытаясь разорвать путы, но те лишь сильнее врезались в ее изнеженную плоть. Все так же молча Джабир наблюдал за ее мучениями, медленно, по звеньям, отпуская цепь; громадные псы же рвались в стороны, пытаясь добраться до лакомого, беспомощного существа. Зрачки Глории расширились до предела, занимая всю радужку, глаза ее казались пустыми, выхолощенные непрерывно сыпавшимися на нее ужасами.

Араб, наигравшись с несчастной, спустил свою свору, и мускулистые, лоснящиеся псы ринулись к своей жертве, разбрызгивая слюну; огромные их клыки слабо поблескивали в масляном свете. Последним, что почувствовала Глория, теряя сознание в апофеозе своего ужаса, было зловонное дыхание и клацнувшие перед ее лицом зубы. То, как ибн Аббас могучим цепи рывком повалил всех четырех собак на спины и оттянул обратно к себе, она уже не увидела.

 

Глория очнулась у себя в комнате, на чистых перинах, ее обнимал опухший от слез и бессонной ночи отец. Почувствовав, что дочь проснулась, он, всхлипывая, расцеловал ее лицо и, подняв на руки, поднес к зеркалу. Девочка тупо смотрела на ссохшиеся, ставшие совсем крошечными соски, покрывавшие ее тело. Теперь они выглядели как обычные родинки, и с тех пор из них никогда не текло молоко.

 

Несмотря на заверения доктора, который той же ночью покинул Мата, до последнего гроша выплатившего ему гонорар, девушка так до конца и не оправилась от причиненной ей травмы. Ее любовь к живым тварям сменилась ужасом и отвращением; однажды Мат заметил странное, усиливавшееся зловоние в комнате дочери. Та, повредившаяся умом, будто б этого не замечала, и, отодрав в отсутствие девочки несколько половиц, отец с ужасом обнаружил спрятанные под полом обезображенные тела щенков и нескольких кошек с выдавленными глазами и переломанными лапами. В гневе и ужасе он написал письмо Джабиру, но так и не получил ответа. Позже он случайно услышал о большой междоусобице на Востоке: среди многих тысяч ученых, поэтов и государственных деятелей, сваренных в том кровавом котле, оказался и ибн Аббас.

Неизвестно, во что бы выросла маленькая сумасшедшая, если бы момент пробуждения, предсказанный арабом, так и не наступил. Но Глория, похоже, и впрямь пришла в себя, и вновь сбежала из дома, пытаясь найти привычное утешение. Однако на сей раз никто не приполз к ее ссохшихся от  ненависти грудям. Уйдя далеко от дома, она окончательно заблудилась в лесу, а потерявший все свои души Мат не мог послать ей на помощь, и сам отправился на ее поиски, вооруженный лишь фонарем и антикварным ружьем.

Он нашел ее полуразложившееся тело лишь несколько месяцев спустя: судя по ранам и тому, что труп не был съеден, Глорию задрала медведица, защищавшая свое дитя. Говорят, Мат, сломленный горем и чувством вины, повесился на том же дереве, под которым умерла его дочь, но здесь мой рассказ подходит к концу, и начинаются досужие толки суеверных крестьян.

Далее..

Жанр: Рассказ

от 9.04.2016 Рейтинг: 0

Ночное метро

Поезда здесь стонут женщиной на сносях,
Раз за разом рождая заблудившихся пассажиров —
Пьяниц с глазами на выпяченных шарнирах,
То и дело ложащихся с обреченностью поросят

На прокрустово ложе рельс — в электрической пляске смерти,
Чтоб воспрянуть лярвой на гниющем моем мозгу;
Калекой, юродивым, нищим, любящим палку не менее чем розгу,
Терзающимся в антониевой круговерти.

Газеты витают в туннелях как мучительный, смрадный дух.
Отражения вшами кишат в волосах, скаля стеклянные зубы.
И в глаза мне глядит — с интересом Приама к Гекубе —
Над толпой вавилонской — сам Повелитель мух.

Далее..

Жанр: Городская лирика

от 6.04.2016 Рейтинг: 1

Станция Ol Firesticks

Первым, что ощутила девушка, были рев и качание, качание и рев. Вокруг нее будто бы разверзлись адские врата, ее несло куда-то против ее воли, и нечеловеческий визг разрывал барабанные перепонки.

С криком она вырвалась из густого, липкого сна и нашла руками бугристый пол, покрытый слоем кашеобразной грязи.

— Станция «Новоанглийская», — мягко сообщил чей-то голос.

— Эй, Стикс, — прошамкал над головой у девушки оборванный, нищий старик, — Тебе выходить. Ты здесь каждое утро выходишь.

До сих пор не придя в себя, девушка закашлялась и, чувствуя, как горят легкие, покорно вышла из того, что оказалось вагоном метро.

Впрочем, «вышла» было бы громким словом для ее хромающей, жалкой походки. В ужасе она ощупала свои икры, но первая мысль — холодная и враждебная родилась в ее мозгу:

«Дура, ты просто отсидела ноги».

В нерешительности девушка замерла в проходе, и кто-то грубо ее оттолкнул. Неожиданно для самой себя она огрызнулась через плечо:

— Смотри, куда прешь, урод!

К ее удивлению, незнакомец не разразился ответной бранью, а лишь сочувственно покачал головой.

Станция представляла собой жалкое зрелище: узкая, словно червоточина, пол покрыт дешевым, изорванным линолеумом. Пассажирам приходилось тереться плечами, даже проходя мимо друг друга, а центр и без того крохотного зала занимал огромный, доисторического вида блок экстренной связи. Стены депо были выложены разнящимся по тону кафелем, буквы названия давным-давно отвалились, оставив лишь светлые следы.

Девушка бесцельно бродила по залу, пока скрежет приближающейся электрички  не заставил ее испуганно броситься прочь. Она торопливо взбежала по эскалатору, медленно тянущему свою бесконечную лямку, и отошла подальше от скудного человеческого ручейка. Оглядевшись, она уселась на каком-то навеки заглохшем генераторе в провонявшем мочой углу, задумчиво вытерла руки об измятые, засаленные лохмотья, заменявшие ей штаны, и принялась медленно изучать содержимое собственных карманов.

 Она обнаружила обертку от шоколада, до неразличимости залитую чем-то липким карту Керридж-сити, несколько монеток мелкого номинала, пустую пачку сигарет, сплющенный коробок спичек и сложенный вшестеро лист бумаги — такой же затасканный и грязный, как ее одежда. Рассовав все, кроме него, обратно по карманам, она развернула послание и тупо уставилась в написанные знакомым почерком буквы.

Привет, Стикс!

Теперь бумага будет последней ниточкой, связывающей нас с прошлым. У нас ретроградная амнезия, и наша никчемная память раз в несколько дней возвращает нас на некую удаленной от настоящей жизни точку. Раньше мы просто забывали какие-то вещи, но с течением времени нас отбрасывает все дальше и чаще от какого бы то ни было «сегодня».

На момент, когда писалось это письмо, нам 28 лет, последние друзья покинули этот проклятый город, и у нас не осталось родни, способной нас приютить. Все наши деньги ушли на оплату бессильных перед нашей болезнью врачей, квартиру отобрали за неуплату, и я не знаю, что нам с тобой делать дальше. Все, что нам остается — повиноваться слепому инстинкту выживания.

хохо, Стикс.

P.S. В каком бы отчаянном положении мы ни находились, НЕ ОТДАВАЙ НАШЕ ТЕЛО МАСТЕРАМ!

В первые мгновения после прочтения этой записки в груди у девушки поселилось острое чувство обиды, потом — страха за саму себя. Что делать дальше? Куда ей идти?

«Меня зовут Стикс». — Мысленно сообщила себе она, и внезапно со звуком собственного имени на нее напала необоримая апатия, разъедавшая ее слабое существо.

Как долго она просидела на холодном, ржавом железе, вслушиваясь в мерный гул электрической лестницы, перемежаемый истерическим визгом метро? Внезапно девушку будто укололи в мозг, и она, не вполне отдавая себе отчет в собственных действиях, спрыгнула с мертвого генератора и направилась вниз, к поездам.

 

Разглядывая карту метро на древнем электроприборе и ежесекундно борясь с вязкой, ленивой памятью, Стикс поняла, что находится на кольцевой ветке, так как именно на ней и была станция «Новоанглийская». Инстинкт бродяжки подсказывал, что, если дальше пурпурного круга и есть функционирующие станции, находиться там ей будет опасно. Внимательно рассмотрев терминал, девушка обнаружила кнопку связи с охраной. Ни на что особенно не надеясь, Стикс с трудом вдавила залепленный жвачкой кругляш…

Послышался шорох интеркома, и кто-то устало произнес:

— Опять ты. Вижу тебя на камерах, можешь не выкобениваться.

— Мне… мне нужна помощь, — залопотала Стикс, с трудом выговаривая слова.

— А то не понятно, — невидимый собеседник похоже наслаждался возможностью хоть как-то рассеять служебную скуку, — Ты, конечно, не помнишь, но несколько тёток из города тебя подкармливают, а мы позволяем попрошайничать — это всё милосердие, на которое ты можешь рассчитывать в этом гнилом  городишке.

— Что же мне делать? — прошептала девушка, сглатывая душащие ее слезы.

— Знаешь, мне было бы веселее с тобой разговаривать, не задавай ты каждый день одни и те же вопросы, — издевательски заметил голос, — Если тебя отсюда выгонят, ты либо окажешься в желудке у одной из шастающих по ночам тварей, либо в психушку, что, в общем-то, равнозначно. С тех пор, как Мастерам выдали врачебные лицензии, в этом городе лучше не болеть, совсем.

— В психушку? — тупо переспросила Стикс, вспоминая постскриптум от неведомой себя.

— Там тебя гарантированно разберут на запчасти, детка. По-моему, лучше уж выйти у кадавра из заднего прохода, чем быть энтим самым проходом, ну ты понимаешь.

В голове у девушки вновь что-то щелкнуло, и она почувствовала глубокий, беспричинный гнев.

— Сука, пентюх вонючий, только и можешь, что языком трепать, помоги мне, слышишь, скажи мне, куда идти, я же ничего не знаю!

— Таким вот образом заканчиваются все наши разговоры, — цинично заметил охранник, — Постарайся не попасть под рельсы, тебе с них уже вытаскивали.

И он прервал связь.

 

В какой-то момент Стикс догадалась подняться к противоположному выходу из метро, где обнаружила будку с выпечкой, чья владелица, похоже, знала девушку в лицо. На те несколько медяков, что оставались в ее карманах, бродяжка купила себе поесть, но черствая булка с тонкой прослойкой зловонного сыра только усилила внезапно проснувшийся голод.

Последовав «совету» охранника, Стикс подобрала одну из разбросанных по вестибюлю картонок и села у эскалатора, низко склонив голову. День близился к полудню, и человеческий поток немного усилился, но мало кто обращал внимание на попрошайку. Изредка до девушки доносился звон мелочи, которую кидали к ее ногам, но телом и мыслями она вновь впала в глубочайшую прострацию. Она не думала в привычном понимании этого слова, а просто существовала где-то в прослойке между миром вещей и тонким миром.

Ей удалось обрести контроль над собственным телом лишь после того, как какой-то оборванец, на вид не лучше нее, прошипел нечто омерзительно гнусное и смачно харкнул ей прямо на голову. Ощущая жуткое жжение в груди, Стикс взвилась и покрыла подонка отборным матом, периодически тыкая его кулаком в грудь. Не ожидавший такого отпора бродяга испуганно скатился вниз по эскалатору, а девушка уселась обратно на свое место, тщетно пытаясь оттереть плевок с грязных волос.

Разбитые цифровые часы над входом в депо показывали четыре часа пополудни, когда Стикс наконец наскребла денег на что-то мясное. От сердобольной продавщицы она получила бесплатный стаканчик дрянного кофе в придачу к лепешке с разваливающимся, скользким фаршем. Пока она жадно ела прямо у ларька, всасывая мясной сок, бесконечные прохожие обходили ее далеко стороной. Наверное, пахло от нее омерзительно, да и внешне она представляла собой зрелище малоприятное, но в Стикс было на это решительно наплевать.

 

Гром грянул внезапно: когда девушка, не зная, чем себя занять, ловила и читала обрывки газет, сумасшедшими мотыльками носящиеся по продуваемому метро. Один из серолицых, ко всему безразличных охранников с заросшим шерстью носом, сообщил ей, что метро закрывается и без лишних слов потащил девушку к выходу. Пока она привычно крыла исполнителя бесчисленными ругательствами, ее мягкий, сломленный разум бесплодно искал ответы в подавленной болезнью памяти. Каждый ли раз ее вот так выволакивали за дверь? Или до этого ей всегда удавалось спрятаться в темных служебных помещениях, и там пережидать ночь? Конечно, ночное метро обещало быть местом пугающим, но неведомый мир снаружи внушал ей еще больший ужас.

Когда впереди показались выломанные турникеты и дверь, состоящая из пустых железных рам, Стикс уже билась в припадке панического страха, извиваясь в плотно обхвативших ее руках. От злобно ругавшегося на нее мужчины исходил затхлый, но привычный запах метро, обещавший тепло и безопасность. Снаружи веяло холодом, и было темно; разум девушки, отброшенный куда-то в глубины младенчества, отказывался принимать ужасающую действительность.

Когда ее выбросили наружу, проводив крепким пинком под ребра, Стикс свернулась калачиком и завыла: протяжно и громко, робко прислушиваясь, не откроется ли дверь снова. Сумерки, подобно невидимым врагам, глумливо собирались у нее над головой. Стремительно холодало, мертвые фонари и не думали зажигаться, и лишь буква «М» на столбе слабо алела, напоминая шейный срез отрубленной головы, насаженной на кол…

Окончательно продрогнув, Стикс побрела к ближайшему зданию: двухэтажному деревянному бараку, бормоча себе что-то под нос, и уже не удерживая собственный слабый разум на пороге охватывавшего ее безумия…

 

Оказалось, что весь район был застроен этими хлипкими деревянными домиками. На верхних этажах некоторых из них горел электрический свет, а от некоторых остались лишь горелые каркасы. Стикс осторожно, по стеночке, перемещалась по узким улицам, опасаясь встречи с живым существом и одновременно жаждя, чтобы кто-нибудь нашел ее и спас от этого кошмара.

Переходя заросшую ломкой, мертвой травой дорогу, Стикс почти нос к носу столкнулась с толпой пьяных, угрюмо-веселых малолеток, которые тут же принялись свистеть и выкрикивать непристойности в ее сторону. Издалека казалось, что в их тупых, автоматизированных глазах не было зрачков, а все они покрыты отражавшими скупой лунный свет бельмами. Почти теряя сознание от страха, девушка метнулась обратно во двор, из которого вышла, и юркнула в один из заброшенных, изъеденных червем и короедом домов. Не останавливаясь, она пробежала пару комнатушек, служивших, верно, когда-то квартирами и притихла в темном углу одной из них. Там она и затаилась, вслушиваясь в тишину сонливых улиц.

Когда страх отступил настолько, что Стикс вновь смогла контролировать свои действия, она осмотрела помещение, освещенное скудным светом окна напротив. Оно оказалось по-спартански обставлено: одинокая тумбочка, несколько слоев мочала в углу, повсюду были разбросаны полуистлевшие упаковки из-под дешевой лапши. Очевидно, здесь кто-то жил, и девушка не горела желанием встретиться с хозяином лицом к лицу.

Девушка уже направлялась к выходу, когда в прихожей раздался гулкий стук чей-то обуви по деревянному полу. Заметавшись в темном, незнакомом ей доме, опасаясь, что в неизвестных ей комнатах найдется что-то пострашнее человека, Стикс замерла в центре чужого жилища и огромными глазами уставилась на дверной проем. К ней медленно приближалась угадывающаяся в темноте человеческая фигура… Заметив пришелицу, незнакомец остановился и направил ей в лицо узенький луч синего света, исходящего, похоже, из дешевого брелока.

— Заблудилась, дитя? — донесся до Стикс женский голос. Он мог бы быть почти материнским, если б не угадывавшиеся в нем нотки тщательно сдерживаемого сладострастия. — Не бойся, я не дам тебя в обиду. Можешь переночевать у меня, а утром отправиться восвояси.

Девушка не нашла в себе сил отказать и, кивнув, опустилась на пол в «своем» углу, не сводя с хозяйки настороженного взгляда. Та, пошерудив немного в тумбе, извлекла канделябр и вставила в огромный сальный огарок, торчавший в нем, желтую, тоненькую свечу. Когда она запалила огонь, Стикс с трудом удержалась от крика ужаса: правый глаз незнакомки напоминал треснувшее при варке яйцо: вокруг него вздувалась синюшная опухоль и свисали пузырящиеся лохмотья вытекшего белка.

— Красавица, да? — усмехнулась она, обнажив пораженные гнилью зубы, — Вот, что делает с тобой этот город. Иссушает, обращая в пыль, с рождения обрекает на погребение заживо… Остается воровать церковные свечи и питаться ими же, когда догорят. До чего же мы докатились, сестрица… — Она сокрушенно покачала головой, и Стикс, не в силах больше сдерживаться, расплакалась, швыркая и хлюпая носом. Женщина продолжила, будто не замечая этого:

— Вот знаю же, что давеча в углу шебуршались не крысы, что валить надо из поганого этого места… «Новоанглийская» — это все брехня, местные его называли «Старые спички», по-ихнему, по-англицки. А ныне мы как в Вавилоне, безбожном граде, все бормочем на одной тарабарщине.

Калека мелко перекрестилась.

— А «Старые спички» потому что все халупы эти-то деревянные, так они еще и старые баки из-под бензина сюда привозили сбрасывать. Одна искра, и рванет все к такой-то матери…

Девушка опасливо покосилась на неровный свет восковой свечки.

— А меня зовут Стикс, — хрипло заговорила она, — Только все равно это мало что значит.

— Отчего ж, — тетка уставилась на нее мертвым взглядом, — Стикс — река, дарующая беспамятство, забвение… злая река.

— Дело скорее в названии станции, — возразила ей девушка, — Старые спички – Old firesticks, как раз по последнему слогу.

— Дело в не том, отчего что пошло, — назидательно заявила хозяйка, — А как это понимать. А понимать уж можно как хочешь.

Бродяжка ей не ответила; ее сморил беспокойный, изнурительный сон.

 

Стикс проснулась за несколько часов до рассвета, от страшных, противоестественных звуков. Она с ужасом вслушивалась в хруст, бульканье, чавканье и молилась про себя, чтобы это был сон, наваждение измученного, больного мозга.

Отважившись приоткрыть глаза, она чуть не потеряла сознание от глубочайшего, кромешного страха, охватившего ее разум. На физическом уровне она ощутила, как безумие уничтожает последнюю возможность вернуться в мир реальных вещей из этого ожившего кошмара.

Тело ее вчерашней собеседницы было разорвано на куски и растащено по всей комнате, густая кровь медленно просачивалась сквозь половицы. В углу напротив того, в котором сидела девушка, зиял черный провал, который еще вчера был простой крысиной норой. Смутным силуэтом в проеме окна чернело продолговатое существо с недоразвитыми человеческими руками и маленькой, будто бы детской головой. Оно, сопя и давясь, грызло останки несчастной калеки, и в случайном свете проехавшего мимо автомобиля, девушка заметила отсоединенное от тела, с кровавым провалом рта и пустыми глазницами, лицо своей вчерашней хозяйки.

В тот момент мозг ее полностью отключился и та вторая, «злая» Стикс, что владела моторной памятью и бесконечным запасом ругательств, полностью взяла на себя контроль.

Двигаясь медленно и бесшумно, она отползла чуть в сторону, к бессознательно отмеченной вчера половице. Положившись на единственный шанс, Стикс с грохотом обрушила девичий локоть на переломившуюся от удара деревяшку (существо зашипело и подпрыгнуло на месте) и, просунув руку в образовавшуюся полость, лихорадочно зашарила там рукой. Что-то укусило ее за палец, и, выругавшись от боли, она нашарила там то, что обычно прятали от обысков жители неблагополучных районов Керридж-сити: сапомальный ствол.

Недокадавр уже метнулся в сторону девушки, когда она перекатилась на спину и надавила на курок выставив оружие прямо перед собой. Кривое, кустарное дуло разорвалось прямо перед хищно оскалившейся мордой. Перед тем, как ее искалеченные взрывом руки впечатало в пол, в красной вспышке девушка успела увидеть извивающееся, похожее на ласку, тело существа, чья голова превратилась в кровавое месиво. Через пару секунд оно затихло на полу, а Стикс истерично, страшно смеялась, прижав руки к груди.

В конце концов, она была бы никчемным копом, если б не умела превозмогать боль.

 

Когда открыли метро, она, с наспех перевязанными тряпьем руками, спустилась в знакомо-спасительную шахту и, с трудом ориентируясь в полноводном человеческом потоке, села на кольцевую ветку. Проехав пару раз по кругу, она наконец смогла сесть на освободившуюся скамейку и провалилась в мучительное забытье, стараясь не думать о чудовищных событиях прошлой ночи.

Руки нещадно болели, но все ее существо торжествовало, баюкая вновь обретенную память и самоидентификацию. Только бы вылечить разорванные пальцы, и тогда… Лишь одно ей не давало покоя: что-то в том зловещем послании самой себе, какая-то деталь, ускользнувшая от ее внимания… Ее истощенный разум не смог бы выразить это словами, но неотступное ощущение цикличности, неминуемого, закрученного в ленту Мёбиуса рока, бередило ее исстрадавшуюся душу. Сквозь полуопущенные ресницы она заметила в плотном людском массиве показавшегося знакомым ей старика-оборванца, но сон властная сила сна наконец отключила ее измученное сознание.

 

Первым, что ощутила девушка, были рев и качание, качание и рев.

Далее..

Жанр: Рассказ

от 16.03.2016 Рейтинг: 0

Поиски силы

Поиски силы! Шептания с солью

Осели на этих всевнемлющих скалах.

Солью вместе с пеплом остатки напева —

И срежу оскалы. То происки силы!

 

В поспешном обете воздвигнутых храмов

Трепещущий потрох я кину авгурам.

И сам поднимусь, пустотою наполнен,

С разверзнутым чревом и сердцем кровавым.

 

Солнечной ряжью оденутся горы.

Затем обернется рябина Луною.

Regina запляшет, царственность сброся

вымажет ночь пьяной краской данайцев!

 

О, ты не признаешь коленопреклонных!

Тебя нужно ведать, и ликом ты многа.

И, коль из одежды твоей — только синий,

То станет мой рот ярко-красной маскарой!

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 19.02.2016 Рейтинг: 0

Пожиратель рук

Каннуси был стар до безобразия, и ни сухой горный воздух, ни японская кровь уже не скрывали его возраст. Он был почти слеп, а в его крохотный храм глубоко в болотистых низинах так редко кто-нибудь забредал… Никто уже и не помнил, чье имя было написано на синтае, и кто построил покосившиеся тории. Но в окрестных деревнях нет-нет да вспоминали о полубезумном жреце и изредка помогали тому с уборкой и снедью. Старик платил им добрым словом да древними сказками, до которых был огромным охотником. Говорят, в его дряхлею-щей памяти намертво отпечатались «Кодзики» и «Мукаси Банаси», но знал ли он хотя б, кому служит? 
В ту холодную ночь он не признал в нежданном госте китайца, но ломаность языка не ускользнула от сморщенных ушей. Синто не терпит чужаков, но, когда жесткие руки иностранца ухватились за тряпку и отмыли от годовалой грязи прогнивший дощатый пол, дерзость оказалась благословлением. 
— Богам нужны люди, а людям нужна вода, — проскрипел каннуси, усаживая пришельца на циновку, — Позволь угостить тебя чаем, добрый человек. 
Чуть погодя, когда первые пиалки были осушены, иноземец заметил: 
— Это очень старый пуэр. Откуда у скромного бонзы китайский чай такой ценности? 
— Где ж там упомнить, господин? Годы не милуют никого, а память моя давным-давно перестала быть плодородным полем, превратилась в иссушенную равнину. Я доживаю свой век в месте, о котором почти ничего не знаю, но волею случая сохранил в угасающем разуме пару старинных баек. Не хочешь ли услышать одну из них? 
— Тебе повезло, старик, — рассмеялся гость, — Волею другого случая, отличного от твоего, я унаследовал удивительную способность узнавать по вкусу чая все, что видели или слышали его листы, своим любопытством не уступающие человеку. Сто лет пролежал он в горшке под землей, и сто историй я могу тебе расскзаать. 
Каннуси разволновался, прозрачные капли заблестели на серой щетке под изрытым ямами носом. 
— Я видел, как возносились и обращались в труху целые царства, видел рождение и смерть людей, чьи имена до сих пор гремят по всей Японии. Но никогда мне не доводилось услышать о столь занимательном даре. Кем были твои родители, путник? 
— Об этом я и поведу свой рассказ, — туманно ответил его собеседник, покачивая кружку в руках. 

— Давным-давно, в одном забытом ныне пригороде жил зажиточный прохиндей. Никто не знал, чем он зарабатывал себе на жизнь — поговаривали лишь, что тот возит какой-то удивительный чай из-за запретной границы. Так или иначе, он не работал, а лишь шлялся по кабакам да улицам красных фонарей. Один глаз у него был дурной: почерневший и сочащийся грязью, а другой всегда смотрел с хитростью и любопытством. У него был огромный рот, полный гнилых зубов, но как-то так получалось, что частенько этот рот целовал молоденьких крестьянок. Он держал в страхе всех, кто слышал о нем, но не давал ссуд и ни разу не запачкал руки чужой кровью. Таким он был, тот странный человек. 
Богатством своим он был обязан великому континентальному собрату Японии, но был до мозга костей сын императора, поэтому лишь за рубежом демонстрировал пренебрежение к родной стране, называл японцев за глаза карликами, «вадзинами», дома же костерил китайцев «баракуминами» и частенько разглагольствовал по едальням, как любит обжираться «грязными китайскими руками», имея в виду, что никогда не «моет» чай перед тем, как вкусить его, а пьет с первой заварки. Как-то раз судьба занесла в те места человека со смутным прошлым; он утверждал, что приходился внебрачным сыном китайскому послу, бродяжничал, был вроде как ронин… Ложь это, правда — неважно, но в том страннике было удивительно сильно патриотическое чувство к мнимой родине. По-японски он знал не очень хорошо, точнее, мало понимал, или отказывался понимать ход японской мысли. Как бы то ни было, когда он услышал заявление купца насчет пожирания рук, то впал в дикую ярость. Чуть было не разнес он скромное заведение, в котором состоялся подслушанный разговор, и лишь силами дюжих сборщиков риса смогли унять его безрассудный гнев. Все время, что его, с обнаженным клинком, оттаскивали от изрыгавшего оскорбленья торговца, тот ехидно посмеивался, да причмокивал, да рассуждал, как обсасывает отрубленные пальцы мнимых жертв — до того забавной показалась ему ошибка чужестранца. 
Смеяться ему пришлось недолго: в ту же ночь ронин, снедаемый жаждой мести, пробрался в его утлую лачугу и, не застав хозяина дома, проник в его выстланный соломой подвал. «Людоед» сгорбился над чем-то, отдаленно напоминавшим котелок для варки мяса. Ведомый праведным негодованием, китаец обрушил на него мощь вольного своего меча, и долго не останавливался, кромсая труп нечестивца... Поведением своим он был похож на того самурая, что в стародавние времена целую ночь сражался с лотосовым цветом... Наконец, подобрав какую-то головню, он запалил ее от ямного костерка и осветил окружавшие его горшки, ожидая увидеть груды смрадной и гниющей плоти... Но в тех сосудах покоились лишь листья хорошо знакомого воителю по родине своей чая: пуэра, что столетиями выращивали в Юннаньской провинции... В котелке же варился все тот же пуэр, по китайскому способу. Неизвестно, намеревался ли он совершить достойное самуря, коим он не был, сеппуку; на его беду, к мертвому торговцу в гости пришел друг его и местный знаток в чайных делах. Найдя искромсанное тело знакомца, тот пришел в неописуемый ужас, и помчался разносить весть по деревне... Когда вооруженные селяне ворвались в омраченное преступленьем жилище, тот ронин успел сбежать... 
— И что же, несравненнейший из рассказчиков, вы хотите сказать, что это и есть тот пуэр? — С некоторым даже отвращением потряс пиалой старик. 
— Увы, почтенный, это еще не конец истории. Тот ронин скрылся под защитой местного ками в болотистой, заросшей местности... Тот храм тогда процветал, и многие имели возможность увидеть, как работал презренным мойщиком полов при японском каннуси тот бывший ронин, обрив налысо голову в знак покорности и страдания. Не доводя до ведома императора, в деревеньке решили решить дело самосудом, усугубив позор убийцы, и потребовали у служителя местного бога выдать укрывающегося беглеца... Конечно, нет законов, по которым не-японец мог бы претендовать на защиту плоть от плоти местных ручьев великого, могучего божества... Но, говорят, были знаки, и что оно не хотело смерти пригля-нувшегося ему беглеца. Но тот каннуси был труслив и тщеславен, и боялся утерять расположение людей, а не богов. Как видно, ноне у него нет ни того, ни другого... 
Незнакомец встал, вытаскивая из-за пояса небольшой, острый топорик. Дряхлый жрец повалился на колени, сотрясая ветхие стены скорбными криками: 
— Неужто ты — от семени того чужеземца, которого те грязные свиньи силой заставили меня отдать? Не держи зла на этого жалкого старика, и лишь взгляни вокруг! Я претерпел позор, крах, даже мой ками проклял меня, его имя стерлось с синтая... Неужто ты так хочешь моей смерти? 
Ни капли сострадания не мелькнуло в сощуренных, кажущихся щелочками на маске тенгу-демона, глазах незнакомца. 
— Так уж вышло, что из тех «грязных свиней» вышел я — незаконнорожденный сын того ронина. Пока я рос и узнавал о своем прошлом, все, кто имел отношение к гибели отца, умерли. И лишь ты, дряхлый осколок минувших лет, выжил, чтобы я мог совершить ту месть, после которой мой родитель сможет воссоединиться с предками под гордым знаменем их, и лишь тогда продолжу и я свой род. Не для того ли сохраняли небеса душу в твоем дряхлом, немощном теле? 
Мощная судорога пробежала по телу старика, и он рухнул навзничь, держась за грудь. В момент великого страха жизнь покинула его слабое тело. 
Вместе со смертью собеседника будто б выдули из незнакомца последние остатки чувств. Одним глотком он осушил капли пуэра в чайнике и, подволакивая ноги, направился к выходу. 
В конце концов, он был лишь глашатаем чая, рассказывающим истории...

Далее..

Жанр: Рассказ

от 10.02.2016 Рейтинг: 1

Flagellate

Из пят наших лезут когти,
А из зеркал — проклятья,
Что дарит не чувство локтя,
Но нежность взаимоприятья.

Пятна алчущей плоти
Тонут в запретной гати.
Некому нас заколоти
И некому расстреляти.

От взрытой плетями кожи
Дым валит то к люду, то к зверю.
Спаси меня, господи Боже.
Прими меня, Люцифере.

И не забыться ведь нам
В рукотворных небесных недрах —
Ничего не видавшая ведьма
И священник без церкви в ребрах

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 3.02.2016 Рейтинг: 1

Литературный рейх

В стране с вечно меняющейся историей Каждый затянут в бондаж социальных пут Мы, ненавидя школу и институт, Дружно мечтаем быть спалёнными в крематории. Да и сожгли уже одного — а толку? Испачкавшись в человеко-угле, Мы молимся Мазохистичной игле И растворяемся — кто в наркотиках, кто в наколках. Лишь бедность судьбы как Исида верна, как тульпа — клейка; Нам осталось не так уж много, и, зная это, Мы вшиваем стальные нити в свои скелеты, Медленно обретаясь в символах литературного рейха.
Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 11.11.2015 Рейтинг: 0

Мертвые краски мне бросились в рыло

Мертвые краски мне бросились в рыло;
Бивни давно не рыхлят падалицу,
Хитрый закат полыхает лисицей...
Старый кабан; я не помню, что было.

Ноздри не тянут промозглую влагу,
С хриплым шипеньем дыханье погасло;
Пастью сочится горячее масло:
Дорожкой червивой бежит по оврагу.

Смерти звериной укор человечий
Будет уроком мне, Альгрейву-ярлу,
Не брать зверьих шкур у бродячего карлы,
В лунную ночь не вздевать их на плечи.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 18.10.2015 Рейтинг: 0

Люцидные сны

Люцидные сны, у судьбы — простуда,
От дыма тошнит, но приятность яда
Позволяет принять эту мерзость рядом.
Только б понять, как сбежать отсюда!

Двумерная жизнь потеряла грани.
Унижение становится мало-помалу
Не лишенным притягательности ритуалом.
Только б не спиться — а дальше глянем.

Сколько еще из заплеванного колодца
Слушать заунывные навий крики,
И когда это я успел стать безликим?
Эх, только б однажды не уколоться.

В размытых словах «хорошо» и «плохо».
Можно найти свой покой, и все же
Я так устал от собственной серой рожи...
Только б не грохнуть какую-нибудь дурёху.

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 12.10.2015 Рейтинг: 1

Чистота и лед обережной лентой

Чистота и лед обережной лентой
На тебя легли, — все еще ребенок, —
Ты была бы самой тихой из амазонок,
Моя милая, маленькая мисс Джентл.

Средь холодных высей бесцветного града,
В скорлупе не знавшей касаний кожи,
Из серой воды появилась — кто же?
Девица? Нимфа? Бабочка? Ореада?

Перед идолом нелюбви меркнут любые боги,
Ты — его жрица; вот и разгадка таин.
Осталось определиться, кто из нас будет Каин,
И от плоти чьей пойдут великаны в итоге.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 28.09.2015 Рейтинг: 1

За химерической красотой твоей

За химерической красотой твоей я вижу злые огни.
Мы соединились под фатумом химической — но любви.
Отрезав лицо офаниму, пришила к своим щекам;
Вырвав очи у сфинкса, посадила в глазницы свои.

Твоя слюна, как осиный яд, вызывает дурманный сон,
Чудовищно-нежный язык мне в глотку вбивает стон.
И, когда наслаждение жжет твое тело-храм,
Ты ламией чуткой сжимаешь меня кругами — со всех сторон.

Сквозь звериную ласку твою видны и печаль, и страх.
Мне нравится, когда кошкою ты спишь на моих руках.
Тихо выскользнув из объятий цепких оконных рам,
Ты будешь играть с наядами в мертвенно-лунных морях.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 6.09.2015 Рейтинг: 0

Убийство — намерение насладиться

Убийство — намерение насладиться
Плотью опричного человека,
Буде то женщина, или птица;
Мужчина желает их век от века.

Сегодня консервированная жестокость,
Смешайся она с гашишным дымом,
Заставляет их резать — будь то кость,
Или тело трепещущее любимой.

Остается блуждать по собственному сознанию
Под влажный шепот буксующих в мясе дрелей,
Кто остановит их, когда заранее
Обезглавлены последние капители?

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 24.08.2015 Рейтинг: 2

В этом городе все боятся любить друг друга

В этом городе все боятся любить друг друга,
А красота — в плотной взвеси с холодом.
Инвалидность сердец бесноплещется, словно вьюга,
Иссушая страсти того, что должно быть молодо.

Невесомым Гипносом эры оборванных нитей
Инсомния режет мозги — за акром акр.
И, кучкой спутников по глазной орбите,
Ползет Безвселенница — наш новый симулякр.

Мы живем на земле, где одна бессловесная схизма
Ревущим клеймом выжигает губительный свой аспект,
Возвещая поколение животного магнетизма
Также и поколением Дисконнект.

Далее..

Жанр: Городская лирика

от 11.08.2015 Рейтинг: 2

Дело о коричневой шлюхе

Лейтенант Элберт с трудом пробирался сквозь иссушенные, трущобные улочки на служебном автомобиле. Вокруг было много мусора и детей — обе эти массы воняли одинаково скверно. Старый клаксон надрывался дуэтом с полицейской сиреной, но толку от этого было мало. Когда-то он выходил из машины и вручную перетаскивал спившихся, спящих и мертвых доходяг, освобождая дорогу. Сейчас он просто переезжал их, если те не подавали признаков жизни. Его мозг привычно отфильтровывал ощущения мягкого переваливания, когда колеса сминали под собой человеческие тела. Как всегда, он старался думать только о предстоящей работе.

Через спущенные стекла в салон проникало нестерпимое зловоние: земля в этом районе была покрыта тонким слоем зелено-коричневой воды: последствие стародавнего прорыва канализации. Элберт молился про себя, чтобы ополоумевшим местным жителям не пришло в голову напасть на «фараонов»: в таком случае придется газовать и мчаться напролом — прямо по трупам, вперемешку с дерьмом и грязью.

На заднем сидении сидел тот, кто был причиной открытых окон, хотя лично лейтенант не знал, какая из двух зол меньшая. Субтильный молодой человек с тонким, артистичным лицом, сейчас искривленным извиняющейся улыбкой. Санинспектор, зараженный зловонными грибными спорами и потому чувствующий изменения в людских организмах. Полицейский уже сталкивался с ним в поле, и впечатление он оставил самое положительное. По крайней мере, он не позволял обиде и горечи за собственное уродство изрыгать ругательства своими устами. Элберт с высоты пятидесяти с лишним лет чувствовал отеческую ответственность и про себя жалел парня. Поэтому он чуть ли не насильно пожал его спрятанную в перчатке руку, когда тот представился Майклом и с натянутой дружелюбностью сообщил копу, что их отправили на дело.

— Когда-нибудь видели кадавра? — подал голос он, будто почувствовав мысли напарника.

Лейтенант ответил не сразу: разбитое шоссе без предупреждения уткнулось в очередные бетонные руины, и он медленно, миллиметр за миллиметром разворачивал автомобиль.

— Нет, ни разу, — наконец собрался с мыслями Элберт, выведя машину на относительно ровный участок, — Только стрелял.

— Как так? — вежливо удивился его собеседник.

— Вел заградительный огонь, — пояснил полицейский, — То мелочь была, недоделка. Операцию провели с помпой; тогда наш департамент не был столь… могущественен.

— Тогда почему вы ушли из отдела нравов — на низкооплачиваемый, опасный пост?

Мужчина раздраженно поскреб серебрящуюся в рассеянном свете щетину. В голосе юноши ему послышалось пренебрежительное любопытство, и он в очередной раз напомнил себе, что инспекторы не считают людей себе ровней. Это была болезненная гордость прокаженных, и бороться с подобным явлением было не в его, Элберта, власти.

Так что он просто замолк на весь остаток пути.

 

Завалившаяся деревянная хибара была уже оцеплена полицейскими силами. Скучающий лысенький полковник лишь сухо кивнул новоприбывшим. Ситуация была рутинной, и Элберт знал, что увидит внутри. Знал и готовился к схватке.

Майкл держал голову неестественно низко и явно старался ступать как можно осторожнее. «Чувствуете что-нибудь?» — заставил себя проявить участие его напарник. «Мы в трущобах, лейтенант», — прошептал юноша из-под своего капюшона, — «Здесь размыто само понятие человечности».

По мере того, как они приближались к месту преступления, мужчине становилось все хуже. В молодости они с приятелями из отдела нравов частенько громили бордели, и кто-то из бедноты мог бы даже назвать его головорезом. Но правда была в том, что трупов Элберт не любил. В нем не было той циничности патологоанатома, или рассудительной трепетности мастера, что позволяли им абстрагироваться от сути происходящего. Со всей ясностью, на которую был способен его крепкий, средних способностей ум, он видел перед собой очередную череду несбывшихся мечт, нереализованных мыслей, несовершённых касаний… Впрочем, было и кое-что еще.

Казавшаяся крохотной снаружи, внутри лачуга была еще меньше. Под толщиной стен и плотным слоем грязного рванья, выполнявшего роль теплоизолятора, скрывалась тесная, прокопченная комнатка. Внимание детектива привлек изорванный, цветастый плакат с надписью «Miss Carriage City 19…» Коп усмехнулся про себя. Такая игра слов его совершеннейшим образом устраивала. Уродливый, бледный и по самой своей сути нелепый: это и впрямь был город-выкидыш, в котором они жили.

В и без того душной каморке было не протолкнуться: повсюду сидели, словно сутулые личинки, эксперты-криминалисты, сосредоточенно что-то вынюхивавшие. Элеберт натянул на дрожащие руки неприятно-липкие резиновые перчатки и сдернул пропитанное красным покрывало с небольшой кучки плоти в углу.

Это была девушка, совершенно обнаженная; ее тело было в нескольких местах грубо прибито к дощатой стене огромными ржавыми гвоздями. Похоже, над ней успело поработать тление: кожа была внушающего отвращение бурого оттенка: органического, напоминающего о…

Элберт громко выругался и брезгливо отдернул руку. Из-под неподвижного тела живым ковром хлынули тараканы, и полицейский принялся остервенело топтать их тяжелыми армейскими сапогами. Окружающие по мере сил игнорировали сцену, а штабной фотограф невозмутимо вклинился между бесновавшимся лейтенантом и трупом, и начал брать крупные планы на свой «Полароид». Камера выплевывала картинки одну за одной, а Майкл спокойно записывал протокол, оглашая его вслух:

— Женщина, приблизительно двадцати лет. Первичные и вторичные половые признаки вырезаны, тело изувечено, подвергнуто изменениям. На голове — инсектоидные усики, цвет кожного покрова изменен, привлекает насекомых…

Элберт, чувствуя, как струйки пота стекают под выглаженный воротник, наклонился и подобрал одну из фотокарточек — на которой была изображена увенчанная антеннками голова жертвы.

— Похоже на работу хозяев, — глубокомысленно изрек он.

Майкл покачал головой, не отрываясь от записей.

— Тараканий геном существует в трущобных обитателях с незапамятных времен. Если вы о мутации, то здесь речь идет о нескольких поколениях, и это скорее преступление… мира, чем человека.

— А если не о мутации? — полицейский чувствовал, что отдает инициативу, но ему хотелось послушать рассуждения молодого человека.

— В таком случае, это может быть все, что угодно — от каннибала-эротоманьяка до серийного убийцы. Не могу назвать вещи, чаще встречающейся в этом районе города, чем изуродованный женский труп.

Лейтенант недоверчиво хмыкнул. Здоровый цинизм позволяет трезво смотреть на вещи, но в случае с Майклом это был старательно взрощенный нигилизм. Который оставался таким же бегством от реальности, как если бы он сейчас нежно гладил волосы погибшей.

В работе следователя такие качества лишь мешали.

Полицейский наклонился поближе к развратно-беспомощно раздвинутым ногам жертвы. Ее половые органы были не просто вырезаны — выскоблены дочиста, и срез до сих пор гладко блестел там, где еще сохранились ткани. Санинспектор искоса наблюдал за его действиями.

— Городские каннибалы обычно едят сырое мясо. Здесь явно было применено медицинское оборудование.

— Дюбели, которыми эта малышка прибита к полу, вы тоже к нему отнесете?

— Возможно, с ней что-то делали…

— Послушайте, Элберт, мы сейчас в самой зловонной клоаке Кэрридж-сити. Девушка жила одна, безоружная и беспомощная. Ее изуродовали, приковали и бросили, стоило ей умереть. Мастер не стал бы оставлять тело — просто скормил бы его кадаврам. Или переработал бы на биомассу. Мало ли, что эти чокнутые хирурги могут сделать с сорока килограммами человеческой плоти? Скинуть это дело убойному отделу и все…

— Кто сообщил о находке? — прервал юношу коп.

— Местный… шериф, не знаю, как это назвать, — после неохотной паузы сказал тот, — Он обходит все жилища где-то раз в месяц.

— Могу поспорить, что он не стесняется принимать добровольные денежные подарки от благодарных подопечных, — хмуро пробурчал мужчина.

— А то как же, — сухо хохотнул Майкл, — Такие князьки живут за счет податей, а чуть запахло жареным — сразу бегут плакаться властям. Впрочем, для местных то, что на них обратили внимание из внутреннего города — уже нечто за гранью фантастики, так что, можно сказать, патронажную функцию они выполняют.

Полицейская сошка вокруг уже начала зло переглядываться. Напарники не блистали профессионализмом, разговаривали на отвлеченные темы и явно не собирались в ближайшее время отпускать их домой. Большинству из них было попросту страшно находиться в гетто.

Майкл, явно получавший удовольствие от чужого бешенства, нарочито-неторопливо заносил в протокол мелкие детали с места происшествия. Элберт не стал ему мешать, используя полученное время, чтобы выбрать еще несколько фотокарточек из разбросанных по полу. В его седеющей голове медленно рождался план расследования, и вместе с ним — предчувствие, что это будет его последнее дело.

 

— Зачем вам эти фотографии? — спросил санинспектор на обратном пути в город.

На Кэрридж-сити медленно опускались сумерки, и трущобные улицы заполнялись вышедшими на промысел мастерами сомнительных ремесел. Полицейский автомобиль на родной территории явно раззадоривал их кровожадный пыл, и лейтенант опасался, что придется пустить свой антикварный люгер в ход. Как говорилось выше, трупы он не любил, и множить их не стремился.

— У меня есть брат, он из трущобных, — решился на откровенность коп, когда они выехали наконец на трассу, ведущую к внутренним районам. Он не знал, что толкнуло его вернуться к завершенному, вроде бы, разговору: просто чувствовал необходимость поделиться, — Местные зовут его Дэнни, и он… знамение, что ли, что делом занялась полиция. Я использую его как информатора, но он одновременно и предупреждение, и гарант безопасности. По роду деятельности Дэнни… осведомлен о некоторых делах преступного мира, и…

— Проще говоря, — с улыбкой в голосе перебил Майкл, — Он знает каждую шлюху в городе.

Элберт сначала нахмурился, но не выдержал и расхохотался.

— Да, можно и так сказать, — согласился он, — Так сказать будет проще.

 

На следующий день представитель от группировки под названием «Мастера» официально заявил о непричастности организации к убийству девушки и пообещал оказать всяческую поддержку полиции в поимке ренегата. Фурор, который произвело это событие в департаменте, словами описать невозможно. Впервые крупное объединение хирургов согласилось сотрудничать с властями, но Элберт встретил новость без энтузиазма. По его мнению, такой поворот дел мог означать только одно: крупнейшая в стране организация ученых-отступников наконец достигла того уровня централизации и сплоченности, что находит в себе силы на равных разговаривать с таким могущественным органом, как столичная полиция. Отсюда для них было два пути: легализация и терроризм, и пока что это был шаг на пути к первому.

От Мастеров же блюстители закона узнали о том, что, по их сведениям, главный канал «женских частей» идет через бордель «Медовый улей», находящийся в выселках, но имеющий за собой репутацию крупного предприятия. Подмазанные полицейские из отдела нравов, которых подобный сюрприз застал врасплох, встретили неожиданную поддержку со стороны саниспекции, которая заявила, что сотрудничать с хозяевами — преступление, и почти добилось задержки посла и его допроса по всей строгости закона. В развернувшейся баталии маленький, сухонький человечек с внешностью жителя Архипелага лишь умиротворенно жмурил маленькие глазки и явно наслаждался неразберихой. Его огромные, костистые, желтые руки, безошибочно выдававшие хирурга и бывшие замечательно диспропорциональными внешности, мирно покоились на коленях.

В тот день Элберт ушел с рабочего места в офисе, не дождавшись разрешения конфликта. Он хотел было взять служебный автомобиль, но разглядел маячившего на парковке Майкла. Тот явно его ждал, и энергично замахал замотанной рукой, как только завидел лейтенанта. Мужчине, раздраженного потной духотой кабинетных споров, меньше всего хотелось менять их на споры другого, грибного плана, но отступать было некуда. Состроив благожелательную мину, он направился к напарнику.

— Я так и думал, что вы наверно отправитесь проверять бордель, — в лоб сказал молодой человек после обмена приветствиями, — И я бы хотел предупредить вас против этого. Мастера сделали свой ход, но расследованию не помочь даже этим. Послушайте, что я скажу: замешана санинспекиция. Дело спустят на тормозах. Вам не стоит в это впутываться, если хотите дожить до отставки.

— Знаете, Майкл, — обескуражено ответил ему полицейский, — Не лезли бы вы в то, как я провожу внерабочее время.

— Но на парковку вы отправились служебную, — едко заметил инспектор.

— С чего вы вообще взяли, что я собираюсь что-то делать? — не выдержал коп, — Меньше всего мне надо подставлять свою задницу, да и ради чего? Коричневой шлюхи?

— Можно и так сказать, — прошипел парень, — Из вашего комплекса вины, из внутреннего благородства, смешанного с жаждой перемен.

— Да что ты несешь? — грубо, гневно окрикнул его мужчина.

— Как же, — по-змеиному подался вперед Майкл, — Тогда, в отделе нравов. Во время ваших веселых погромов, вы перешли черту, застрелили проститутку. Вот вас и сослали в мелкий, еще только развивавшийся департамент, борющийся с неизвестной опасностью. Но в душе вы парень добрый, хоть и неуравновешенный. Таким вообще не место в полиции. И сейчас вы помчитесь искупать свою вину… Мнимую, несуществующую вину перед мертвой путаной, и тем самым обречете себя на погибель.

— Тебе-то какое дело? — оглушенно пробормотал Элберт.

— Как я уже говорил, — он слегка оттянул капюшон и впился взглядом в глаза собеседника, — Санинспекция имеет в «Улье» свой интерес. То, что вы там увидите, настолько мерзко, пошло и бесчеловечно, что наши тела ищеек не реагируют на подобные… изменения. И даже глава Мастеров хочет избавиться от этой язвы, исходя из своих сумасшедших, явно аморальных принципов. Маленький человек вроде вас будет растерт в порошок этими шестеренками.

— Ты плохо предвидишь будущее, — сделал над собой усилие полицейский, — И тем более плохо провоцируешь на откровенность. Да, ты откопал мое дело, протоколы расследования, но что с того? Все, чего я сейчас хочу — спокойно вернуться домой и провести вечер перед телевизором.

— В таком случае, — Майкл изобразил почтительный полупоклон, — Спокойной ночи, лейтенант Элберт.

 

Припарковавшись у «Медового улья», коп не сразу вышел из автомобиля. Какое-то время он прислушивался, пробовал обстановку на вкус. Чувство опасности пульсировало в его теле, и время от времени он лихорадочно ощупывал кобуру, пытаясь найти уверенность в оружии. Происходящее напоминало сон, и он недоумевал, зачем вообще приехал к дому терпимости в столь поздний час.

«Узнать, с чем мы боремся», — услужливо напомнила память, — «Понять, кого трахают инспекторы в перерывах между ссыланием людей в медицинские корпуса» Было и еще кое-что, но лейтенант отказывался признаваться себе в отвратительной правоте напарника.

В последний раз ощутив ребристое касание рукоятки, Элберт собрался с мыслями и направился к гостеприимно мигающему огнями борделю.

За столом его гостеприимно приветствовал клерк, как бы невзначай придвинувший альбом с девушками поближе. Внутренне содрогаясь от отвращения, мужчина взял и со скучающим видом его пролистал, словно меню в кафетерии. Через некоторое время к нему подошел скромно одетый человечек с властными манерами и учтиво, с достоинством спросил у мужчины, не определился ли он.

— Я слышал, — заговорщески шепнул полицейский, старясь не переиграть, — Что вы предлагаете и более… экстремальные услуги.

— Что вы, — изобразил негодование тот, — Никакими мерзостями мы тут не занимаемся. Приличное заведение, прошедшее проверку качества и…

— Да ладно вам, — пошел ва-банк полицейский, — Мне друзья из департамента рассказывали. К чему нам ссориться, милейший? Я же вам жизнь свою вместе с деньгами предлагаю. Захотите ведь — вовек не отмоюсь. Будем же друзьями. Мне нужно… испытать это, понимаете? Иначе никак.

В сутенере явно боролись тщеславие, жадность и подозрительность. В Элберте чувствовалась выправка, и это говорило явно не в его пользу как поверенного в тайны борделя. С другой стороны, в руках предприятия оказывалась еще одна ниточка давления на соответствующие органы, да и… к чему было собирать девчонок, если ими никто не пользуется?

— Хорошо. Давайте деньги, — резко распорядился он, — Надеюсь, вы знаете, чего хотите. Сумасшедший вы мой ублюдок, — Фамильярно улыбнулся сутенер.

Подавив желание раскроить ему морду, Элберт протянул две купюры крупного номинала. Это была половина месячного оклада, но ему было все равно; он как на плаху взбирался.

Его собеседник все еще сомневался, плату взял неохотно. Вздохнув и помявшись, он подхватил мужчину под локоть и повел по лестнице наверх.

Лейтенант тупо, отвлеченно гадал про себя: что ему сейчас предложат? В отделе нравов он видел всякое, и сердце его успело порядком огрубеть. Он жил в мире, где насиловали десятилетних девчонок, вырывали людям зубы и относились к ним в соответствии с длиной их языка. Лишь однажды он потерял над собой контроль, но такое…

Они миновали этаж, с которого раздавались сладострастные стоны и поднялись к самому чердаку. Там стояла оглушительная тишина, двери были обиты железом. Волнение подкатывало к самому горлу, но лицом Элберт старался изобразить радостное, похотливое нетерпение. В итоге после взгляда на его прыгающие, искривленные в улыбке губы, даже многоопытный сутенер как-то от него отстранился.

— Я зайду через час, — шепнул он, — Если пожелаете продолжить…

Мягкой рукой он вложил в грубую ладонь полицейского ключ и неслышно удалился. Лейтенант тупо уставился на массивную дверь и дрожащими руками отпер замок.

Войдя, он с трудом подавил рвотный позыв. Зрачки его расшились, дыхание осеклось — горло сжал спазм. На кровати лежало огромное, чудовищное насекомое с грубо вживленными женскими прелестями и неким подобием человеческого лица. Оно обернулось к своему «клиенту», и раздвинуло губы-лепестки в отвратительном подобии улыбки. В черном ротовом проеме копошились крохотные языки.

— Рейчер, — пробулькало оно, — Ты сделаешь деток?

Откуда-то из-за хитинистой спины существа выдвинулся квадратный полупрозрачный футляр. Внутри толкалось, взбугривая эластичную поверхность, крупное, с кошку размером, потомство проститутки.

В голове Элберта смешалось прошлое и настоящее. Как наяву он вновь увидел, как, полупьяный, влетает в укромную каморку в дальнем уголке борделя. И как там на него с потолка прыгает такое же нелепое, непостижимое существо, служащее постыдным сексуальным утехам.

«Они не делают кадавров из людей», — понял лейтенант, — «Они берут насекомых и лишь слегка их очеловечивают. Такое даже для мастеров — непостижимое надругательство над природой, но инспекторы находят в этом единственный способ удовлетворить вполне тривиальную похоть. Отвечающий их извращенному понятию гордости, не позволяющему заняться зоофилией».

Тараканоподобная шлюха придвинулась ближе, протянув к человеку щетинистые лапки. Вырванный из панических раздумий, Элберт с криком отвращения отстранился от существа, расчехляя оружие. «Рейчер» тупо уставилась на пистолет, явно не понимая, что это, но чуя насекомым инстинктом выживания, что эта штука несет ей смерть.

— Деток, — засуетилось существо, запутавшись в покрывалах. Оно явно не было предназначено для свободного помещения и сейчас, словно черепаха, пыталось перевернуться и убежать, — Рейчер лишь хочет деток!

Элберт смотрел  на бесновавшееся насекомое с чувством отстраненной предопределенности происходящего. Вспомнив понимающую, змеиную улыбку Майкла, он сжал зубы в бессильной злобе, прицелился в искривленное страхом человеческое лицо на грубых стежках, и нажал на курок.

Голова существа взорвалась, разбрызгивая какую-то грязь. Оно принялось дергаться в совершенно бессмысленном, хаотичном танце, встало наконец на ноги и понеслось прямо к выходу. Полицейского тошнило от омерзения, и он открыл беспорядочную стрельбу, желая только одного: чтобы этот осколок противоестественной жизни упокоился раз и навсегда. Источая отвратительную желто-серую массу, труп проституки замер, лишь когда коп всадил в нее всю обойму. Ее «детки» в прозрачном чехле продолжали свою бессмысленную толкотню, будто и не заметив смерти матери. Снизу уже доносился топот людских ног: вооруженные обрезами, показались громилы-секьюрити.

Элберт тупо наблюдал за их приближением. Чувствуя себя ягненком на непостижимом его овечьему разуму заклании, он нацелил разряженный пистолет на приближающихся головорезов, и не сразу почувствовал, как дробь разрывает его внутренние органы, волоча его по полу, выдавливая жизнь вместе с последним, полным боли криком, вырвавшимся из его сведенной судорогой глотки.

Далее..

Жанр: Хоррор

от 19.05.2015 Рейтинг: 1

Мы убили Кесаря

Мы убили Кесаря, разлив наполненность его вен,
Ей я помазал тебя на царствование сей землей,
И ты покрылась златом, обратившись в пчелиный рой,
Так что мне пришлось сдаться в твой жгучий плен.

Тобой спетые песни разрезают сердце мне на мосты,
Я за женской рифмой вижу женскую же печаль.
Меж парчой и рогожей ты выбрала лютую сталь,
Так что причины смерти моей довольно просты.

Оглянувшись, я вижу весь наш короткий путь.
Мы прошли лишь подземку меж летом и зимней весной,
Только, выбравшись, я уже не попутчик твой,
Так что этой ночью мне, скорее всего, не уснуть.

Разогнавшись на скользкой дороге, я рухну в слепую высь.
В этом танце-игре ты верно подметила суть:
Распластавшись на мысли, мы забрались друг другу в грудь,
Так что, в конце концов, друг другу же и сдались.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 26.04.2015 Рейтинг: 2

Ты так красива, когда низвергаешь меня в бездну ада

Ты так красива, когда низвергаешь меня в бездну ада;
Я не могу не воспеть тебя в твоей инфернальной мощи.
Так было и есть: я твой Duir, ты моя Eadha,
Так будет и впредь, пока ветр не сольет наши мощи.

Ты льва обращаешь в змею — пускай, коль тебе так дороже.
Своей бесспорной властью ты подобна Раав и Манои.
Я лишь спрошу тебя: «В парче, или в рогоже?»
Но ты выберешь третье, и поступишь так с каждой игрою.

Мы раскололи друг друга; теперь мы вроде как квиты,
Но я помню: тогда, в расплавленном свете планет
Мы грели друг друга под тенью домов-сталагмитов
И лепетали бессмысленный, милый бред.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 23.04.2015 Рейтинг: 2
Нужен соавтор

Танец цветов

За расплавленным воздухом — обещание вечного сна
Тихо поля текут, прячутся в дымке грез, легкой рукой крадя тоненький голос твой
Странной дорогой идя, в коридоре обманчивых грез
Что тебе видится? О чем ты тревожишься? Если неведомый кто-то поглотит жизнь?
 
Возвращаясь к теплой земле, без тени жалости в твердых шагах
Угрюмый, мрачный, кровавый закат ложится потусторонней дугой
 
Расскажи мне о снах, витая в тревожных осенних дождях,
Что ты видишь во всей горделивой красе вновь головы к небу тянущих подсолнухов?
Излучает сияние звезд, взрывает весной мириады цветов
Ушедшая вдаль, к чистому свету — за белым зонтом кто прячется от тебя?

 

Желтым небо горит, и бутоны трясутся, крича.
Что тебе надобно? Что уже отнято? Здесь уже ничего тебе на поживу нет.

 

Ввысь возносится пыль лепестков, дурманом нежным дразня облака,
На смену мрачным полутеням приходит непобедимая ночь.

Далее..

Жанр: Поэтический перевод

от 19.04.2015 Рейтинг: 2

Трисмегист тревел

Вы найдете наш офис недалеко от адвентистских тарелок, католических труб, куполов православия и синтоистских тории. Агентство «Трисмегист тревел» обеспечивает перевозку и охрану всего, что относится к почитанию обожествляемых сущностей. Мы не самая крупная организация в мире, но все же довольно влиятельная. И дело не только в том, что далеко не каждый может себе позволить наши услуги, или в цифрах на банковском счете. В эпоху информации мы осведомлены обо всех передвижениях сект, церквей, храмов и капищ, заполнивших Голубую планету. Вот почему каждый наш сотрудник проходит тщательнейшую проверку. Соль в том, что никто из нас не может верить во что-либо, кроме компании.
Я до сих пор не понимаю, как мне удалось проскользнуть. Я обошел все капканы, перемахнул за флажки. Ни тесты, ни собеседования, ни этот проклятый детектор лжи не смогли выявить во мне искреннюю и горячую преданность ряду божеств, почитаемых моей общиной. И, надо сказать, с тех пор, как Святослав Арамеев начал работать в «Тригесмист тревел», дела у Истинной ложи славянской пошли в гору. Неоязыческим церквям легко маскировать свои действия спонтанными всплесками нелюбви молодежи к насаживанию христианства, и Ложа не вызвала подозрений. 
Моим первым крупным заказом стало «турне» мощей пророка Ильи от села Троице-Сельцы под Москвой до городка Бари на юге Италии. Все торжественное шествие иссохшей кисти к Адриатическому морю было необходимо лишь в качестве пышной прелюдии к основному действу: двойному богослужению в базилике Николая Чудотворца. Такое событие планировалось революцией в мире христианства, тем паче, что подобную изощренность проявляла одна из самых закостенелых церковных организаций. Вместе с тем, все понимали, что неуклонно слабеющему православию нужно быть шире и привлекательней. Такой ход был лишь тщательно подготовленной неожиданностью — вялой и предсказуемой.
Должен отметить, что славянские язычники в большинстве своем — мирные и терпимые люди. Мы никогда не наступим ни на чье горло, и дадим напиться любому страждущему из наших источников. Но высокопреставленнейших волхвов взбесил пророк Илья. Этот полугрек-выскочка, сорвавший громовой венец с окровавленного чела Перуна, пока тот гиб в огне воинствующего Владимира. Нам хотелось действовать: рвать с корнем хрюсовскую заразу, жечь алтари с такой же неумолимой жестокостью, что толкала витязей, еще вчера кропивших медом золотые усы Громовержца, свергать священных идолов с Киевских холмов. Окрыленные недавним успехом, мы сказали себе: «Вот наше время. Пора идти войной на войну».

У белой церкви с башенкой меня встретил ничем не примечательный господин во фланелевых шортах и длинной офисной рубашке, уживавшихся друг с другом примерно так же, как и огромные мясистые губы и продолговатый нос с прожилками на потемневшем от жары и алкоголя лице. Он извинился за нелепый вид, представился куратором и «инспектором по христианству», упомянул отсутствие сезонной одежды и с завидным упорством тряс мою руку. В этом мужчине быстро обнаружилась та особая привлекательность от отвращения, которая свойственна харизматичным нищим и элегантным босякам. Он распространял вокруг себя убаюкивающие чары простачества, но это и заставило меня неестественным образом напрячься. Таким он был, этот  Шведов.
Путешествие пророческой кисти быстро стало для меня мукой. Поначалу инспектор не отходил от меня ни на шаг, но, видя, как тяжело мне дается работа, быстро потерял ко мне интерес. Вместо слежки он строчил в засаленном блокнотике, что-то пил из мутных бутылок и много спал, часто и влажно икая во сне. В моем же сознании смешались города и веси, но везде — монотонный гул священника, ненавистный запах курений и православная свечка, жгущая руки. «Если б не ради Них!» — думал я, — «Если б  не ради Первобогов, нянчивших Русь в могучих и нежных руках!» Всматриваясь в мертвые глаза фресок и мантикор, охраняющих алтарные своды, я вспоминал: «Человек рожден грешным» и трепетал от гнева и возмущения.
В автобусе до Бара, порта Черногории, откуда мы отправлялись в Бари, Шведов неожиданно спросил меня: почему все обращаются к нам? Ведь у христианской-то церкви достаточно и могущества, и финансов, чтобы снарядить целую армию для охраны своих святынь. И сам же ответил, бессмысленно теребя обгрызенный карандаш. Пояснил, что все — чтобы снять с себя ответственность за пропажу. Чтобы обвинить бестолковых наемников в небрежности, а после – люто и с наслаждением казнить на усладу беснующегося народа. «Всем ведь насрать на этот сморщенный кусок дерьма», — цинично выругался куратор, пнув неприметный чемоданчик, в котором ждала своего часа реликвия. Внутренне я спокойно, как сумел, с ним согласился, но тревожный колокольчик вновь и вновь трезвонил в моей голове.
Это потом я буду долго стоять на набережной в Бари с сандаловым гробиком в руках, пока наш паром отходит обратно в Бар. Отняв слезящиеся глаза от солнца, я пройду по деревянному пирсу к самому краю и на глазах у равнодушных рыбаков зашвырну останки Ильи в Адриатическое море, распугав чаек, покачивавшихся на волнах. Потом я до поздней ночи буду гулять по перепутанному клубку улиц такой непостоянной Италии, где бутики и салоны соседствуют с ватагами беспризорников и безногими нищими. Глубоко за полночь я, лежа в отеле, услышу как шумно ворвется в свой номер Шведов в компании гулящих девиц. А на следующий день очнусь с дикой режущей болью в затылке от потоков соленой воды, льющих мне на лицо. Напротив меня встанет Шведов в рубашке с закатанными рукавами, сжимая в бледных руках топор. Он будет мямлить про политику «Трисмегист тревел», новичков-консервы и то, что всем насрать, что целовать через марлю. В конце концов, он, не выдавив прощения, разъярится и прикончит меня, чтобы отрубить мою кисть.
И лишь в последний момент, за мгновение до того, как я услышу последний в моей жизни хруст, колокольчик звякнет в последний раз...
Какая горькая ирония в том, что я, мученик собственной веры, вместо славного погребения огнем, обречен на медленное гниение рядом с куском ненавистного мне лжепророка!

Далее..

Жанр: Рассказ

от 1.04.2015 Рейтинг: 2

Вальс

Гвоздик не была удивлена, увидев во главе стола ребенка. Токсичный воздух и вода, получаемая из отходов, многих оставили в клетках детских тел. Важнее было то, с какой жесткостью и самообладанием смотрели его миндалевидные карие глаза. Черная оправа очков резко выделялась на его мелово-бледном лице.
— Меня зовут Уолтз, — хрипло прошептал он, проникая своим увядающим голосом в каждый уголок темного помещения.
«Borutzu», — пробормотал под нос сидящий неподалеку мужчина: на полузабытом наречии восточных архипелагов.
«Какой же вальс ты станцуешь со мной?» — мысленно отпустила унылую шутку женщина. Вести о том, что санинспекция прикрыла «Гвоздичку» не могла не достигнуть ушей мастеров, и ей до сверботы в носу было любопытно, насколько они боялись мести.
Впрочем, первое ее впечатление от мастера над мастерами было даже не положительным, но настораживающим. Этот, пожалуй, мог и сдать ее властям, узнав о заданной Анжело взбучке.
Гвоздик, ведомая безошибочным чутьем вечного беглеца, начала подчищать хвосты заранее, но не бросала кафе до последнего — всегда есть надежда на лучшее. В окрестностях стали пропадать бродячие животные, и на улицах уже подолгу не слышали собачьего воя. Это могло означать что угодно, но чаще всего бездомными тварями промышляли сбежавшие кадавры. Гвоздик была без понятия, кто оказался настолько туп, что его перехитрило собственное безмозглое творение; просто на этот раз «Гвоздичка» оказалась под пристальным вниманием инспекторов.
Санитары никогда не страдали избыточным чувством такта: когда вонючий, поросший грибами чистильщик ввалился в кафе, посетителей как ветром сдуло. После подобной «рекламы» в любом случае можно было бы прощаться с заведением.
Споры, которыми были заражены тела правительственных ищеек, чутко реагируют на любое вторжение в человеческий организм, поскольку сами ему чужеродны. При этом санитары начинают весело светиться и испытывают сильную головную боль. Разумеется, при встрече со слегка «модифицированной» хозяйкой, инспектора перекосило, и, хотя Гвоздик и смогла отбрехаться, упирая на железную пластину в позвоночнике, ей была насильно всучена повестка в медицинский центр для обследования.

Собрание началось с переклички, затем были произнесены слова какого-то идиотского обета. Все поочередно хвастали о своих успехах (пустое бахвальство) — и Гвоздик с председателем были единственными, кто большей частью молчал.
Всех, кто пытался завести с ней разговор, или просто встречался глазами, хирург одаряла тяжелым взглядом из-под набухших век, и вскоре на нее перестали обращать внимание.
Уолтз внимательно слушал выступающих, иногда сдержанно хвалил и так же умеренно порицал, но по делу от него не было слышно ни слова. Он был верхушкой этой нелепой организации, но Гвоздик не могла понять, чего он стоил вне бумажек и мелких интриг, там, где ему должно было быть: за хирургическим столом.
Когда собрание (к тому времени уже изрядно напоминавшее детский утренник) подошло к концу, и толпа рассосалась, Уолтз остался за столом. Гвоздик тоже не торопилась уходить, и вскоре они остались вдвоем — не считая нескольких оживленно общающихся кучек по сторонам.
Парень упорно отказывался замечать свою визави, рассеянным взглядом уставившись в охватившую зал темноту.
— Полагаю, ты обо мне наслышан, — не выдержала женщина, со скрежетом отодвинувшая свой стул и подошедшая к председательскому креслу. По мере того, как она приближалась к собеседнику, тот казался ей все меньше и меньше с высоты ее огромного роста. Он также вышел из-за стола и непринужденным жестом одернул сюртук.
— Да, мы знакомы, — тихо произнес он, уже без шепота, но тихим, слабым голосом, — Мне тяжело говорить подолгу, поэтому прошу извинить свою немногословность.
Он изобразил полупоклон, чуть шаркнув каблуком. С невольным удивлением Гвоздик заметила, что ног у него далеко за две. Брюки его представляли собой причудливую композицию, из многочисленных раструбов которой свисал по крайней мере десяток лишних конечностей: миниатюрных размеров, и каждая одета в черный лакированный башмачок. В костюме Уолтз изрядно напоминал гусеницу из сказки.
— Я один из мастеров, волею судеб избранный на руководящую должность. Ни в чем не блистаю, но вежлив и образован. Тем и живу.
— Да и скромностью не обделен, — грубовато добавила женщина. — Как ты работаешь в столь… неподходящей оболочке?
Было решительно непонятно, задел ли его этот явно провокационный вопрос.
— В наш просвещенный век даже у низкорослого хирурга есть шанс… — последовал бесстрастный ответ. — Вам есть, где остановиться?
— Уж найду, спасибо, — недружелюбно фыркнула Гвоздик.
— У нас есть помещение…
— Полноте.
— Воля ваша.
Парень склонил голову и сделал движение к выходу.
— Боишься меня, Уолтз? — вкрадчиво спросила женщина, как бы невзначай заграждая путь своими огромными телесами.
Главный мастер остановился, и слабый намек на гнев скользнул в его темных глазах.
— Во мне борются уважение и презрение, — наконец ответил он, — Но сейчас чаша весов склоняется к последнему.
— Это еще почему? — осведомилась Гвоздик, невольно посторонившись.
— Потому что согласно любому закону, любого времени, пролить родную кровь — преступление, — ровно ответил этот взрослый ребенок, обходя женщину. Он медленно перебирал ногами, и казалось, будто он плыл по воздуху. Конечности поменьше слабо покачивались на весу.
«Да что б ты понимал!» — захотелось крикнуть ему вслед, но женщина сдержалась. В вязкой, почти осязаемой темноте, лишь сквозь прикрытую дверь пробивалась полоска света. Достав карманный фонарик, — вещицу незаменимую для владелицы подземной лаборатории, — Гвоздик направила широкий луч внутрь помещения.
Оттуда на нее глянули грубо намалеванные морды зверей.

На следующий день Гвоздик подкараулила Уолтза в одном из бесчисленных коридоров «крепости» мастеров. Он шел куда-то, минуя нескончаемую череду ответвлений и прогнивших деревянных дверей, окруженный тошнотворно-болотным цветом, в который были выкрашены все стены. Хирург без труда нагнала его, едва увидев, и непринужденно взяла под локоть.
— Как поживает Анжело? — спросила она так, будто бы их прошлый разговор и не завершался.
— Не имею ни малейшего желания обсуждать с вами своих соратников, — холодно ответил Уолтз, мягко, но настойчиво попытавшись вывернуть руку из цепких пальцев хирурга. 
— Ну как же? — сладко пропела Гвоздик, все сильнее сжимая его мягкую плоть, чувствовавшуюся сквозь пиджак, — Ведь именно из-за него я оказалась на улице. В этом холодном, иссушенном городе…
— Пустословие, — отрезал Уолтз, чуть замедлив шаг, — Где доказательства?
— В моем подвале разрослись грибы, и боле туда хода нет, — Сокрушенно вздохнула Гвоздик.
— В таком случае, ничем не могу помочь.
Разговор явно заходил в тупик, но женщина не сдавалась.
— Я бы с удовольствием с ним пообщалась. Без шуток, просто поговорить, — сменила тактику она.
Уолтз вздохнул и бросил на нее усталый взгляд.
— Это абсолютно невозможно. Анжело сейчас… нет в городе.
— И где же он?
— Под землей, — холодно ответил парень, — И, боюсь, на этом разговор окончен.
Несмотря на всю свою самоуверенность, Гвоздик почувствовала угрозу, исходившую от этого маленького человечка, и ослабила хватку.
— Премного, — прошипел он, растирая предплечье.
Мастер последовал дальше, а Гвоздик смотрела ему вслед, наблюдая, как жутко, и в то же время забавно, — на некий извращенный манер, — «шли» по воздуху его недоразвитые ноги. Пальцы его время от времени судорожно, нервно сжимались.
— Вальс! — окликнула она. Тот, помедлив, обернулся. — Зачем вы угнездились в детском саду? Эта мазня в зале…
Он немного вжал голову в плечи — так, будто бы вопрос застал его врасплох. 
— Здание как здание, — наконец ответил он. — Не понимаю, чем оно отличается от других.
— Ну как же, — не удержалась Гвоздик, — ясли — самое подходящее место для маленького человечка вроде тебя.
И Уолтз улыбнулся впервые за эти два дня.

Гвоздик умела копаться не только в человеческих внутренностях, но также и в мотивах. Уолтз отчаянно нуждался в друге; среди этого-то сброда недоумков. Все либо заглядывали ему в рот, либо хамили, но снизу вверх. Что такое быть единственной взрослой среди детей Гвоздик знала сама, поэтому понимала и где-то даже сочувствовала мастеру над мастерами.
Оказалось, что Анжело и впрямь запустил ей в подвал кадавра — в отместку за унижение и провал. Тот, изголодавшись, предпочел выбраться на поверхность, и под угрозой оказался целый квартал. Мастера, как выяснилось, подобного не прощают: это было явным нарушением конспирации и, как выразился Уолтз, «этикета». Кстати, обещанных денег Гвоздик так и не увидела, что вряд ли согласуется с джентльменским поведением, но после демонтажа лаборатории и побега из кафе, искусственные желудки для химер были ей без надобности. Все ее «детки» давным-давно упокоились на дне полноводного и мутного потока дегтярно-синей воды далеко за городом.
Гвоздик и Уолтз повадились чаёвничать в председательском кабинете. Он жил там же, но в кабинете не пахло квартирой — лишь легкий аромат кофе вперемешку с тонкими нотками одеколона. Скромная кушетка в нише за ширмой — вот и вся мебель мастера над мастерами.
Однажды он свернул поднос с чайником, на что женщина не преминула заметить:
— Ты беспомощен как котенок.
Уолтз по своему обыкновению мягко улыбнулся, медленно и осторожно преклонив многочисленные колени, дабы нейтрализовать последствия катастрофы.
— От тебя это звучит совсем не обидно, — отозвался он чуть позже.
Гвоздик пожала плечами.
— Надо же, чтобы хоть кто-то из этой кодлы говорил тебе правду в лицо.
Она не скрывала свое презрение к мастерам, но никогда не обобщала их с шефом.
— Мне нравятся котята, — после небольшой паузы признался парень, все еще возвращавший чашки на поднос. Ни одна из них не была разбита, но видавший виды потертый ковер явно пострадал лишний раз, — Когда я был маленький, у меня была кошка. Родители принесли ее, явно чувствуя мое одиночество. Я до сих пор помню ее первый приплод.
Гвоздик тоже многое могла бы рассказать о своих молодых годах и котятах, но она мудро рассудила, что выслушивать подобное собеседнику было бы неприятно.
— Расскажи о своем детстве, — ухватилась вместо этого за ниточку она.
Уолтз позволил себе шумно вздохнуть, но женщина отдавала себе отчёт, о чем спрашивала. Все мастера делили схожий набор пагубных страстей: садизм, кровавый фетишизм и желание бросить вызов Богу за хирургическим столом. Ни один ребенок, в голове которого бушует такое, толком еще не оформившееся пламя, априори не мог быть счастлив — а у Уолтза еще и уродства, вкупе с отставанием по росту.
— Мое детство было на редкость спокойным, за что я благодарен родителям, — медленно начал рассказывать он, — Я родился в аристократической семье, которая была частью одной религиозной общины, так что такой… необычный первенец был встречен с радостью и смирением.
Он умолк, снял очки и устало потер глаза. Без контрастной оправы его лицо цвета слоновой кости казалось погребальной маской.
— Несчастья начались позже, когда мне пришлось столкнуться с реалиями нашего мира. Дело было даже не в насмешках ровесников, напротив: дети гораздо более мобильны, и играют даже с особыми сверстниками. Больнее всего било то показное сочувствие, укор и любопытство в глазах учителей и врачей, а так же последователей разномастных доктрин и учений. Ну а я… — он еле слышно рассмеялся, — я сделан из другого теста. Я верил, что смогу помочь ситуации сам, и что нет греха в исправлении ошибок, допущенных природой. После получения степени я стал практикующим врачом, но в силу известных причин испытал давление саниспекции.
Уолтз мог бы не продолжать. Гвоздик тоже большую часть жизни проработала в медицине. Когда твои руки отваливаются от плеч, нелегко сшить даже простого кадавра. 
— Ты оперировал себя?.. — скорее утвердительно сказала женщина. Уолтз, ссутулившись, кивнул. — В этом нет ничего страшного, — ободряюще улыбнулась она.
— Мне стоило большого труда завершить ту операцию, — с некоторым усилием сказал парень.
— Конечно, — важно кивнула женщина, — Потому что ты не мастер.
Наступившая тишина была оглушительной. Женщина совсем по-змеиному замерла в кресле, а Уолтз медленно клонился вперед, скрипя кожаной обивкой.
— То есть? — с ударением на каждое слово спросил он.
— Мастера работают над улучшением человека. Мы подобны Богам, что правят и изменяют саму структуру тела по своей прихоти. Мы чувствуем красоту в том, что многие сочтут отвратительным. И что же, твоя деятельность подходит под описание?
— Быть может, я работаю от противного? — неуверенно улыбнулся Уолтз. На его лице проступила темно-синяя сетка сосудов. Гвоздик чувствовала, как в его сердце скапливается жидкость понимания. Это было начало грандиозной агонии мечты — но к чему приведет эта «болезнь»? Здесь все зависело лишь от внутренней силы Уолтза.
— Что ж, и как проходит работа? — тихо спросила женщина.
— Да… — слабым, дрожащим голосом ответил он, — Я знаю, что ты хочешь сказать. В своей погоне за сверхчеловеческим ты и себе пришила клешню; ты наравне со своими творениями, разделила их дар… Но кто я — с рождения обладающий излишком, который не делает меня лучше, но напротив уродует? Неудавшийся кадавр нашей коварной матери?
— Ты человек, Уолтз, — мягко ответила Гвоздик, — И, как мнимый мастер, стремишься к человеческому через наши практики.
— И что дальше? — он поднял на женщину ясный, полный вновь обретенного самообладания взгляд.
— Я могу исполнить твое желание, — почти прошептала женщина, вдруг ощутив фантомный поцелуй хирургической маски.
Уолтз засмеялся — хрипло и страшно.
— Только если ты займешь мое место, — сказал он, вновь соскочив на шепот.
Бывшая хозяйка кафе ухмыльнулась и, не раздумывая, пожала фарфоровую, протянутую к ней руку.

Далее..

Жанр: Рассказ

от 16.03.2015 Рейтинг: 1

Гвоздичка

Щелчок затвора, сорванный передник, вздох — рабочий день закончен! Гвоздик погасила свет в прихожей и не спеша зашла за стойку. Впервые за двенадцать часов она могла сварить кофе и для себя, без суеты.
Мало кто знал, что невысокая, стремительная официантка уютного кафе «Гвоздичка» является также и его владелицей. Она носила пустой бейдж, и ее прозвали Гвоздиком — так быстро и вовремя появлялась она у столиков. Впрочем, ее внешность замечательно не подходила имени: эта женщина была далеко не стройна, а длинные, мощные руки выдавали в ней что-то обезьянье.
Гвоздик с любовью оглядела небольшой зал. Где-то на кухне хлопнула дверь: повара существовали в молчаливом согласии с хозяйкой и никогда не прощались, довольствуясь дежурным утренним «здравствуй».  «Пора», — подумалось Гвоздику, но она не пошевелилась, а лишь продолжила вслушиваться во вкрадчивое шипение кофеварки. 
Должно быть, ночное кафе, освещаемое лишь парой алых огоньков от неостывшей плиты и одиноко трудящейся кофе-машины, выглядело жутковато. Но женщина за стойкой вряд ли испытывала дискомфорт или, тем более, страх. Она неторопливо расправилась со своим эспрессо и, отключив приборы от сети, вошла в пульсирующую темнотой подсобку. Какое-то время оттуда доносилась возня, перезвон ключей и поскрипывание деревянного люка на давно не смазанных петлях. Затем — громкий стук, и «Гвоздичка» окончательно обезлюдела.
Подвал был зоной строжайшего запрета для всех работников заведения. Несмотря на то, что крошечный домик-кафе снаружи выглядел смехотворно маленьким, широкая сеть подземных коридоров могла не на один час поглотить неопытных авантюристов. Катакомбы тянулись далеко от кофейни, вплетаясь в подвалы жилых домов и заброшенные бомбоубежища. Впрочем, землистый пол и бесконечные дощатые стены давно уж никого не прельщали: все любопытные носы давным-давно побывали практически во всем подземелье.
В одном из многочисленных аппендиксов коридора скрытно поблескивала массивная дверь с кодовым замком. Скучная, ржавая — она обещала незваным гостям полки с маринованными овощами и прохудившийся мешок муки. Гвоздик решительным шагом прошла полкилометра, отделявших отросток от люка и, вооруженная ручным фонарем-прожектором, несколько раз вдавила железные цилиндрики, исполнив замысловатую комбинацию. Что-то щелкнуло, провернулось, и ржавая привратница сдалась.
Хозяйка мягко притворила за собой дверь и рванула рубильник на приборном щитке неподалеку. Замигали больничные лампы дневного света, и подземелье осветилось мертвенной синевой.
По бокам от входа в стену были вмонтированы два стеклянных цилиндра: мутных, заполненных непрозрачной дрянью, в которой иногда мелькало что-то темное и округлое. Бросив беглый взгляд на загадочные приборы, Гвоздик со все нарастающим возбуждением поспешила дальше — туда, откуда тянуло холодом огромного подземного зала.
Тихий, жалобный вой.
Женщина вошла в огромный чертог, заставленный всевозможными клетками, вольерами, коконами бечевки; в его центре возвышался, словно идол боли и чистоты, стерильный хирургический стол.
Поскуливание из ближайшей клетки — самой опрятной на вид.
Гвоздик приблизилась к возмутителю спокойствия — и куда только делась расторопная официантка? У стальных прутьев стояла госпожа, хозяйка жизней, мастер, сошедшийся в поединке разума и искусства с самими богами. Без тени брезгливости или смущения смотрела она на отвратительное существо, сжавшееся у ее ног.
Это была девушка — грязная и малосимпатичная, со вздернутым носом и темными редкими волосами. Через ее живот тянулся вздувшийся от стежков розоватый шов, а вместо ног от туловища спускался торакс мохнатой хитиновой твари. Ее пустые глаза ничего не выражали, из птичьего ротика свисала нитка слюны.
— Признаться, — холодным голосом начала Гвоздик, — я и сама не знала, как поведешь себя ты, арахнофобка, если скрестить тебя с пауком.
Сняв с кольца очередной ключ, она отперла клетку и, поигрывая продолговатой подвеской на нем же, подошла к жертве.
— Ты меня разочаровала. Сойти с ума — самое тупое, до чего ты могла додуматься.
Невнятное бормотание.
— Заткнись, наконец!
Лицо женщины исказилось, и она ткнула брелоком в грудь кадавра. Тело гибрида содрогнулось в одиночной конвульсии, прошитое слабым разрядом, но выражение лица девушки даже не поменялось.
— Только на охрану теперь и годишься, — уже спокойнее резюмировала женщина, с удовлетворением отмечая жесткую щетину, начавшую покрывать обнаженный торс несчастной. Похоже, тела наконец прижились —  скоро они срастутся окончательно.
— Т-тётя. Позор... Тётя.
Гвоздик едва заметно вздрогнула. Подойдя почти вплотную к продукту своего гения, она наградила полудевушку увесистой пощечиной. Голова той мотнулась, слюна брызнула на скудно покрытый соломой пол.
— Дрянь такая... — ругнулась хирург, обтирая ладонь пучком сухой травы. — Я тебе не тетка никакая, поняла? Я твоя хозяйка. Повторяй: хо-зяй-ка.
— Хо... зяйка, — тупо промычало существо.
— Вот и славно... — пробормотала женщина, запирая клетку снаружи.
— Собственную племянницу — в кадавра? — донесся миролюбивый голос из дальнего угла. — Должно быть, ты по-настоящему смелый исследователь.
Официантка не вздрогнула, не испустила истошный вскрик. Спокойно вернув увесистую связку в карман, она приблизилась к источнику звука.
На перевернутом ящике с сушеной рыбой, высыпавшейся на пол, громоздился юноша лет двадцати пяти, крепкий, коротковолосый. В руках он баюкал внушительных размеров «Магнум», рукава его были изорваны, лицо — в глубоких царапинах.
— Теневой столик, — холодно констатировала хозяйка. — Чай с гвоздикой, ветчинный сэндвич. Десять процентов чаевых.
Парень снял несуществующую шляпу в игривом приветственном жесте.
— Скольких крошек ты завалил?
Гвоздик трепетала от ярости, слова с трудом выталкивались из ее сокращающейся глотки.
— Двух, одна ранена, — пришелец посерьезнел. — Было никак. Твоя охрана сорвалась сразу.
Хирург самодовольно кивнула. Два кадавра — это неприятно, но поправимо. Год спокойной работы — и потери будут возмещены.
— Меня зовут Анжело, — торопливо представился парень. — Я принес приглашение на съезд Мастеров. 
Гвоздик презрительно фыркнула и отвернулась от посланника. Неторопливым шагом она отправилась к вольерам: оценить нанесенный ущерб.
— Постой, постой же!
Анжело соскочил с насеста и кинулся вдогонку женщине.
— Я слышала о вас, недоделках, — бросила через плечо официантка. — Сборище некроромантиков. Как вы еще на плаву? Ни стержня, ни лидера, ни идеи... Ваша организация — пшик.
— Все совсем не так! Мы воспеваем красоту человеческих творений, тела, слитого с тораксом, с панцирем, с чешуей, с...
Гвоздик громко цыкнула, перебив юношу. Убитых кадавров уже пожирали товарки, а раненая девушка-скорпион вжалась в угол, зажимая пробитый живот.
— Луиза! Луиза, девочка моя! Иди сюда, иди... Анжело, отвали! Съ...бись подальше, пока она тебя не увидела!
Подбитая стражница, с трудом перебирая членистыми конечностями, выползла из распахнутой клетки. Замок был сбит, но щеколда уцелела; хозяйка тут же заперла вольер. Парень скрылся в тенях, но его присутствие чувствовалось в сладковатом воздухе подвала.
Гвоздик любила Луизу. Она была спокойной и преданной; единственной, кому хозяйка сделала лоботомию из жалости и раскаяния, а не расчета. Медленно, стараясь не растревожить рану, женщина отвела ее к хирургическому столу. Обтерев прозрачную ампулу, хирург вспорола стекло бритвой и ввела морфий в тело кадавра.
Убедившись, что скорпионша в отключке, Анжело вновь появился в свете ламп.
— Не хочу показаться навязчивым...
— Ты уже показался навязчивым. Я оперирую.
Хирург, надев прорезиненные перчатки и чепчик, придирчиво изучала поврежденные ткани.
— Разрывные пули. Из «Магнума». Не представляю, как мне это чинить.
— Могу я взглянуть? — робко спросил парень.
— Нет, — отрезала хозяйка. — Просто оплатишь чек.
Анжело заерзал.
— Если честно, Мастера не располагают излишком материальных средств... Мы могли бы освободить тебя от членского взноса...
Гвоздик яростно фыркнула, с невероятной скоростью орудуя пинцетом и ножницами. Ее длинные, приматоподобные руки каменной хваткой впились в приборы.
— Убитых кадавров я вам спишу: незачем мне защитники, неспособные справиться с каким-то щеглом и его хлопушкой, — произнесла женщина, выдержав незначительную паузу, — Но искусственный желудок Луизе, будь добр, оплати.
Юноша испустил слишком уж облегченный вздох: недоверчивой официантке подумалось, что парень просто давил на жалость, чтобы сбить цену. Впрочем, это не играло никакой роли.
Только за этим столом Гвоздик чувствовала себя живой, погруженной в любимое дело. Внутренняя плоть девушки, такая нежная, хрупкая, беззащитная, распадалась и собиралась вновь, подчиняясь своему единственному хозяину — богу, держащему в руках инструмент. Хирургу открывалась истинная суть человека: истинный цвет наших тел. Когда-то давно, впервые порезавшись кухонным ножом, она нашла свое кредо — смутно, неясно, но осознание пришло сразу. С тех пор утекло немало воды, но стержень Гвоздика, ее тайная страсть, оставались неизменны.
Анжело мялся, не зная, как начать разговор. Несмотря на внушительную внешность, он, похоже, был весьма неопытен и наивен. Встретившись с суровой хозяйкой, он не знал, как реагировать на ее грубость.
— Так вот, слет состоится...
— Заткнись и подай ланцет.
— Я не в перчатках...
— Делай что велено.
Парень подчинился и бочком подошел к столу. Только он потянул руку к инструменту, как из-под халата Гвоздика вылетела тонкая хитинистая конечность, увенчанная ребристой клешней. Посланник и пискнуть не успел, как его шея оказалась в смертоносных тисках.
— Послушай, г...ндон, — нежно пропела женщина, не отрываясь от операции. — Я тебя, конечно же, отпущу. Но если в ближайшие полгода ко мне заявится инспекция — будешь разделан на запчасти. Это понятно?
Юноша судорожно закивал, инстинктивно вцепившись в чудовищную конечность. О том, чтобы нашарить кобуру и накормить стерву свинцом, не могло быть и речи: одно неверное движение — и через пару дней Луиза б набивала селедочными головами уже его желудок, а не искусственный заменитель.
— Я не слышу, — угрожающе прошипела женщина.
— Да… Поня… — прохрипел Анжело.
— Замечательно, — резюмировала хирург, и крабья клешня, разжавшись, юркнула обратно под ее одежду.
Посланник, потирая поцарапанную шею, отошел подальше от операционной, стараясь сохранять видимость спокойствия. Получалось плохо: колени его заметно подрагивали, а руки то и дело бесконтрольно оправляли одежду и пробегались по жесткому ежику волос.
— Ты… — начал парень, тщательно взвешивая слова, — Ты и себя… модифицировала?
Женщина бросила на него взгляд, полный неизречимого презрения.
— Вот почему вы, Мастера, всегда будете лишь любителями, — медленно проговорила она, — Вы делаете с другими то, на что сами никогда не решились бы. Вам не понять эту поэзию. Я — художник, а вы — обезьяны с кисточками.
В ее голосе слышалась неподдельная тоска. Какой подвиг воли ей потребовался, чтобы отказаться войти в круг единомышленников, способный защитить ее от инспекции, непонимания, изнурительных поисков?
Анжело все прекрасно понял.
«Сумасшедшая», — подумал он, с облегчением выходя из подвала. 

Далее..

Жанр: Рассказ

от 14.03.2015 Рейтинг: 2

Апосветлофилия

Шар был затянут белесой пеленой. Эдуард спал, поджав под себя остатки конечностей.
В его шатре все было фиолетовым. Бархатная подушечка для обезображенного тела. Хламида, облачающая плоть. Все очень мягкое, почти плюшевое: не дай бог провидец разобьет свой роковой инструмент! Но все же не совсем мягкое.
Все в его жизни было «не совсем». Не то чтобы раб и не очень-то жертва. Да и как иначе, когда хозяин во многом зависит от слуги? Можно сказать, Эдуард был просто на содержании.
Когда-то ему ампутировали конечности. Он был двенадцатилетней игрушкой для богатых ублюдков; собственной воли для него не существовало. Ему нравилось, что с ним делали, но не более того: как здоровому сытому человеку нравится его каждодневная жизнь. Одно горело в нем ярко: апотемнофилия. Да, он сам просил себя изуродовать. Острое сексуальное желание пронизывало эту просьбу.
Во время одной из самых развязных оргий хозяева все-таки решились на бесчеловечный эксперимент. Та кровавая ночь подернулась для него алой дымкой. Он не помнил ничего, кроме отстраненного любопытства, извращенного счастья и дикой боли, застлавшей весь мир. Каждый миг той добровольной пытки он ощущал со странной, несомненно болезненной резкостью, но вспоминать то ощущение полной, бескомпромиссной ясности он не желал. Он то терял сознание, то снова приходил в себя, и через какое-то время происходящее обрело для него бессмысленность полуночного бреда.
После воплощения своих фантазий для малолетнего Эдуарда окружающий мир так и остался затянут туманом. Он превратился в овощ: лишь ел, спал, справлял нужду... Говорил мало, механическим голосом. У него могло бы быть все, но его ничего не интересовало.
Вскоре его выкинули, как и любую сломанную игрушку. Он побирался по трущобам, умирая от голода, ползал, словно гусеница, по загаженным улицам. Иногда прохожие кормили его с рук, и он жадно пожирал объедки, трясь струпными губами об их сочувствующие ладони. Таким его подобрал новый хозяин — аферист и циркач, известный как Гизмо. В лучших традициях древней Персии он решил использовать экзотического парня как часть своего шапито. Он должен был «предсказывать» будущее по стеклянному шару, веселя публику нелепицами и гротескной роскошью одеяний на уродливом тельце.
Когда до Гизмо дошли слухи о том, что пророчества подопечного начали сбываться, он не стал думать, как и почему ему это удается. Поступив как настоящий торговец, исполнив долг трудолюбивого шарика крови, неустанно доставляющего кислород к купеческому сердцу, хозяин купил Эдуарду шар из хрусталя и отделил его от цирка, сделав дополнительным развлечением для гостей. Теперь шатров с ним путешествовало два.
Вскоре циркач обогатился: главным образом из-за своего предсказателя. Обладая недюжинным умом, он сумел найти те ниточки в разбойничьем мире, которые смогли сомкнуться вокруг его лавочки стальными шипами. Никто и подумать не мог о том, чтобы тронуть старого Гизмо.

Эдуард любил смотреть в шар и без клиентов. Его тупой, безжизненный взгляд с легкостью проникал сквозь хрустальные стенки, и в разум калеки вливались знания со всего света. Ничто не задерживалось в линзе дольше, чем на пару секунд, но этого хватало омертвевшей памяти юноши, чтобы выхватывать нужные сценки из хаотического мельтешения со скоростью поистине богомольей. Ничего он не видел более одного раза, кроме единственного образа, почему-то бесконечно ему дорогого. То и дело перед взором Эдуарда появлялся медовый петушок (он никогда их не пробовал), оброненный беспечной рукой на площади какого-то города, мокнувший под дождем, гибнувший от бесчисленных ног... Иногда в нем рождалось желание попросить сласть у хозяина, но оно быстро гасло, стоило только Эдуарду увидеть вечно смеющуюся, вспученную от чудовищных шрамов рожу Гизмо.

Видение преследовало пророка до тех пор, пока бродячий цирк не занесло в крупный порт одной из западных провинций. Хозяин всегда путешествовал вдвоем со своим драгоценным провидцем. Часто старик, утомленный качкой, засыпал, и Эдуард мог спокойно наблюдать величественную готику храмов, мачты шхун и толпы простого люда, сновавшие по улицам, через щелку между темными шторами.
На огромной площади, совсем возле доков, Гизмо решил поставить свои шатры: прямо под статуей конного воина, нависавшей над букашками-жителями. В воздухе стояла мелкая водяная взвесь, и беспечным умом умственно отсталого калека отметил фотографическое сходство обстановки с картинками в шаре. Но мысль эта, только повиснув на хрупких паутинках памяти, тут же оборвалась, уступив место привычной тишине.
Огромные носильщики-борцы осторожно снесли юношу на подушки, уже начавшие покрываться неприятным лоском от постоянного использования. Пробудившийся циркач не замедлил явиться вслед за охраной. Повиснув у входа продолговатой тенью, он что-то привычно бубнил про сроки и предстоящих клиентов. «Седмицы две», — послышалось Эдуарду. Он не придал этому никакого значения.

Дождь шел все время. Площадь выглядела точь-в-точь как показывал шар, но именно сейчас, когда место видений стало так близко, пророк начисто их утратил. Все дежурные просьбы клиентов он выполнял и будто бы действительно видел их судьбы... Но жизнь для юноши потеряла остатки красок. Что-то в нем чувствовало облегчение от освобождения от этого последнего оплота человечности в его разуме, гораздо более ущербном, чем тело.

Незадолго до исхода «двух седмиц» Гизмо заволновался. Неясное предчувствие будоражило его прожженное нутро, и он был готов собрать шатры. Распорядитель выторговал у него еще сутки, не желая, вероятно, терять выгодный день по контракту.
Город праздновал. Серый гранит оделся разноцветными флажками, но стал от этого еще более отчаявшимся и скучным. Оравы моряков разрушительными смерчами гуляли по торговым лавчонкам и аттракционам. Вечная морось наконец достигла своего апофеоза, разразившись настоящим дождем, но гуляющим обитателям западного порта было все равно. Лишь раз в году они могли позволить себе работать меньше шести дней и вдоволь набродиться по осточертевшим улицам с абсолютно пустой головой...
Именно поэтому в тот день к Эдуарду почти никто не заходил. Горожане, очистившись от туч настоящего, предсказуемо забыли о будущем. В шаре провидца клубился легкий дымок, но и этого хватало, чтобы юноша не чувствовал скуки.
Его полог распахнулся лишь к закату, когда копыта воинственного монумента начали медленно окрашиваться алым. В шатер вошла молоденькая девица, покачивая медовым петушком на изогнутой палочке. Эти сласти были главным символом подобных гуляний, и ничего удивительного в том не было.
У Эдуарда что-то слабо зашевелилось в груди. Причинно-следственные связи заплясали в демоническом хороводе, все больше укрепляясь в его расслабленном мозгу. Он хмуро воззрился на пришелицу из-под пурпурного капюшона, отороченного золотой каймой.
Девушка не стала ничего спрашивать. Быстро, словно боясь, что им помешают, она наклонилась к самому уху пророка и сбивчиво прошептала:
— Ты предсказал моему отцу проигрыш в суде, и благодаря этому он смог избежать разорения. Без тебя я была бы сейчас уличной девкой. Пусть у тебя всегда будет светло на душе!
Закончив свою тираду, клиентка быстро поцеловала парня в щеку и отвернулась, готовясь выбежать на улицу.
На ее беду, в шатер вошел Гизмо. Расплывшись в пугающей улыбке, он с медленной неотвратимостью грифа начал расспрашивать «юную госпожу» о том, понравились ли ей услуги его молодого избранника, не слишком ли заломили борцы на входе цену и прочие неурядицы...
В это время в груди Эдуарда все медленно переворачивалось. Будто б кто-то пустил огонь по гнусной паутине, облепившей древнюю статую в давно затерянном храме. В его глазах росли, набухая, золотые облака, и он впервые обратил свой взгляд на себя.
— Хозяин... — еле слышно прошептал он, и Гизмо замолк, почуяв неладное. — В моей душе будет светло?
Циркач замешкался с ответом, и этого хватило пророку. Его лицо впервые на памяти старика исказилось злой, сардонической усмешкой, и юноша, медленно оттянувшись назад, обрушил свою злополучную голову на хрустальный шар.
Вспышка боли, огромной, как Солнце, заполнила его разум. Однажды он уже испытывал подобные муки, но не было ничего общего между его сегодняшним искуплением и той постыдной оргией в прошлом. Наконец-то озарилась светом его апотемнофилия.
Последним, что он увидел сквозь ручей крови, хлынувший из навсегда разбитой головы на драгоценные осколки прошлой жизни, была мускулистая рука охранника, за волосы вытаскивающая девушку из шатра, и ее медовый петушок, падающий вместе с ней под безучастные ноги толпы снаружи.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 4.03.2015 Рейтинг: 3

Песня змеиного бога

Я вижу тебя и с факелом, и с кинжалом,
И с тремя головами на царственно-тонкой шее.
Я вопьюсь во врагов твоих смертоносным жалом,
Я согрею друзей твоих теплым ветром в Гиперборее.

Своим волшебным взглядом ты загоняешь меня в корзину,
И я повинуюсь, искренне благоговея;
Шипящее воинство поднимет голову над равниной,
Но ты не боишься, ведь равных тебе нет и не было на Пангее.

Не веря моей божественной сути,
Ты играешь со мной под звон миллиона браслетов,
И я ползу по тебе, растворяясь в каждой минуте,
И тянусь к волосам твоим чешуйчатой, теплой кометой.

Кто бы мог предсказать, что мы с тобой будем друг друга?
Я смотрю на восток и запад; с обеих сторон темнеет.
Твой голос сладок, пальцы нежны, а грудь — упруга,
Но скажи, любовь моя, зачем тебе подчиняются змеи?

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 1.03.2015 Рейтинг: 2

Железная Богиня Непрощения

Так что же, юноша, ты хочешь услышать мою историю? В этой деревушке нет, верно, ни одного человека, не знающего ее наизусть, как и того, кто хоть раз не посмеялся б над ней. Дети детей сегодняшних стариков засыпали под мои речи. Я удовлетворю твое любопытство — только пообещай не называть меня старой обезьяной, сошедшей с ума от выпивки да проделок Лунного зайца... Как видишь, я прошу совсем не многого.
В то время я путешествовал гораздо южнее «Веселого города»: карабкался по горным хребтам и ущельям. Я был молодым самураем, познавшим позор, но не нашедшим в себе сил исполнить долг чести. Знаменитого Куэина такой поворот судьбы сподвиг стать монахом: я же избрал путь нищего оборванца, исполнявшего всяческую мелочевку за пиалу риса да крышу над головой.
Это было трудное путешествие... Могу поспорить, что ты такого еще не испытывал. Многие недели я не видел живой души, питался лишь скудной травой, пробивавшейся между камней, а сандалии мои были стерты до самого основания. Горная рысь не раз преграждала мне путь, и лишь всеведущие боги знают, как мне удавалось скрыться.
Так или иначе, однажды мои скитания оказались вознаграждены. Я успел твердо убедиться, что стопы мои уже омывают дикие воды реки Сандзу, и проклясть звезду, направившую меня на путь по горным расселинам... Но небеса смилостивились, и крутая тропка вывела меня к прекраснейшему зданию, которое я когда-либо в своей жизни имел счастье лицезреть. Признаться, поначалу я думал, что душа моя уже покинула тело, и я набрел на призрачный дворец одного из «вечных старцев», сяней. Но раздались удары колокола, и ко мне вышел монах в бурой робе. Бритая голова его так блестела на злом солнце запретных вершин, что моему измученному разуму он представился одним из миллиона наших небожителей. Этот святой человек подхватил меня под немеющие руки и увел под спасительные своды храма нашей девятижды славной веры синто.
Я вижу, путник, слабая усмешка уже начинает скользить по твоим губам. Да, возможно, старик, разомлевший от саке, от теплой весны, коснувшейся наконец его слабых костей, несет сейчас околесицу, ерунду, которую можно услышать от любого деревенского пьяницы. Однако ж, поверь мне, когда-нибудь твои правнуки прочитают об этой легенде на бамбуковых дощечках, слово самурая! А ты сейчас, такой цветущий и юный, имеешь счастливую возможность лицезреть ее героя здесь, в этой едальне, и, поверь мне, в твоем возрасте я мог о подобном только мечтать.
Так или иначе, монахи славной обители быстро меня выходили. Их храм был настоящей крепостью, а алые тории так и светились благостью и незыблемостью. Они поклонялись древней богине-жабе, кажется, Морея было ее имя... Огромная статуя демонической лягушки-змеи возвышалась серым гигантом в самом сердце моего пристанища. Она была древней, о, древнее зеркал Аматерасу-но-ками, я скажу тебе, да! Еще до того, как горы вознеслись над плодородными долинами, стояла она там, потому что высечена она была из окаменевшего речного ила, и в самые жаркие дни вокруг нее всегда стояла прохлада и трясинный запах небольшого болотца.
Благодарный своим спасителям, я решил принять их учение и послужить таинственной покровительнице здешних мест. О, сколько чудных знаний скрывалось в их бритых головах! Они знали тысячи языков, их библиотеки были огромны, мантры совершенны, день их протекал в полном согласии тела и духа, и боги не обделяли их милостью. Шаг за шагом я познавал таинства синто, но вместе с тем в меня вливались знания и о буддизме, и о славном учении Конфуция, и даже о варварских верованиях хладноволосых детей северных ветров, чьи остроносые корабли изредка прибивало к нашим отчужденным берегам...
В день, когда мой наставник учил меня совершеннейшему погружению в медитацию, в наш храм забрел зажиточный китайский купец со своим караваном. Понятия не имею, какие тропы он избрал, как провел тучных мулов и громыхающие повозки мимо каверзных демонов-тенгу... Он привез высшую драгоценность, важную для простого люда, но для монахов —  особенно. Да, молодой человек, вы не ошиблись! Это действительно был чай, но не простой китайский напиток, а совершенно особый: такой, что очищает сознание, замедляет разум, но не дает заснуть, предавшись греховному отдохновению плоти. Те Гуань Инь было ему имя.
Завариваемый совсем по-особому, не так, как мы, японцы, привыкли, он даровал самому непоседливому послушнику ясность, безмятежность, спокойствие. Я тоже был удостоен великой чести приобщиться к его таинству. Как и все, я был одарен сверхъестественной концентрацией и расслабленностью, но по глупости и мятежной скромности я умолчал о том, что беспокоило меня с первых дней употребления этого благородного напитка: странные, цветастые видения, окружавшие меня во время медитаций. Обуянный гордыней, я предположил, что это – знак расположенности ко мне богов, и не предполагал, что за тайный смысл кроется за этими символами. Наш мудрый настоятель (да будет благословенно его имя на просторах Призрачной реки!) заметил, что разум мой смущен, но я утаил от него истину, сославшись на мигрени от непривычных монашеских техник.
В тот день, когда наставник с гордостью сообщил мне, что я достиг нового уровня созерцательной медитации, китайский торговец покинул наши владения. Напоследок он совершил удивительный по щедрости жест, позволив каждому монаху взять по пригоршне чая. Сам того не ведая, я выбрал все тот же Те Гуань Инь. Торговец одобрительно мне прошептал, что по-нашему этот сорт назывался бы «Железная богиня милосердия», и что-то перевернулось во мне, когда я услышал эту фразу. Смысл преследовавших меня видений начал выстраиваться в стройный узор, как иногда капризной волной создаются прекрасные картины из морского песка, но лишь на краткий миг... Уже не ведая, что творю, я выпил перед сном несколько чашек подаренного чая, но вместо обычного спокойствия он привел меня в крайнее возбуждение. Невозможные образы проносились мимо моих уставших глаз с невообразимой скоростью все быстрее и быстрее, пока из мельтешения не выступил огромный змей: белый, лучистый и мудрый. Смеясь, он обвился вокруг моего тела, и я наяву чувствовал, как кромешно-холодна его чешуйчатая кожа. Он спросил меня: «Знаешь ли ты, монах, что на самом деле означает Те Гуань Инь?» Я медленно покачал головой, холодея от ужасающего предчувствия. Древний дух ответил мне, скользя уже по моим жилам, входя в рот и выходя через глазницы: «Знай же, смертный, что Железная богиня милосердия — это еще и Гуан Дао, — Серебряный лунный змей, — грозное оружие, отсекающее головы поверженным врагам. Так и этот чай, воспевающий ее беспощадность, отделяет разум от тела, позволяя ему путешествовать по иным, чудным мирам».
Стены кельи, где я спал с еще несколькими послушниками, медленно покрывались мучнистой росой, полыхающей всеми цветами мироздания. Змей растворился в ней, его всосало в каждую капельку. Пораженный этим диалогом, я подскочил, не обращая внимания на дикую боль во всем теле, и побежал к наставнику.
Представьте же мой ужас, юноша, когда я обнаружил, что он покоится на своем ложе без головы! Поначалу я подумал, что весь этот монастырь — демоническая иллюзия рокуро-куби — темных существ, чьи головы ночью выходят на охоту за свежим мясом... Дрожа от страха, я запалил масляную лампу... Пол оказался в бурой крови, уже успевшей местами запечься.
Как обезумевший, я метался по всему храму — и везде я видел лишь обезглавленные тела. Лишь богиня-лягушка Морея осталась целой, и ее обелиск безучастно наблюдал за моими стенаниями. Когда же я наконец выбежал во двор, я увидел древний Гуан Дао, на всю длину лезвия воткнутый в массивные деревянные ворота. В одиночку мне было их не открыть, а вернуться к обезображенным трупам мне не хватило храбрости... Так что я продрожал под открытым небом до наступления утра, и лишь когда дневной свет озарил золотистый шпиль на черепичной крыше, я осмелился войти в опустевшую обитель.
Она оказалась заполнена огромными вздувшимися лягушками, чья черная кожа матово поблескивала в темноте заброшенных комнат. Они пожирали тела монахов, не обращая на меня никакого внимания. Почти теряя сознание от страха, я поднялся к башенке с голубятней и разбил птичьи клетки. Тысячи пустых листов с храмовой печатью разлетелись по всей провинции, и вскоре ко мне прибыли целых три экспедиции — как раз когда я начал отдавать концы от голода и страха.
Как видишь, юноша, никто не стал подозревать молодого послушника, еле лопочущего свое имя, в убийстве целого храма... Вскоре меня отпустили из правительственных застенков, и я вновь принялся странствовать, пока не нашел место себе по душе, где и планирую остаться до последних своих дней. И хоть меня и интересуют вопросы, кем был тот китаец с чаем и под чьей рукой сейчас нежится резная ручка Серебряного лунного змея, я все же предпочту оставить другим эти загадки.
А сейчас, мой друг, купи старику бутылку рисовой водки, и я попробую не вспомнить тебя завтрашним утром... Ведь кто знает, какой урок ты вынес из этой истории?

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 26.02.2015 Рейтинг: 3

Леди Газовый Свет

Леди газовый свет;
Щелканье кастаньет;
Отворит, или нет
Мне служанка окно?

Черт! Уже все равно;
Мне не нужен ответ,
Но лишь слово одно,
Леди газовый свет.

Среди синих ночей
Ты царишь в голубом,
Тебя манят ручей,
Океан и вино.

И под сажей мастик,
И под шелком золы —
Ты вся та же mystique,
Но всё так же полы

Твои губы полны,
Твой трепещущий смех,
Да твой взгляд без вины.
Ни вина сладкий мех,

Ни кураре в крови
Не помогут мне, нет,
Скинуть чары твои,
Леди газовый свет.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 22.02.2015 Рейтинг: 2

Гнев

Кипит обугленный рассвет,
Вонзились копья в языки;
Хвосты пылающих комет
Сошлись в течении реки.

Ты слышишь? Кличи горних дев
Слились в молчании зари;
Лишь горделивый их напев
Сплавляет крыши, фонари…

А в парке вот уж много лет
С вершины сосен, и – всегда
Кричит протяжно: «Иринет»
И тут же вторит: «Ирида».

То плачет вещий Гамаюн
О временах, что ныне нет,
Когда Водан горяч и юн,
Еще не правил ход планет.

Так выйди вон, вглядись в зарю;
Увидь ее, чья мысль пьяна
И власы сродни янтарю
Да в брызгах родрого вина!

Она видна лишь миг; лицо
Закрыто дымкой золотой,
В руках зажато копьецо,
В глазах же – бой, смертельный бой…

Такой явилась мне она
И оттолкнула, опалив;
Неизречимая вина
Среди колосьев, рек и жнив.
Далее..

Жанр: Религиозная поэзия

от 8.12.2014 Рейтинг: 3

Туманы Сандзу

Туманы Сандзу.
Багряные воды.
Дым несвободы,
Стук голышей.

Никтою, 
Переплетены
Леном
Кромешным скелеты мышей.

Вот он, твой мир,
Где детские души
Башенки рушат
По берегам.

Ты волен помочь им,
Вести за собою;
Самое себя не отдашь ли?
— Отдам…
Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 30.11.2014 Рейтинг: 2

Волошину

Глубоко измученной природой
В час зачатья — мертвенный и страшный,
Ты исторгнут, вновь, через столетья;
Зверь — не зверь, но ликом человечный.

Твой язык повис бетонной плетью,
Хвост избугрился фонарным черноплодом;
Символ рек людских и морока мирского,
Сим реку тебя пустынным мантикором!
Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 27.11.2014 Рейтинг: 5

Лимнада осени болотистых предместий

Лимнада осени болотистых предместий,
Уж первый лед коснулся нежных мхов,
Морошка – куколка трясинных огоньков
Взбугренной кладкой раскидалась по покровам

Пружинистым и чутким, и, стоня,
Промчится птица по пустому небосклону.
А ты… лишь примешь в обескровленное лоно
Заснеженные дикие поля.

Безумный ягель, извиваясь вполутьмах,
Сжал твои перси в муке голода и страха,
Язык зеленый свесив, как собака,
Так жаждя топкого грудного молока!

А после - путнику, бредущему сонливо,
Увидится в засыпанном кусте
В стыдливой, мертвенной, девичьей красоте
Лимнады девственной поруганное тело.
Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 24.11.2014 Рейтинг: 2

Минус пятнадцать

Минус пятнадцать,
На улице стужа;
На стеклах — гримасы и костные ткани,
В плафоне горит комок ввинченной плоти,
И мертвый сосед снова стонет над нами.

Минус пятнадцать,
И пальцы озябши…
Лицо не согреть в крематории лета
И, в мрачном бесстыдстве бетон обнажая,
Обои текут под напором рассвета.

Минус пятнадцать,
Да изморозь-морось.
Ты в горсть собери эти камни и перья…
Бордовые краски закованы в мусор,
А город все мечется в смутном преддверьи.
Далее..

Жанр: Городская лирика

от 21.11.2014 Рейтинг: 4

Я бы напился пуэра

Я бы напился пуэра,
Вплавь пересек бы Сандзу,
Но то — ушедшая эра
И река, что течет внизу.

Я устал петь со словом «наверно»,
Жить на море без корабля
И смывать эту серую скверну,
С каждым вдохом теряя себя.

Эта тяжесть живет на паперти,
Но я сам бегу в минарет.
Мое тело желает мне смерти,
Ну а смерть мое тело — нет.

И я знаю, что жизнь — это вера,
Но для ней не зарежешь козу.
Я хочу напиться пуэра
И рухнуть в свою Сандзу.
Далее..

Жанр: Философская лирика

от 19.11.2014 Рейтинг: 6

Я вижу их, просящих поцелуя

Я вижу их — просящих поцелуя,
Тянущихся ошую, одесную;
На житницах и капищ, и могил —

Где ты был жив, где я потом бродил.
И каждый миг был ими очарован:
Давящими рябину (или rovan).

Их груди полны мраморного млека,
Глаза горят то Критом, то Ольмекой —
Тонущие в мучительном новье,

Их шеи скованы мушиными колье.
Я вижу их на гранях изумруда,
Тянущихся ко всем, и отовсюду.
Далее..

Жанр: Городская лирика

от 17.11.2014 Рейтинг: 3

Могу ли я сказать «Наша вера»?

Могу ли я сказать: «Наша вера»?
Способен ли поднять тебя на трон? —
У берегов, где лодка и Харон
Являются частями общей меры.

Ты не гранит! Ты — алчная река,
Что я ищу, которой не владею;
Сквозь ад и рай: Хель, Шеол, Перенеи
Твои протянутся и сущность, и рука.

Ты вся полна чудовищной пыльцой,
И я дышу тобой как мертвый дышит пылью,
Пытая взглядом истинно сивильим
Твоих богов медяновласый рой.
Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 21.10.2014 Рейтинг: 12

Я люблю тебя нежной манией

Я люблю тебя нежной манией,
Я хочу течь c твоей сукровицей;
Сквозь все фистулы мироздания
Мы промчимся призрачной конницей.

Плоть и олово — два начинания,
Но ты дышишь схожими красками.
Раздели мою нежную манию,
Подай руку с невинной опаскою.

В твоем взгляде танцуют чертята;
В нашем танце — покорность заклания.
И я вою собакой Гекаты:
«Меня жжет эта нежная мания!»

Ты полна аметистовой бледности;
В этот миг сладострастной каденции
Я лишусь наболевшей потребности
Полюбить тебя нежной деменцией.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 19.10.2014 Рейтинг: 3

Средь жадных ртов квадратных пеликенов

Средь жадных ртов квадратных пеликенов,
В прозрачной тьме каирнов и дольменов,
В тени могучих тополей и кленов,
Я к вам взываю мертвой головой:

Что среди рек разверзшихся и алых,
Морей, что манят красотой кораллов,
Святых ручьев, что помнят пляски галлов,
Я выбрал пруд по локоть глубиной.

Мой мир остановился мрачной кляксой,
Как отраженье в радужке Аякса,
Как ртуть, что ненавидит испаряться,
И мне кричит нелепое "постой!"

Но я уже за скоростью мольбы;
Грязь на губах, нечесанные космы:
Вся копоть двух сплетенных микрокосмов -
Слилась в насмешливые адские кубы.

Я одинок на горном перевале,
Но то, что отдалось однажды мне,
Меня еще раз обманёт едва ли...
Иль гнить мне век в зловонной глубине.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 16.10.2014 Рейтинг: 3

На смерть Доминика

Я знаю, знаю, мой друг:
Однажды, в час нощной звезды, 
К тебе склонилась Она,
И ты потерял бразды.

Ведь сказано было тебе,
Что в чреве твоем живет
И движет соки твои
Кровавый зверь-Бехемот.

Сошлись во внемлющий ряд
Все ангелы жизни твоей,
Святители Иешуа:
Лука, Иоанн, Матфей...

Все духи мятущихся сект,
Все боги древней земли,
Все дьяволы жизни без сна
Тебе говорят: внемли...

Что ты ответил тогда?
Ты уже за чертой,
И знаешь великий Ответ,
Брат по перу, друг мой...
Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 13.10.2014 Рейтинг: 2

Загадка III

Что течет не из кувшина?
Не посыльный, но бежит.
Что тягуче, словно глина,
Руша горные кряжи?

Что мы тратим, не владея?
Убивает, но не яд.
Что с упорством скарабея
В кони гонит жеребят?

Что стареет вместе с нами,
Медля в старости как мы?
Что с прибрежными волнами
Точит камни и холмы?

Вот мерило всех живущих,
Воли, братства и тоски...
Увядают лепестки
И горят святые кущи.

Далее..

Жанр: Другое

от 12.10.2014 Рейтинг: 4

Смерть не проходит даром

Смерть не проходит даром,
Вот залежи руд человечьих.
Слышимо, вестимо – речь их
Подземная – нет, не от Мары.

Чувствилища? - Нет, пепелища!
Безумие – сладостный плод…
Колеса Арианрод
Размолотят ль в муку эту пищу?

Ты видишь? Встает над волнами
Убитый, скукоженный, жалкий –
Прикованный к палке-копалке,
Чтоб надругаться над нами

Левиафан?

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 3.10.2014 Рейтинг: 2

Загадка II

Из сочащихся очей —
Да по трубке прямо в небо
Из зрачков, белков и хлеба
Я гоню хмельной ручей.

Я не беден, не богат;
Но из тех, кого все ищут,
Кто бросает в кружки нищим
Пьяных жидкостей агат.

Глянь! В безумьи горных трав
Пандемонис с пантеизмом
Слил я в прихоти капризной
В колдовской, единый сплав.

Всяк моей покорен воле;
Кто слаб под знаменем моим —
Животной злобой одержим,
И нет на свете горше доли...

Далее..

Жанр: Религиозная поэзия

от 29.09.2014 Рейтинг: 3

Ragazza

Белое облако,
Черное небо;
Проклятый город сверкает во мраке.

Звезды погасли
И снегом прибоя
Мне улыбнулась Ragazzа во фраке.

Сквозь вьюгу ночную
И запах сирени
 Я к ней притронулся кончиком пальцев,

Она отшатнулась,
Вернула касанье,
Застыла, влекомая призрачным танцем…

Кто вшил в твои кисти
Лампочки-окна
Секундами света, столетием боли?

Печальным квадратом 
Фонарного следа
Очерчены наши с тобою ладони…

Дан общий наркоз,
Ты не чувствуешь страха…
Ты любишь меня, о Ragazzа во фраке?

Черное облако,
Белое небо;
Проклятый город тускнеет во мраке.

Далее..

Жанр: Городская лирика

от 26.09.2014 Рейтинг: 2

Великая мать

Ты лежишь неразгаданной девой,
Вкруг тебя — все зверье да химеры.
От эллинов — и до мон-кхмеров,
Все рекут тебя Матерью стад.

По плечам твоим тянутся соки,
И, средь флейт камыша и осоки,
Алтарей, зиккуратов высоких,
Свято имя твое, Тиамат.

О, земля донебесной пустыни,
Нежный свет Вифлиемской Полыни,
Демон высшей, безвинной гордыни!
Сердце трех незапятнанных врат.

Лишь исполнены дикого грая,
Твои речи, скользя и играя,
В миг, когда мы столпимся у края,
В миг последний для всех прогремят.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 21.09.2014 Рейтинг: 3

Вот тебе деревце

Вот тебе деревце,
Вот — болотце;
Спи, милёнок,
В глубоком колодце.

Нет уж у девицы
В нежный цветочек
Ни мочи-силёнок,
Ни раковин-мочек.

Размелена мельницей,
В пыль развеяна;
Матка с пелёнок
Прогрызена змеями.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 14.09.2014 Рейтинг: 0

Небо мокрицей свернулось в комочек

Небо мокрицей свернулось в комочек,
Ножки мохнатые к брюшку поджало,
В доках промозглых, средь сельди и бочек,
Море причалами лупит в кимвалы.

Вот доходяга встал под навесом:
Свернет папироску, прикурит в ладошку,
В дождь побредет по покатому плесу,
Вяло спугнет припортовую кошку.

Контейнеры ржавы расставлены криво,
Мир здесь застыл в положении «лежа»;
Лишь кран проржавевший костистою гривой
Щеткой скобит омертвевшую кожу.

А в нежной крови деревец придорожных,
В молочной белянке плавучих коряжек
Всегда угадать при желании можно,
Что в трюмах корабельных норны нам пряжут.

Далее..

Жанр: Городская лирика

от 10.09.2014 Рейтинг: 3

Странное

«Моему присносущему Ребису,
От пропащей девицы блудныя
Как вовек не решенному ребусу
Я дарю фотокарточку. Люция»,

В мерзлом городе, на бордюре
Существо без пола и имени.
Тонкий галстук трепещет аллюром,
С дуновеньями плещется зимними.

И одежды на нем не праздничны,
Но красивы: пиджак с рубашкою.
На руках, лице — не разводы хны,
Но рисунок таинственной краскою.

Я нашел ее в доме брошенном,
В старой печке, шкафом приваленной.
И разглядывал — под кривым окном.
И забыл, что вокруг развалины.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 5.09.2014 Рейтинг: 2

Вселенная Дисконнект

Весна — тревожное время:
Могилами солнцераспятий
Над хлипкими тропами гатей
Слейпнир рвет, безумствуя, стремя.

И в мозг молчаливое знанье,
Что ведомо лишь мертвецам —
Их отрубленным головам,
Вжралось тупоносой пираньей.

Расплеснут тремор опахала:
Вот-вот соблюдут рассвет,
Выстрелит? Или нет? —
В висок мне стальная Вальхалла.

Так прячется в степлерах сект:
Как двойка бубей в рукаве,
Как улей в любимом duvet —
Вселенная Дисконнект.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 4.09.2014 Рейтинг: 3

Светловодный ручей

Светловодный ручей;
Весел отблеск меня.
Осади же коня,
Спешись, воин мечей.

Не спеши, одинок
Путник, флягу твою
Щебеча, напою,
Твой омою клинок.

Я прозрачен, игрив.
Брось мне вызов скорей
Синей плотью очей,
Дитя пастбищ и нив.

От сияющих гор
До рыбацких судов
Дарю пищу и кров:
От щедрот своих — вор.

Далее..

Жанр: Пейзажная лирика

от 30.08.2014 Рейтинг: 0

Черные сопки укрылись ночью

Черные сопки укрылись ночью,
Словно старик одеялом рваным,
Ласкают небо ладони-звезды;
Лишь нам с тобою все нет покоя.

Мы будем с тобой бродить в тумане,
Пока о нас не сложат легенды,
Пока не задует черный ветер
Свечу, что держим в руках озябших.

Ведь бархат столетий из прихоти злобной
В себя не примет двух заблудших виспов;
Мы — хранители света в фонарных клетях,
Мы плачем о тех, кто не увидит солнца.

Поздний закат красит алым цветом
Капли дождя на еловых лапах
И пламенным росчерком по небосводу
Течет наша кровь в пасть ночным болотам.

Столетней краской напоены дали,
Но мы слепы, чтобы увидеть краски.
Мы будем с тобою бродить в  тумане,
Пока о нас не напишут сказку…

Далее..

Жанр: Пейзажная лирика

от 21.08.2014 Рейтинг: 2

Встань на вощеные лыжи

Встань на вощеные лыжи,
Шлема поправь тесьму —
Пусть никогда не увижу
Вьюги бушующей синь,

Скади, возьми свой гарпун,
Стрелой рассеки целину —
Брызгами тающих лун
Я ринусь в морозную стынь!

Ты легка, как парящий вран,
На ногах твоих — змеи древ.
Сквозь северный злобный буран
Я тащусь за тобой след в след.

Здесь неважно, кто и за кем —
Все равно я настигну твой
Отраженный от скалистых стен
Извивающийся силуэт.

Далее..

Жанр: Религиозная поэзия

от 18.08.2014 Рейтинг: 2

Колыбельная

Вечный покой,
Башня со спиралями.
Спи, мой родной –
От огня ли, от стали ли.

Растоптан, забыт
Ночной кобылицею;
Булатных копыт
Следы вереницею.

Ты видишь, как феи
Играют над ягодой?
Кто обогреет
Тебя, ненаглядный мой?

Спи, мой родной –
От огня ли, от стали ли.
Вечный покой.
Башня со спиралями.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 13.08.2014 Рейтинг: 4

Аллерии

Кто обрек тебя на истому
Бесконечную — в этом фантазме?
Десять лет — в ихоре, миазмах,
Моя милая тератома.

Ты застыла, как в снежном коме,
Моя пятая жидкость тела;
Вытекаешь из пор несмело,
Моя милая тератома.

Так за что тебе эта кома?
Ты оформилась только взглядом,
И, как опухоль, стойко — рядом,
Моя милая тератома.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 11.08.2014 Рейтинг: 0

Я спускался в Шеол

Я спускался в Шеол,
Чтоб коснуться ее.
За белой косулей —
В застекленный дол.

Так не ты ли
Поила меня молоком,
Омывая от книжной
Пыли?

Я вернулся в Аид,
Неся тайну твою —
На устах пламенела
Слюна нереид;

Не твои ли
Персты
Беспощадным огнем
Обожгли меня и окрылили?

Ты рекла мне,
Стоя, как сейчас,
Предо мной,
И тяжелые руны пылали вовне —

Твои губы — Гандива;
Не в силах никто
Их согнуть
Ни лукаво, ни криво.

Далее..

Жанр: Религиозная поэзия

от 5.08.2014 Рейтинг: 3

Вороника

Вороника грядет!
Ты не падай, вой,
Ни на поле-полет,
Где лишь волчий вой,

Ни на груду мечей,
Ни на грудь мертву;
Твоя кровь - ручей,
Ты умрешь к утру.

Не вздевай брони,
Сбрось кольчужный гнет,
Ко льну черному льни -
Вороника грядет!

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 1.08.2014 Рейтинг: 0

Каждый ребенок знает

Do something you can just because you can`t do it.
Tezuka Rin

Каждый ребенок знает,
Что есть на самом деле
Ступни. — И что же?
— Крылья!
Перчатки на пальцы безруких,
Бабочек кости и плоти
Усики, лапки и брылья.

Живущий не может представить
Тот лес, где бродят калеки:
Оторваны члены и зраки —
Обернулись кто гадом, кто зверем.

А ведь есть и поля далеки,
И сбежать силы есть, наверно,
Но феи поют, ласкаясь:
«Стой, мы тебя обогреем».

Эти духи телесных токов,
Может быть, и не злые вовсе.
Они просто играют, не зная,
Как хрупки их стеклянные кости.

Но пока дышат суховеем
Пальцеглазые синие волки, 
А немые коряги и ветви
Грызут соловьиные гроздья,

Мало, кто осознает, поднявшись
С трав текущих, расплеснутых, лживых,
Что пальцев не меньше, чем двадцать,
А душа есть в каждом пунктире.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 28.07.2014 Рейтинг: 1

Ода гуро

Так страшно, что даже красиво;
Червем прогрызаешься к сердцу,
Искришь инфернальным огнивом,
Кричишь каждым битом и герцем.

Стекаешь с кисти Вайои,
Плодовищем стремишься к Зениту;
Ведь красным полотнам — крови!
Болезни ж — алтарные плиты!

Где гнездо твое, гарпия смрадна?
В твоей провонявшей кисее
На веревках скрипят Ариадны,
Да круги нарезают Тесеи.

Ты — кувалда, но вязь твоя тонка;
Мозг туманя, ты ширишь границы,
И, пока есть бумага и пленка,
Мир не сможет тобою напиться.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 21.07.2014 Рейтинг: 2

Посвящение газовой лампе

Деревянный стол:
Грубый, изрезанный.
Странные носы
Сгрудились повесами.

 

Шершавые клювы
Тычут во все стороны,
Карты сально шлепают.
Копки разволнованы.

 

Лысые, смешные:
Голосят, мухлюют,
Машут плавничищами,
Танцуют в дымных струях.

 

Мерцают канделябры,
И будет вечно так:
Комочки лютефиска.
Покер. Полумрак.

Далее..

Жанр: Юмор, сатира, пародия

от 20.07.2014 Рейтинг: 6

Весна-танист

Тропы ропщут,
Рокочут торы,
Небо топчет
Дубровы и горы.
 
Капкан намедни
Ухмылкой кривой
Защелкнулся медно
На ляжке милой.
 
Умойся, царевна,
Гранатовым соком.
Не смейся нервно —
Не вышло б боком.
 
Попотчуй лучше
Из мертвой Гебы
Священные кущи
Вином и хлебом.
 
Забудь про межи,
Оденься оловом.
Осень отрежет
Твою нежную голову.
Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 14.07.2014 Рейтинг: 4