Регистрация: 1.12.2016

Опубликовано: 21

Соавторство: 0

Рейтинг: 4

Фидянина-Зубкова

Был в сети 2017-03-16 08:45:11

Имя:Инна Фидянина-Зубкова
Страна:Россия
Город:Южно-Сахалинск
О себе:ПОЭТесса, о.Сахалин Инстаграм: innazubkovafid Скайп: innazubkova3 ,+79621256780,+79621211118 МОЙ САЙТ: http://attawra-inna.wixsite.com/innazubkova

Инночкины сказки

 ------------ Как Емеля на воздушном шаре летал ------------ 

 

Ну дык, слухайте сюды,
рассказывать два раза не буду:
вернулся, значит, Емеля не из-за моря-воды,
а откуда-то там оттуда.

Собрал всё село и гутарит
очень строго да по-нерусски:
— Видел я во Франции шар
высокий, но и не узкий,
очень большой, колеса поболее,
по небу плывёт, по воле.
И надо бы нам, содруги,
от зависти, а не от скуки,
такую же смастерить шарину.
Ну, смогём головою двинуть?

Закивали крестьяне дружно:
— Смогём, коли богу то нужно!

— Тогда тащите льняную тканю,
бабы сошьют полотняну,
какую я укажу,
по их хранцузкому чертежу! —
и достаёт из-за пазухи бересту
всю исчёрканную:  «Не разберу!»

* * *
Хошь не хошь, а баб засадил за работу,
мужикам же придумал другую заботу:
плести большую корзину,
а сам за верёвками двинул.

Девки тем временем шьют
и песни поют,
старухи порют да плачут,
утки голодные крячут,
а нам до уток какое дело?
Треба нам, чтоб шарина взлетела!

Мужики корзину плетут
да байки про небо врут,
коровы мычат не кормлены,
не до них, пусть стоят хоть не доены!
Тут дело великое, братцы:
Емеле с неба бы не сорваться!

Ну вот, шар вышел косой, зато наш!
Рот раззявил последний алкаш:
бечёвки ведь крепко натянуты,
кострища спешно запалены
и дымом заполняем шарину,
Емелю сажаем в корзину
да с богом!

Шарик воздушный с порога
в небо поднялся.
Емельян чего-то там застеснялся,
кричит: — Снимите меня!

А народец, благословя,
машет Емеле и плачет:
— Вот что сила прогресса значит!

* * *
А дальше что было? Да ничего,
разговоров ещё лет на сто,
а потом историю эту забыли.

Теперь вот вспомнили,
и говорят, шар тот (Емелин, значит)
до сих пор в небесах маячит
и не хочет земле сдаваться!
Вот такие дела на небушке, братцы.

 

 ------------ Не отдай меня, мать, куда зря помирать ------------ 


Не отдай меня, мать,
за рубеж умирать!
Не отдай меня, отец,
заграницу под венец!
Не отдай меня, родня,
я у вас чи как одна!

Не пущайте меня к князю —
чужеземнейшей заразе!
Двери позапирайте,
никуда не пускайте!

Замков навесьте,
на каланчу залезьте
и смотрите в поле чистое:
не идёт ли сила нечистая 
во главе с князем Володимиром
да с воеводой Будимировым.

Как увидите их, так кричите,
скоморохи из ворот выходите
и спляшите же пред дураками,
замордуйте моими стихами!
И падёт князь, падёт войско!

А вы силок бросьте
на Будимирова,
богатырешку всеми любимого,
и волоком к нам тащите,
да под замки заприте
вместе со мною,
красой молодою.

А там и за свадебку 
хвалёну да сладеньку!
Гуляй Украина
без Будимира!

* * *

Вот и мы в Саратове
ничем не хвастали
доселе,
пока на богатыря не насели!

 

 ------------ Как степные казаки за чудом ходили ------------ 


Ай, степной казак,
да всё ему не так:
«Надоела родна степь,
за бугром бы умереть!»

Вот собрался сход:
«Надо нам идти в поход
во Индию далёкую,
во сторону глубокую,
посмотреть на Чудо-юдо.
Знать бы, ждать его откуда?»

Ну надо, так надо,
выползли из полатей,
взяли штыки боевые,
пищали (пушки полевые)
и в поход!
Тяжело, но вперёд.

А где и сядут, помечтают,
серых уточек постреляют,
костерок запалят,
поедят и в путь вдарят:
идут, предвкушая с драконом сразиться,
пищали ж должны пригодиться!

Долго ли шли, не долго
(пусть дни считает Волга),
но пришли в далёку страну. 
Видят там гору одну,
которая жаром дышит,
а из её дышла
выползает огромный мужик,
светел у него лик.

И говорит мужик казакам:
«Вы дни считали по дням?
Вас уже год дома нету,
жёны одни, плачут дети,
скотина то мрёт, то дохнет,
поле ржаное сохнет,
пока вы тут прохлаждаетесь
бесстыжие и ведь не каетесь!»

Оторопели казаки, попятились,
пушки свои попрятали
и ползком, ползком до дома,
до самого града Ростова!

* * *

А в Ростове на Дону
я который год тону,
и собрался народ:
«Высшее существо
потонет или потонёт?»

 

 ------------ Кто накормил нас былинами ------------ 


«Нету силы, силушки
у Ильи, Ильинушки!» —
раскряхтелся старый дед,
доедая свой обед.

Что, состарился, Илья?
Ты ж и живьём не видел богатыря,
тяжелей топора не держал оружия,
а на пирищах бил себя в груди:
«Я да я,
где правда моя?
В бороде колючей!» 
Вот чёрт живучий.

Соседи гутарят:
— Сто лет тебе вдарит?

«Сто, не сто,
молодой я ещё!»

Ну, молодой не молодой,
а как лунь лесной, седой,
молодецкая, правда, душа:
«Подавай, мать, жрать сюда!» —
орёт ещё на старуху,
пятую в своей жизни подругу.

— И за что тебя бабы любят?
Нас то так не приголубят.

Старый Илья хохочет:
«А надо морду то не ворочать,
а петушком, петушком,
завалишь её и бочком.»

— Ну да?

«Подавай заветну книгу сюда
и записывай за мной:
был я Ильёй богатырём...»

* * *
Вот так первая былина и родилась,
а родившись, понеслась
по белу свету!
Мы искали белый свет. Говорят: «Нету.»

 

 ------------ Иван в поход пошёл ------------ 


Как Иван в поход собирался,
об одном только не догадался,
что до роста отца
ему не хватает два-три,
а может и все четыре вершка!

Ничего, он берёт меч
и бегом (а то тятенька будет сечь)
до тёмного леса!
Через ёлку пролезет,
устанет.
Что делать дальше — не знает.

Но тут, на беду, занятие нашлось:
Чудо-юдо откуд-ниоткуда взялось
и говорит: «Куда путь держишь, дурак,
меч то не тянет в руках?»

Иван чего-то аж растерялся.
Нет, он никогда ничего не боялся,
но отсутствие роста
преимущества не давало:
— Ты б, Чудо-юдо, мне идти не мешало,
я на войну собрался,
дома с маменькой поругался.

«Чего ж ты с мамкой и не воюешь,
а по кусточкам от бабы сачкуешь?»

Опять Ивашечка растерялся,
он мал ещё, не догадался,
что мамку надо было куснуть
и тихо-мирно уснуть,
иль на случай самый насущный,
на деда в бой идти большущий,
а не бегать по тёмному лесу
в поисках волчьего интересу.

Малец лобик свой почесал,
развернулся и побежал,
на весь лес: «Маманя!» — ревел.
Чудо-юдо над ухом пел.
В свой дом Ивашечка забёг,
аж взмок,
а меч в лесу оставил.
Батя нашёл и розгами вдарил.

С тех пор рос сыночек послушным,
на войну ходил, как на службу,
с мечом деревянным на батю родного:
разок в зад уколет, не более.

 

 ------------ Доброму витязю для родни ничего не жалко ------------ 

 

Доброму витязю и дракона не жалко:
«Чтобы больше, гнида, не алкал
малых детушек кровопийца
да жён беззащитных — убийца!»

Головы драконьи срубил и задумался:
«Вот если б я раньше додумался
оседлать летающую змеину,
то полетел бы над краем родимым:
как там родные шведы,
что у них на обеды?

Они бы кричали: — Эй, рыцарь,
дома чего не сидится?

Или: — Великий воин,
хорошо ль тебе там, на воле?

А может быть: — Викинг,
глаз драконий выколь!

Вот это, мать вашу, слава
от меча до забрала!
А сейчас чего будет, вон:
припру башку, рты раззявят: «Дракон!»
Ну на кол её повесят,
позабавятся дети.

Победитель три раз плюнул,
голову змея засунул
в сумку свою великую
и с наимощнейшим криком
домой на кобыле помчался:
— Я самый могучий, встречайте!

 

 ------------ Витязь над тушей дракона ------------ 

 

Над тушей горного дракона
рука зависла Андрагона:
— Мой меч, 
твоя голова с плеч!
Ну и рыло, 
чтоб ему пусто было.
Сам знаю, что не летаю,
по горке крутой спускаюсь, мечтаю:
зуб драконий в кармане,
подарю его маме,
вырежу статуэтку —
малу драконью детку,
и пущай её внуки играют!

А маме
подарю коготь:
крючочек выточу, дёргать
отец будет рыбу-кита!

Маманьке же привезу кусочище языка,
жена нажарит,
половину соседям раздарит.

Но что же всё-таки маме?
Сын живой, здоровый и сами,
вроде бы, ничего.
Поживём, родная, ещё!

 

 ------------ Как богатыри за счастьем в болото ходили ------------ 

 

— А на что нам, богатырям, счастье далося?
Едем туды-сюды, бьёмся 
и без него не сдаёмся!

— Не, о счастье мы ничего не слыхали.
 Поехали что ли его поискали?
— Сказали искать, значит, надо.
Найдём, нам же будет награда!

Собрались, отправились в путь:
по полям, по лесам прут, не продохнуть!
Лешего встретили, видели и русалку,
Мамая ещё раз убили, не жалко!

А про счастие слухи не ходят.
Богатыри по болотам бродят.
Наткнулись на водяного:
— Где счастье зарыто? «В броде!»

Ну в броде, так в броде — полезли в болото.
Вот дуракам охота!
Увязли в трясине, стоят,
по сторонам глядят:
не квакает ли поблизости счастье?

К ним цапля носатая: «Здрастье,
знаю я вашу беду —
увязли по самую бороду!
Кто же спасёт вас теперя?»
— Слетай, Цаплюшка, позови Емелю!

Цапля покладистой оказалась,
долго не пререкалась,
а в путь отправилась за Емелей,
летала она две недели.

Это время Богатырям показалась адом!
Погибли б с таким раскладом,
да Емеля парень отзывчивый,
(он лишь к печи и прилипчивый)
доехал на печке к болотцу быстро
и вытащил сталкеров коромыслом.

— Вот это счастье! — богатыри вздохнули,
когда от грязей лечебных отдохнули.
—  Да, да, и народу поведаем
где счастье сидит, кем обедает.

Поскакали добрые витязи дальше,
а цапля крылами машет
и курлычет тревожно:
«Спасать дураков разве можно?»

 

 ------------ Сказка о плохих наследственных генах ------------ 

 

Было у отца три сына:
старший вредный такой детина,
средний был от разных баб,
а младший сызмальства дурак.

Выросли братья, собрались жениться.
А невест то нет, не в кого даже влюбиться.
Деваться некуда, надо ехать
за невестами, хватит тут брехать!

Вот оседлали два брата коня,
а младший полез на осла.
Оседлали и поскакали,
а где невесты живут — не знали.

Да и где бы невесты ни жили,
они б братьев всё равно полюбили,
ведь богатыри знают крепко:
любовь, она любит зацепку —
ум или силу могучую.
А у нас братец братца покруче!

Едут: силой, умом бахвалятся.
Глядь, на дороге валяется
пьяная (с почёстного пиру) баба.
«Не, мы порядочной были бы рады!» —
два старших брата сказали 
и бабе помощь не оказали.

Третий, на голову сам убогий,
поднял хмельную на ноги,
закинул её на осла
и процессия к дому пошла.

А два брата вперёд ускакали
и ещё долго невест искали!
Нашли или нет — неизвестно.
Зато младшенький обзавёлся «принцессой».

Проспалась баба гулящая,
окинула взглядом бодрящим
нашего недотёпу
и говорит очень строго:
«Раз от смерти меня избавил,
я тебе буду в подарок,
как супружница али невеста.
Свадьбе быть, приготовьте тесто!»

* * *
Свадьба прошла замечательно!
Пироги удались, что совсем примечательно,
и дитятко народилось хорошее:
малость со скошенной рожею.

Народ судачил: «Плохое наследство.»
Ну, что есть, от того не деться!

 

 ------------ О том как мужики сначала жили без баб ------------ 


Жили-были все на свете:
мужики, деды и дети.
Только бабы не было ни одной,
даже завалящей какой.

Не было баб и не надо!
Только какая ж отрада
дедам, мужикам и мальцам
шастать без баб по дворам?

А дворы то у нас большие:
на них лавочки. Мысли крутые
о щах, борщах и капусте
да чтоб в округе было не пусто.

«Не пусто в деревне и ладно», —
скажут они прохладно,
вздохнут тридцать третий раз
и друг другу выколют глаз.

Вот так мы и жили, значит,
друг от друга пряча заначку,
детей никогда не целуя,
на пьянках совместных балуя.

Жили б мы так и дальше,
да какой-то маленький мальчик
во сне вдруг что-то увидел:
«Мама, мама! — кричит. — Поймите,
есть ещё бабы на свете,
они как мужики и дети,
только с губами такими
и волосами прямыми,
длинными волосами,
они их зовут косами.»

Слушали старики, дивились:
«Вот нам бы такие приснились!»

А мужики осерчали,
в путь далёкий собрались,
на лошадей и в поле:
«Надоела нам такая доля!»

Доскакали до первой кочки,
(а дома ведь плачут сыночки)
и развернулись обратно,
домой едут, на душах отвратно.

И дальше всё, как по кругу:
работа, сарай, простуда,
от мальцов головная боль,
от стариков — мозоль.

А малец то губу закусил,
обиду отцам не простил:
всё рос-подрастал
и о бабах тихонько мечтал.

А как вырос сынок,
то на кобылку скок
и галопом по тёмному лесу
в поисках матери либо принцессы.

Долго ль скакал он, не помню,
сам выбрал такую долю,
но однажды наткнулся на избы
и загадочные коромысла.

Огороды вокруг, на них бабы
матерятся, стоят кверху задом.
И от этой то вот картины
стало плохо нашей детине.

Раскраснелся, пошёл знакомиться,
не дошёл, упал у околицы.
Бабы его откачали,
пирогами, блинами встречали.

Ну и далее, всё как положено...
В общем, сложил он
меч да забрало,
и жизнь его укачала!

Но долго так жить надоело,
опять же, обида заела:
мужики сиротливо маются,
детки без мамок жалятся.

Стал паренёк баб уговаривать
собираться и к ним отваливать.
Бабы в стойку встали: им неохота
на невесть что менять свои огороды.

Видит парень, дело с точки не сдвинется:
у баб зад большой — не поднимутся.
И поскакал один,
лишь Настасью с собой прихватил.

До деревни родной доехали.
Мужичьё столпилось, забрехали:
«Надо нам идти туда жить,
или баб сюда приводить.»

* * *
Но бабы, они не коровы,
пришлось мужикам здоровым
в деревню к женщинам перебираться.

Вот с этих пор и пошёл ругаться
народ: кто с кем спит,
кто с кем пьёт,
кто с кем гуляет,
кто кому изменяет.
Времена наступили тяжёлые,
вздыхают бабы: «Плохо быть жёнами.»

И мужики частенечко вспоминали,
как запросто деньги спускали:
«Вернуть бы всё вспять да обратно!
Хочется иногда. Ай, ладно.»

 


 ------------ Мужики и Черномор ------------ 


Мы ходили по морю синему,
слова говорили сильные:
«Море синее расступитися,
волны черные растворитися!»

Море синее расступалось,
волны чёрные растворялись,
а из белой пены морской
выходил наш друг Черномор.

Говорил Черномор: «Негоже
с такою холопской рожей
море синее беспокоить,
самого Черномора неволить!»

Кланялись Черномору мы низко,
жалились ему: «Уже близко
корабелы чёрные надвигаются,
прыгнуть на нас собираются!
Помоги, Черномор, чем сможешь,
ведь ты их быстро уложишь
на дно морское пучинное.
На народушку глянь, в кручине он.»

Хмурился Черномор и злился,
пеной морской белился,
отвечал: «Эх, жизнь ваша,
как трёх-крупяная каша
овсянка, перловка и гречка:
после юности к пьянкам да к печке.
Так зачем на земле вам маяться?
Пусть корабелы палят всё!» —
и полез в своё море синее.

Мы кричали ему, да сильно так!
Но Черномор могучий
тяжело ступал, волны пучил.
Да так он волны допучил,
что шторм поднял. «Это лучше, —
обрадовались мужики, чуть не плача. —
Потонет враг, не иначе!»

И корабли затонули.
Черномор от досады плюнул,
спать отправился дальше.
А мы с берега ему машем
руками, платками! Однако,
сразу ж в кабак и к дракам:
напились, забылись. И ладно,
зато недругам неповадно.

Так и жили: с рождения к печке.
«Пойдём, сколотим скворечник,
домища побелим, покрасим.»
Ну вот, жизнь уже не напрасна!

 

 ------------ Сказка о дураках, попе и попадье ------------ 


На ярмарку много дорог.
«Почём нынче горох?»
— Десять пощёчин!
«Дорого очень!
А бобы?»
— Мимо ходи!

Но мы мимо ходить не хотели,
мы гусёнка себе присмотрели,
приглянулся нам и поросёнок,
телёнок, козлёнок, курёнок,
позолоченный самовар
да прочий необходимый товар.

Но нас почему-то гнали,
говорили: — Вы денег не дали!

Но про деньги мы не слыхали,
мы привыкли дровами, грибами,
жиром медвежьим
и даже работой прилежной.

«Держи векселя надёжные —
долги наши прошлые!»

Но зачем же по нам кочерёжкой?
Лучше расписной ложкой,
а ещё бочкой с пивом,
чтоб мы стали совсем красивые!

— А ну валите отсюда,
тут без вас народу запруда!

* * *
Вдруг откуд-ниоткуда поп
широченный такой идёт,
всех животом раскидывает!
Люд тощий ему завидует.

Подползает поп до прилавка,
смотрит (пущай, не жалко!)
и говорит устало:
— Мне вон тех дураков не хватало! —
и на нас пальцем тычет.
Васятка малой уже хнычет.

Хнычь не хнычь, а у попа веселее!
Мы за грош продались скорее
и бегом за хозяином следом
к самому, что ни есть, обеду.

Наелись, поп танцевать нас заставил,
еле-еле в живых оставил:
спели, сплясали, поели,
опять сплясали, повеселели!

* * *
Так прошло лет десять, наверное,
по застольям да по тавернам.
А когда мы песни уж еле мычали,
то за собой замечали,
что на лавках больше не помещаемся.
Или дюже к себе придираемся?

Но попадья говорила:
— Зачем дураков раскормила?

А сама тощей коромысла!
И вот, всё это осмыслив,
решила она нас прогнать.

Да Васятка успел сказать
попу веское слово:
«Изменяет тебе Прасковья
со звонарём Антошкой!

Поп побил жену немножко
и та сразу умолкла.
Так жили мы долго.

А как умерли, так попадью простили.
Но на ярмарку больше не ходили,
потому что денег мы отродясь не видали,
и от ангелов крылатых не слыхали,
где бесплатно жизнь хорошую раздавали!

 

 ------------ Как мужики Ивана-дурака проучили ------------ 

 

Как бы ни был пригож Иван-дурак,
да всё у него было не так:
не оттуда росли ноги и руки,
хата кривела от скуки,
отсырела поленница, дрова не наколоты,
на голове колтуном стоят волосы —
мыться он в бане не любит.
Кто ж такого полюбит?

Но мнения о себе он глубокого:
бровь дугой и роста высокого,
волосы кучерявые, русые,
губы алые, пухлые
и поступь мужская тяжёлая —
прям богатырь, не менее и не более!

«Молодой молодец,
а где твой отец,
и чего ж он тебя не высек?»

— На выселках
мой батяня,
против царя буянил.
В кандалах, а может, скончался.
С мамкой более никто не венчался.

«Понятно, баловень материнский,
вот откуда норов былинский,
а дел на копейку,
не Иван ты — Емелька!
Бери лопату, бегом на кладбище:
копай, мужичок, себе днище
да ложись в глубоку могилку —
закопаем навечно детинку.»

Погнали Ваньку на сопку:
вскопал он ямку и лёг кверху попкой.
Земелькой его засыпали
и: «По домам, не выплывет!»

Ванька кричит: — Ой простите,
работать пойду, не губите!
В бане полюблю мыться,
уже надумал жениться,
и хату с печкой поправлю,
в сарай скотину поставлю.

Пожалели мужики Ваню:
«Вылезай да не будь болваном!»

Иван вылез, домой побёг.
И обещания выполнить смог:
умылся, побрился,
печь побелил, женился.
Хату всё село ему ставило,
корову маманя справила.
В работёнку с головою ушёл.

Второй, третий годок пошёл...
Родились, подрастали дети:
дружно пашут! А плетью
достаётся быку да кобыле.
Иван-дурак так и не бил их,
деток своих, ни разу:
его не лупили, и он — не зараза!

А как в могиле лежал — не помнит,
то ли некогда вспоминать, то ли больно.

 


 ------------ Чудо лесенка для бабки ------------ 


Чудо, чудо-лесенка, 
лесенка-чудесенка! 

Я по лесенке пойду, 
прямо к господу приду, 
приду к богу на порог 
и узнаю жизни срок: 
«Скажи, скажи мне, боженька, 
только осторожненько: 
сколько мне осталось жить, 
сколько в девушках тужить? 
Только, только, боженька, 
не скажи мне ложненько!» 

Бог поохал, повздыхал, 
недолго думая, соврал: 
«Ты не бабою помрёшь, 
а в сидя в девках отойдёшь!» 

Ой бяда, бяда, бяда! 
Зачем залезла я сюда? 
Вниз спущусь по лестнице, 
мне больше ни невеститься!

* * * 
Год идёт, другой проходит. 
Уж какой жених уходит 
с распечальной головой. 

«В девках я помру, к другой 
поскорее уходи, 
не стой у бога на пути!» 

Так я жила десятки лет, 
соблюдая свой обет. 

Постучался дед седой: 
— Двери, старая, открой! 

Подала я деду обед, 
рассказала свой навет. 
Дед печально кушал, 
вроде бы, не слушал. 

Потом встал да и сказал: 
— Иди в погреб, доставай 
лесенку-чудесенку, 
хватит куролесить тут! 

Я за лестницей сходила, 
её к небу прислонила, 
хмыкнула: «Да полезай, 
помирать мне не мешай!» 

Дедок кряхтя, да и полез. 
Что ты, богу кака честь! 

«Эй, а спросишь ты чаго 
да у бога самого?» 

— Я чаго? А я ничё, 
я за смертью. Ты чего? 
Смерти ждала, полезай!

«Дед, с судьбою не играй! 
Мне тут сказано сидеть 
да в окошко всё глядеть.» 

— Бабам чё ни скажешь, верят! 
Кто ж те жизню так отмерит? 
Бог, он любит ткань холщё, 
яйца, крупы, молоко...
Собирай да полезай, 
время даром не теряй! 

Я собрала ткань холщё, 
яйца, крупы, молоко. 
Плюнула на свой обет 
и за дедом лезу вслед. 
Ох, крута как лесенка, 
лесенка-чудесенка!

* * *
Как бы то бы ни было, 
делегация прибыла 
на самое то небо: 
был тут бог иль не был? 
Кричали мы бога, кричали, 
накричались, устали. 

— Доставай, бабка, обед! — 
говорит мне трезво дед. 

«Дык ведь это богу!» 

— Ишь ты, недотрога. 
Давай, вываливай 
иль иди, проваливай! 

Ну я вывалила, плачу. 
Дед жрёт. Что всё это значит? 

А хрыч наелся, вниз полез: 
— Значит, бог уже не здесь! 

Ну и я полезла. 
Жизнь прожила честно, 
а сегодня в тупике, 
объясните, люди, мне: 
бога надо слушать, 
иль всё, что есть, то кушать?

 

 ------------ Жабо-люди и учёные с их дурацкими генами ------------ 


— Ну здравствуй, моя подружка
зелёная, блин, лягушка;
давай-ка, милая, целоваться,
а потом пойдём заниматься
делами совсем хорошими:
детей делать красиво сложенных
и жить долго, и счастливо!

Но подозрительно безучастливо
в руках Ивана лягушка сидела
и с тоской вселенской глядела,
выпучив серые глазки:
«Целуй меня, мой прекрасный!»

Поцеловал Ванятка её и случилось:
лягушка вмиг превратилась
в красивейшую полубабу,
зелёную полужабу!

Ну что случилось, то и случилось.
Невесту повёл домой(в какую уж превратилась).
Как привёл, так и лёг с ней в постель,
а на душе то ли вьюга, а то ли метель.

* * *
Дети ж родились на удивление удачные.
Мальчик, девочка, мальчик:
все полулюди —
зелёное тело, а про остальное не будем.

Но главное даже не в этом,
а в том, что другие дети
жаб-малышей полюбили:
играли с ними и били.

Когда же выросли жабо-детки
и поняли, что они ни те и ни эти,
а какой-то новый невиданный вид,
так сразу к учёным пошли:
— Так мол и так... Изучайте,
опыты на нас ставьте,
да дайте полное нам довольствие:
крышу, мыло и продовольствие!

* * *
Определили жабо-людей в зоопарк,
тем более, что там был парк
для гуляния.
И опыты-испытания
проводить в зоопарке раздольно,
удобно и даже привольно.

Животные полужаб полюбили:
играли с ними, ластились.
Не жизнь началась, а сказка!
Отец приходил, давал травки.

А мать в зоопарк не пускали,
её саму туда чуть не забрали.
В остальном же всё было неплохо:
то каша, то суп с горохом.

* * *
Впрочем, история биологически тупиковая.
Учёные мониторили
жаб, но безрезультатно:
какой-то ген у них был непонятный —
совсем безхромосомный.
В общем, дурдом для науки полный!

А пока учёные бились,
полужабы в людей влюбились:
в посетителей зоопарка
Машу, Колю и Жаннку.

У молодых наших свадебки скоро.
Глядишь, и ген появится новый,
какой-нибудь нереальный.
Слух пошёл по стране: «Виртуальный!»

 

 ------------ Плач царевны лягушки ------------ 

 

Без Ивана, без буяна
жизни нет, сплошная грязь!
Без Ивана, без болвана
в девках засиделась я.

Ой да на зелёную царевичи не смотрят,
ой да об махоньконькою спотыкаются.

А дети найдут,
так обязательно плюнут,
чтоб они провалились все
сквозь землю окаянные!

А маменька говорила:
я в помёте самая красивая,
я в болоте самая приметная.

Тьфу на тебя,
аист распроклятый!

Оп-па, стрела упала,
да в соседку дуру попала.

Поскачу —
труп в болоте утоплю,
а стрелу засуну в рот.

Что ж Иван ко мне нейдёт?

 


 ------------ Как кот Васька ходил за совестью ------------ 


Старик со старухой поспорили:
кому идти за совестью?

У старухи
болит ухо,
а у деда голова.
Эх, была не была,
пойдёт за совестью кот.
А что ему, коту?
Окромя блох
и бед нету.

Собрался Васька, взял узелок,
залез в сапог,
вылез, плюнул,
так за совестью дунул!

Пока шёл, устал,
лёг, поспал,
потом бегал за бурундуками,
за мышью, за птицей с силками,
пожрал, опять поспал,
каку свою закопал,
почесался, умылся;
понял, что заблудился,
жалобно замяукал, плюнул
и домой без совести дунул!

А Совесть ходила кругом
под самым толстенным дубом
и всё ждала кого-то,
наверно, Ивана из сказки.

* * * 
Закрывай, Егорка, глазки
спи да думай о совести крепко:
это тебе ни репка,
её не посадишь в землю
и поросям не скормишь,
а за ней лишь, как кот Васька,
в лес ходят и ищут, и ищут...

 

 

 ------------ Книга, брага и кощей ------------ 

 

«И зачем тебе, дед, писания,
когда брага поспела?» — Сказания
в письменах сокрыты великие.
Видишь книгу, молчит открытая.

А копнёшь поглубже, раскрывается:
Кощей Бессмертный из нее усмехается,
ведуны, колдуны… Слышишь, бабка,
неси-ка брагу, коль сладка!

Я под брагу читать как-то пытался,
да язык у меня заплетался,
а любить под брагу я умею:
потоптал не одну Пелагею!

«Пелагея — это я, ты дед, рехнулся!»
— Да нет, родная, обернулся
я конём да тридцать три уж раза!
«Эх ты, старый пень!» — А ты зараза!

Вот так мило и поговорили,
бражки тридцать третий раз налили
и пустились в пляс!

Пускай хохочет
Кощей Бессмертный,
видно, тоже хочет.

Далее..

Жанр: Сказка

от 16.03.2017 Рейтинг: 0

Против фашизма

 ------------ Твои пустяки ------------ 

 
Ты сегодня живая,
и дочь у тебя молодая,
несмышлёная, и пошла в институт,
а у тех, кто ни здесь и ни тут,
дочерей больше нет. 

Ты плачешь по пустякам,
а те, кто не здесь, а там
(у кого всех убили),
они родню хоронили
и о пустяках не мечтали,
они, как никто, уже знали:
пустяков для них больше не будет.

Ты плачь по своим пустякам. Не забудет
серое, серое небо
твои пустяки, горе их, кусок хлеба
у твоей дочери, её институт:
пусть науку грызёт, пока она тут.

 

 ------------ Эти новые молодые фашисты ------------ 

 

Не было на моих страницах печали:
города спокойно скучали,
лишь милые, трезвые дети,
убивая зверьё на рассвете,
приносили добычу в дом.
 
В том доме мы и живём
в окружении постмодернизма.
Нет, не странные у нас лица,
а привычные ко всему.
 
Только я никак не пойму,
почему на моих страницах
дома, города ... пылится
бесконечное количество слов:
из них понастроили кучу мостов
трезвые, умные дети,
они не верят в йети,
а готовятся к новой войне.
 
Эти дети сидят на мне
свесив ноги
и зовут на подмогу
всё новых трезвых детей!
 
Я не пишу повестей
из-за их тяжёлого веса
и холодных блестящих глаз.
Я не любила вас —
строем ходящих детей
по моим чистым страницам.

Я устала стирать ваши лица!

 

 ------------ Пядь земли, будущее  ------------ 
(пройдёт ещё миллиард-другой лет)


 
Мы о боге кричали
и кидались страна страной!
Нет, мы не были в печали —
а ходили всё в тот же бой.
 
В бой с утра до рассвета:
со злом или против зла.
Пули — это конфеты,
хошь не хошь, принимай страна!
 
Страна на страже стояла,
страна сердца берегла.
«Мало (кричали) мало,
сердец мало, давай тела!»
 
И летели тела, летели
в какую-то тяжкую зыбь.
Такой вы войны хотели?
Нет? Но уже не свернуть!
 
Зло с добром не устанет
биться до мира конца.
Летели Миры, менялись:
«Планета уже мертва?»
 
Да нет, хороша и пляшет,
(уж нет Вселенной) смотри,
как она из прошлого машет
каждой пядью своей земли!

 

 ------------ Фашисты спрашивают, я отвечаю ------------ 

 

«Откуда ты, девочка?»  Прямо из ада,
из самого страшного небытия,
где за каждое слово награда:
плётка «раз» и за грамотность «два».
 
«Откуда ты, девочка?»  Я оттуда,
где никому не нужна,
где реки искусственной крови
и тролли — закон бытия.
 
«Девочка, ждать больше нечего,
теперь лишь МЫ (а не ВЫ) всё так же
с жестокой последовательностью
лепим, лепим своё ремесло.»

* * *
Выпиливая фигуры:
уродливые кресты,
«Мы самые, самые злые!» —
так говорили ВЫ.
 
Но делая снаряды
из слов, металла, дерьма,
МЫ больше вас уставали,
у нас каждая ночь без сна.
 
Кто кого? Я не знаю.
Перемирие есть всегда:
между войной и войною,
баба рожает дитя.
 
Я не спорю, и дети встанут
под пули да под ружьё.
С вашими ль, нашими стягами?
Мы их родим всё равно.

Я откуда? Не спрашивай больше,
хочешь убить — убивай,
нет ничего жизни горше:
очень уж хочется в рай!

 

 ------------ Время — триптих ------------ 

 

Время слагает легенды,
время — это триптих.
Никто никогда не узнает 
кому какой стих.

* * *
Ты сегодня счастливый —
у тебя на носу Новый год
и «1 Мая» красивый,
а поезд зовёт вперёд.
 
Но приходят какие-то люди
и говорят: «Война!» 

Там где-то война, и тем детям
не до здорового сна.
 
«Война, не война ... я знаю, —
ты отмахнулся от всех, —
Зарплату свою считаю,
не деньги это, а смех.
Люди, смешные люди,
не раздражайте меня,
на работу иду! Я знаю,
там где-то идёт война.»

Мимо война прокатилась,
мимо и люди прошли.
Я в него не влюбилась.
Время выдохнуло: «Хорошо!»

 

 ------------ Сургуч на наши души ------------ 

 

Мы за дело брались смело
и рубили сгоряча,
мы на дело шли и пели:
«Мало, мало сургуча!»
 
Как лукавыми руками
мы печати ставили,
ничего не забывая,
на тот свет отправили:
господа и господина,
человека серого,
мать, жену своего сына,
пешехода смелого.

Ничего не говоря:
«Мало, мало сургуча!» —
думочку ковали,
но о том не знали,
что «омега» и «альфа» вздыхают,
сургучом небеса пытают: 
— Печать на Землю, печать на Луну,
печать на Вселенную да не одну! —
печать за печатью ... плачет Природа.
 
«Альфа» с «омегой» уроды:
— И зачем же ты вечной душой
заглянула в «рай» наш земной?

— Родилась, — я вздохнула.
 
— Печать на тебе, ты дура,
пей свой чай и смотри,
как капают сургучи
на Вселенные и на планеты,
да пиши свои рифмы про это!

 

 ------------ Дети войны ------------ 

 

Ребёнок войны, не знающий мира,
плачет по нём рапира.
Сам ребёнок с рожденья не плакал,
а как подрос, так не жалко
стало ему умирающих лиц:
«Победу даёшь!» — кричит.
 
Ребёнок войны, он знает:
что в мире всё сложно
и что он умрёт возможно,
но род его должен выжить
и победить. Бесстыжий
смеётся кто-то на небе:
«Твой род — просто небыль,
и небыль — род твоего врага
(и так протяжно) ха-ха!»
 
Но ребёнку войны недосуг
глаза пялить в небо,
ребёнок войны привык
думать только о хлебе.
Но он хлеб
и у матери не попросит:
знает, если есть хлеб,
мать отломит ему. Не бросит.
 
Ребёнок войны
не хотел потерять отца, но теряет.
И у врага ребёнок войны
своего отца почти не узнает,
и так же хлеба не просит,
а лишь про победу спросит
у своей почерневшей матери,
но не заплачет. Тратили
друг на друга снаряды враги:
«Беги, ребёнок войны, беги!»
 
Ребёнок войны наконец-то заплачет:
бежать то некуда, значит,
Родина — это ловушка.
«Игрушки взрослых, игрушки!» —
хохочет кто-то на небе.
Ребёнок шепчет: «Я небыль.»

 

 ------------ В небе самолёты — это крылья наших детей ------------ 

 

Дети ложились рядами,
детей складывали в ряды.

«Да кто о них будет помнить,
кому они на фиг нужны?» —
вечность, громкая вечность
хохотала где-то вдали.

Детей складывали рядами —
земле они точно нужны.
 
Просто на свете без света
шли королями дожди.
А мы заведомо знали:
рожая, смертей уже жди.

* * *
Года за годами катились.
Дети гибли всегда.
Как-то так получилось:
о них лишь помнит вода.
 
Вода ведь всё перемелет,
вода, она всё перетрёт
и сосчитает потери:
миллиард-другой унесёт!
 
«Коие в коих веках,
не рожали бы вы детей,
дети павшие — это веки
их родных матерей!»
 
Но не слушали мы тех криков
и рожали детей назло.
Глянь ка в небо ... это не «МиГи»,
а сыновей крыло.

 


 ------------ Если наша Русь тебя пугает ------------ 

 

Даже если тебя пугает эта тёмная Русь.
Неважно! Есть сильная сила, я за неё держусь,
я за неё цепляюсь и шепчу: «Отомстим
за матерей, убогих, за детей. Отстоим!»
 
Конечно, тебя пугает наша мрачная Русь.
Но есть неведома сила, я за неё берусь:
порубаю в капусту, пущу на ветер и дым,
твержу: «Мы ни пяди, ни пяди не отдадим!»
 
На грани, на грани терпения и сама несчастная Русь.
Но окидывая просторы: «Я тобой, мать, горжусь!»

 

 ------------ Уходили воины света ------------ 

 

Стоит ли воину Света
разговаривать с воином Тьмы?
Говорю, говорю. Нет ответа.
Да пропадом пропади!
Пропадала я и пропала.
Не пытайтесь меня искать.

Много ль прошло или мало,
но вот я пришла опять.
И снова я воин Света,
ищущий воинов Тьмы.
Говорю, говорю. Нет ответа.
Да пропадом пропади!
 
Пропадом пропадаю,
никто не ищет меня.
Стих за стихом слагаю,
как будто душа ушла.
Радушные стрелы амура
колют суровую бровь.
Кипела злость, закипела
на уже новых врагов!

* * *
Если б не было воинов света,
не было б воинов тьмы,
просто хозяином где-то
ходил господин Пурги:
не думая, что он варвар,
его ласково звали бы Зверь
и не было крови напрасной:
что ни сдыхала — то тварь!
 
Не было б воинов Света,
любили бы воинов Тьмы:
и рождались б на свете
лишь господа Пурги!

* * *
Быть воином — тяжкое бремя,
тебе каждый плюнет в лицо:
«Это дурное дело —
слыть на живца ловцом!»
 
Да пущай стоят ваши церкви!
Во дворцах пусть элита гудит.
Не первая я, не последняя,
кому «Уходя уходи!» — 
скажут, поклон отвесят,
скажут и камнем побьют.
Кого-то с толпы повесят.
Да что же я делаю тут?

 

 ------------ Какая радость жить ------------ 

 

Какое счастье жить на свете,
какая радость — песни петь!
 
Нет, не плясали наши дети,
им очень тягостно терпеть
все эти пушки и снаряды
да золотые ордена:
с боёв вернувшихся — награды. 
А впрочем, всё слова, слова.
 
Не станет поле огородом,
а выйдет поле голяком
и закружится хороводом:
от мелких пулек сквозняком.
 
Ну вот, теперь поём мы песни:
«Какое счастье — не сгореть,
какая радость жить на свете
и войны ваши все терпеть!»

 

 ------------ Партизаны, осень, небо ------------ 

 

Умирали партизаны
и кивали головой:
«Что-то будет, но не с нами,
а с тобой, с тобой, с тобой!»
 
Уходила осень в небо.
Наконец-то я сдалась
и как высохшая верба,
вслед за ними погналась:
«Молодые партизаны,
подождите вы меня!
Что-то будет, но не с нами,
я ведь тоже умерла.»
 
Уходила осень в небо.
Что-то было на земле:
нет, ни расцветала верба,
люди жили, как во сне.

 

 ------------ Зачем мальчикам войны ------------ 

 

Зачем вам, мальчики, море;
зачем вам, мальчики, лес?
Зачем к вам, мальчики, в души
чёрт мохнатый полез,
как залез, так толкает
на дурно бытиё:
видишь, с неба моргает
демон чёрно крыло.
 
Зачем вам, мальчики, море;
зачем вам, мальчики, лес?
В море тонут — там горе,
в лесу пожары. Небес
вам, мальчики, мало,
неужто мало дождя?
 
Где б я ни была, встречала:
везде хоронят меня.

 

 ------------ Маленькие девочки смерти не боятся ------------ 

 

Маленькие девочки,
папины и мамины белочки,
вырастая, уже не плачут,
не плачут, а это значит,
что смерти они не боятся,
бравадой своей кичатся.
 
Кичатся, а может, знают,
что навсегда умирают
лишь животные души;
а те, которые лучшие
на небеса улетают,
но мамы об этом не знают.
 
Эх, маленькой, маленькой девочке
на колготки б по стрелочке
и бегом на свидание
(мамино разочарование)!
 
А смерти б тому не боятся,
кому не с кем обняться,
кому уже не рожать —
старым бабам, как ять!

 

 ------------ Дед планетный, за всех людей повинный ------------ 

 

На планете сидит дед,
во сто шуб одет,
а этому деду
и сто лет нету.
 
Сидит дед больной
и трясёт своей клюкой:
— Где ты, смертушка моя,
позабыла про меня?
 
А Смерти было недосуг:
она ходила всё вокруг
да около меня:
«Где тут девка? Я пришла!»
 
Я в печали стих пишу,
а на Смерть и не гляжу:
— Уходи отсюда,
дед тя ждёт, паскуда!
 
Уходила Смерть от меня,
но деду нашему не шла,
лишь кричала ему:
«Не отдам тебе Землю;,
корабли пущу ко дну!»
 
А у деда вина;
во все стороны пошла:
он за всех людей вину
взвалил на голову свою.
 
Вот потонет корабля.
Дед: — Опять вина моя!
Революция, пожар...
У деда боль и в горле жар.
 
Ах, дед, дедок,
как ты жил без порток,
умирай теперь за так,
коли сам не дурак.

* * *
Как по красной даль-дали
не плывут уж корабли,
ни пожаров, ни бунтов.
 
Дед сидит к всему готов,
он сидит и смотрит вдаль:
ни живёт ли где печаль,
ни плескаются ль где воды,
и ни ходят пароходы?
 
Старик не выдержал и встал,
скинул шубы да сказал:
— Ах ты, подлая Смертя,
видно смерть пришла твоя!
 
И пошёл напролом,
а вслед да за ём
встаёт армия ребят:
павших без вести солдат.
 
И зло пошло с планеты прахом.
Снял дедок с себя рубаху,
и припал к сырой земле:
— Ну, расти трава на мне!

 

 ------------ Песнь о глазах наших ------------ 

 

Ой да у нас смерть в глазах,
нам бояться нечего.
Ой да у нас смерть в глазах,
от рождения,
потому что нет у нас
дней рождения
и Нового года.
 
У нас ровная всё время погода:
снегопад, снегопад, снегопад
до самой до старости.
И ни в печали, ни в радости
дни, как годы, впустую тянулись.
 
И вот мы все оглянулись
на пороге новой беды,
где взбешённые с голоду псы
когти на нас уже точат!
 
Я скажу тебе, себе и дочам:
главное, голодных псов не бояться,
а глядя им в глаза, улыбаться!
 
И их смерть в глазищах красных наших
сделает нас ещё краше,
а когда из глаз она выпрыгнет,
то последнее слово выкрикнут
псы взбешённые да голодные:
ни себе, ни белу свету неугодные!
 
Ой да у нас смерть в глазах,
нам бояться нечего.
Ой да у нас смерть в глазах,
от рождения,
потому что нет у нас
дней рождения
и Нового года.
У нас ровная всё время погода.

 

 ------------ На войну отправился, иди ------------ 

 

Раз собрался на войну — иди,
а с собой хоть палку, но бери!
Коль пошёл на войну, так навсегда:
«Не провожай меня даже родня.»
 
Раз собрался на войну — иди,
и душу, идучи, свою не береди,
пригодится тебе твоя душа:
бить руками и ногами чужака!

Не мозоль глазами белый свет,
его, вроде бы, уже и нет.
Без причины не заплачет и жена:
что ей плакать — похоронка ж не пришла.
 
На войну отправился — иди,
сердцем только громко не стучи:
не услышит сердца стук трава,
на которую засадушка легла.

На твоём пути ушедший мир,
впереди свирепый командир,
позади родная сторона,
мать, жена, сестра, земля и я.

Будем верить в доблесть сыновей,
будем ждать со всех фронтов вестей,
хороводы хороводить не пойдём,
песни горькие и те не запоём:

«Шумел камыш и гнулись дерева,
тихо с горочки спустилась жизнь сама,
в гимнастёрочке солдатской милый мой,
(дом разрушен) не вернётся он домой.»

 

 ------------ Партизанка ------------ 

 

Странно всё было это:
ни зима, ни весна, ни лето,
а межсезонье зла.
И один, два, три врага
у костра своего скучают:
то судачат, то выпьют чаю.
 
Жалко их убивать, потому что
вместе судачить было бы лучше
и готовиться к новой войне.
 
Эх, надо убить их! Ко мне
двигается разведка.
Ан нет, засела на ветке
и флажками сигналит.
 
А костра вражиного пламя
то вспыхнет, то вдруг погаснет —
это снарядом фугаснет
где-то совсем вблизи.
 
Крикнуть хочу: ползи!
Но понимаю:
недруга я спасаю.
 
«Эй, подруга, так не пойдёт,
коль ползёшь, так ползи вперёд
и кидай гранату в кострище.
Враг встрепенулся, слышишь?»
 
Слышу! Я молодая,
за чеку щекою хватаюсь
и вдруг улетаю в небо...
 
А за мною летят их лейблы,
наклейки, нашивки, награды.
Так тебе, враг и надо!
 
Очень странно всё это:
ни зимы, ни весны, ни лета,
а лишь межсезонье добра.
Щупаю душу: жива!

 

 ------------ На каждого несмотрящего ------------ 

 

Быть тебе командиром,
быть тебе полевым!
А если мы что-то забыли,
наградами возместим.
 
На каждого несмотрящего
есть смотрящий солдат.
На павшего или не павшего
уже приготовлен снаряд.
 
Короткое перемирие
не к добру, но давайте спать.
Звёзды в небе. Что это было?
На погоны легли опять.
 
Тебе мать и отца не жалко,
коли пустился в бой?
«Жалко мне всех вас, жалко!» —
и жалость унёс с собой.

Ну вот и некролог длинный
в руках держим перед собой:
— Почём нынче твои командиры?
«По одному тот строй.»

* * *
На каждого несмотрящего
есть смотрящий немой,
вместо каждого в поле павшего
уже вырастает другой.
 
Эти новые поколения,
запомнив всё, отомстят.
«Зачем, к чему это было?»
— Не спрашивай, вставай в строй, солдат.

 

 ------------ Партизаны лесов ------------ 

 

Партизаны лесов партизанили,
кого-то из них изранили,
кого-то из них изрезали
мелкими, мелкими лезвиями:
лезвие — совесть, лезвие — честь.
Зачем они партизану?
Но лезвий было не счесть!
 
«А дальше что?»
 
Дальше самое интересное:
кому-то мы сделали дело «полезное»,
о ком-то просто забыли —
запись сделали и отпустили.
А теперь рассказываю,
как мы прятались...
 
Вот сиди и записывай:
если птицей свистнули,
значит, близко засада,
вот нам то того и надо!
А в засаде сидят, курят трусы,
оставить на них бы укусы,
да зубов своих жалко.
 
Раскричалась по лесу галка:
видать, к горю или к зиме.
Подкинь сигаретку мне.
Ты сынок или дочка —
не видно. Неважно. Ставь точку.

/ А я бы точку поставила,
да время метку чёрную ставило
на нынешних партизанах,
ведь кто-то из них изранен,
кто-то из них изрезан
острыми, острыми лезвиями:
лезвие — совесть, лезвие — честь.
К чему они партизану?
Но лезвий было не счесть! /

 

 ------------ Время рожать, а ты ------------ 

 

Опять в бой! Снова на смерть.
Как мы устали от этого!
Смерд ты или не смерд —
смотрит смерть неприветливо.
 
Век не видать бы воли,
сто лет не хлебать бы щей,
но отдайте нам долю —
рожать и растить детей!
 
Поэтам вечная слава,
героям вечный покой.
Жила я иль нет — не узнала.
Враги шепчут: «И бог с тобой!»
 
Шелестящее серое небо,
тревожное утро и дом.
Нет, я не сдвинусь с места.
Если ты на меня, чёрт с тобой!
 
Поэтам вечная мука,
героям вечная блажь:
«Ах какая на облаке скука!»
Ты вчера родилась.
 
А родившись восстала:
снова на бой и смерть!
Только солнце шептало:
«Доколе это терпеть?»
 
Слава героям, слава!
Поэтам несём цветы.
Лишь вечность тихо вздыхала:
«Время рожать, а ты...»

 

 ------------ Сургуч край, погорель трава  ------------ 


 
Никому не желали горя,
никому не делали зла,
но ждала нас дурная доля:
сургуч край, полымя поля.
 
На пехоту большая охота,
на пехоту и пепла смерч!
Мне была другая охота:
на земле родной умереть.
 
Но земля не держалась за землю,
а полынь на полынь полегла.
И душа моя, будто в небо,
в траву-погорель ушла.
 
Бледные, белые лица:
с мёртвых не сдуть уж пыль;
парень ты или девица —
ни рассмотреть, ни отмыть.
 
Но отряды — лишь горстка кряду,
не кричим сегодня «ура»,
а засядем в свои засады
и снаряд за снарядом… Пошла!
 
Обгорелые лица у павших,
у выживших в глотках ложь:
«Победа, победа, знай наших!»
Наших ведь не возьмёшь.
 
Но к нашим присело горе,
к нам припало зло.
Сургуч край (говорят) — не доля,
а поля — полымя. Вот и всё.

* * *
Надо же, мне приснилась
солдата живая душа,
и ему памятник 
не на чужбине, не в поле,
а на русской земле. Вот так.

 

 ------------ Праздничные солдаты ------------ 

 

Какие праздничные солдаты
плыли по русской земле:
наши они, не наши,
а пуля твоя — лови!
 
Разлетелась вся правда,
растворилась и суть.
Праздничным этим солдатам
уже с пути не свернуть!
 
Горе, горькое горе:
горела большая страна.
Лёг, нё лег воин в поле,
лишь вздохнула земля.
 
Праздничные герои.
Праздник — это слеза.
А море слёз или боле —
всё впитает черна.

* * *
Школьники в школу ходили,
поэты писали стихи,
судьи суды рядили.
Шли на бой я и ты
с праздничным, праздничным криком:
«Наша, наша земля!»
Вдруг русским потрёпанным ликом
она на ладонь легла.

 

 ------------ Мужчины без объявления войн уходят ------------ 

 

Когда нравится только один мужчина,
то все остальные мужчины
без объявления войн уходят
и места себе не находят.
 
А я, войны не объявляя,
любовь себе нагуляла,
нагуляла не как другие,
а просто входя в плохие
чужие, далёкие письма —
на его письмах зависла.
 
Зависела, может и дальше,
но мой престраннейший мальчик
не держит, а отпускает.
Почему отпускает? Не знает.
 
И только по этой причине
нравится этот мужчина
самый необычайный на свете!
Его лик ужасен и светел.
 
Я б его имя нарисовала,
но чувствую, будет мало
места ему на бумаге.
 
Я хотела его до драки,
да писем совсем не писала.
Почему не писала — не знала.

 


 ------------ Героям хочется славы ------------ 

 

У героев много амбиций,
они написаны на их лицах:
герои хотят в президенты,
спасатели, резиденты,
героям хочется славы,
и какой бы она ни была — её мало!
 
Героям хочется к звёздам,
а это совсем уж просто:
лети уж расправив руки —
нас избавь от вечной муки!

 

 ------------ Собирайся, Иван, пошли ------------ 

 

Чужие, далёкие страны,
фашистские города,
нас там никогда не ждали,
но Русь туда шла сама.
 
Руси вроде нет и дела
до фашистских тех городов,
да и кровь там не наша кипела.
 
Но русич нахмурит бровь
на чужие и близкие страны,
на марши их, на кресты:
«Странно всё как-то странно.
Собирайся, Иван, пошли!»

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 7.03.2017 Рейтинг: 0

Войны новые


 ------------ Белым набело б мир я раскрасила  ------------ 
 

Край родной я белым белила,
белым плугом луга «стелила».
И бегом по белому полю
на белую-белую волю!
 
Неизбежным казалось счастье.
Солнце за облаком: «Здрасьте,
природа, цветы и колосья!
Что же будет, когда их скосят?»
 
Будет хлеб хрустящий и сладкий.
Ах, какая я девочка хваткая:
радугу рукою схватила
и пшеницу ею косила.
 
Накосила снопов — не сносят!
Ой да ветер меня уносит
далеко от дома родного
в мир большой, не видала такого:
страны, а в странах войны.

И их детям ни жарко, ни больно:
лежат бездыханно рядами,
не просятся к папе и маме.
 
Я им колосья кидала,
но меня лишь стена замечала,
стена от дома разрушенного.
 
Ты не слышишь, а я послушала,
как мать Природа шептала:
«Счастья всегда не хватало
на всех сразу. Лети отсюда!
И у них оно когда-нибудь будет.»

 

 ------------ Миролюбивые мальчики ------------ 

 

Миролюбивые мальчики, я вас любила, а вы 
пели в ночи под гитару и сочиняли стихи. 

Миролюбивые мальчики дарили девкам детей, 
и уносились к звёздам! Нет таких словарей, 
где «миролюбивый мальчик» описан, как супергерой. 

Но кто-то стучится. Кто там? «Дверь для беды открой!» —
миролюбивый мальчик надевает шинель. 
— Не уходи, мой хороший, ты не все песни спел! 

Но он ушёл, не простившись. Они встали все и ушли 
миролюбивые мальчики — сыночечки войны. 

А ты сиди, подруга, воспитывай детей: 
миролюбивых мальчиков — вестников смертей.

 

 ------------ Душа невернувшегося с Афгана ------------ 

 

Чёрны вороны Афгана 
песни белыя поют.
Ничему не учит рана:
я ни в поле и ни тут.

Раскричалось злобно эхо:
«Айда строить магистраль!»
Я служил у вас морпехом,
а сегодня мне не жаль
ни войны безумной, дикой,
ни разбитые сердца.
Да, в Афгане было лихо,
а сегодня пустота.

Закурить бы самокрутку
и опять в неравный бой!
Что спросил ты у морпеха,
скоро ль к богу? Дверь открой...

Эй, душа моя душонка,
спи тихонечко в сторонке.

И ты, девка, не грусти,
а за встречного иди,
да не жди судьбы добрей:
мёртв я, батька «брадобрей»
обесчестил и меня,
молодого сопляка.

Чёрны вороны Афгана
песни белыя поют.
Отчего же наши девки
замуж за других идут?

 

 ------------ Если мама ушла на войну ------------ 

 

Каждый стих — это драма,
особенно, если мама
в этом произведении на войне.
Нет, не приснилось тебе:
твоя мать пошла воевать.

А где же ваша кровать?
— В подвале.
Ты спишь, тебе снится мама
и школа,
нет уж которой.

Ты проснешься и знать будешь точно,
что не простишь сыночкам,
ходящим свободно в школу
(на той стороне которые).
И если с мамой что-то случится,
ты запомнишь их лица.

И обещаешь: — Я тоже пойду на войну,
когда чуть-чуть подрасту!

А мама: «Время рассудит,
когда подрастёшь, войн больше не будет.
Но мстить — это дело последнее.»
— Не пойму я тебя, ты вредная!

И вредная, вредная мать
опять ушла воевать.
Лежи и жди: скоро ль вернётся?

* * *
Небо перевернётся,
пока закончится ваша война.
Скорей подрастай, пацанва!

 


 ------------ Снова ходим с непокорной головой ------------ 

 

Непокорно как-то ходим
по планете золотой:
на кого-то страх наводим —
лес стоит совсем пустой.

Но никто никогда не узнает
кому какие стихи!
Время дыры латает,
а мы всё шли, шли и шли.
 
На телах живого нет места
от поцелуев судьбы.
Женихи мы или невесты —
плевать, умирать мы шли.
 
Ненарядное, рядное лето,
ненаглядные: лето, зима,
лишь весна стороною где-то
мимо нас, несчастных, прошла.

* * *
Раз и два — шагаем смело!
Дружно ли? Не в этом дело,
ищем, ищем на пути
знаки в виде бересты.
 
Виноваты ль мы, невинны —
не гадаем. Из осины
колья чешем и втыкаем,
а куда втыкаем — знаем!
 
Знаем даже почему
на любовь и на еду
много времени не надо:
ведь планетища брюхата
непокорной головой
вовсе, вовсе не одной,
а двумя-тремя — не боле.
 
Не ходите вы на волю,
делать нечего вам там:
бересту ходить, считать.

Вот и все. Походы наши:
от любви к родне да к каше.
А в пути, опять же, колья
из осины. Ну доколе?

 

 ------------ Девочки злодейки нам неинтересны ------------ 

 

Женские привязанности 
разные бывают:
девушки-политики
в пушечки играют,
играют и рады.
Видно им так надо,
ведь у таких ватрушки —
пушки да снаряды.

Не рисуй картины,
нам таких не надо! 
Вы поэты, тоже 
свое дело бросьте:
напишите повесть 
о женской тихой злости.

Иль давайте лучше 
в гости сходим к бабе:
— Здравствуй, дева, здравствуй,
мы к тебе с цветами!

— Здравствуйте, ребятки, —
тихо я сказала. —
Вы пошли бы к чёрту,
вас к себе не звала! 

Видно мне так надо —
песни и сомнения,
под луной широкой 
самопостроения:
ать-два левой, девка,
ходи около дома.
Видишь пленным солнце? 
Значит, замуж скоро.

Женские привязанности:
кошки да матрёшки.
Женские обязанности:
мужа ждать в окошко,
а не шастать полем 
и не бегать лесом. 

Девочки-злодейки  
нам неинтересны!

 

 ------------ Недошедшему память ------------ 


Они всегда одиноки,
они всегда голодны,
эти воины света,
победившие воинов тьмы.

* * *
Всё, Россия больше не будет
участвовать в войнах гадких.
«Уходим, уходим отсюда», —
горько шептали ребятки.
 
Наверно, неверное войско
неверный выбрало путь:
в тех сердцах стучалось: «Ошибка!»
 
А этим надо свернуть
свои сердца на замочки
и вернуться домой,
ведь дома сыны и дочки
и стих окровавленный мой.
 
Домашние командиры,
домашний и свет луны.
Где ж вы долго так были?
«Мы к дому так долго шли.»
 
А недошедшему память.
Пришедшему снова в бой!
Как долго мы будем плакать
над тобою и мной?

 

 ------------ Наши мальчики ------------ 


Наши мальчики умирают
и рождаются вновь.
Наши мальчики твёрдо знают:
мир не спасёт любовь.
 
Наши мальчики не играют,
наши мальчики не поют,
наши мальчики погибают,
нет не с нами, не тут.
 
Проходило былое былом,
улетало лётное вдаль...
Сколько мальчиков наших было
тут убито? Не помню. Жаль.

 

 ------------ Жизнь, как марево ------------ 


Никогда никого не любила.
Кашу пшённую детям варила
и приговаривала:
«Малая жизнь, как марево;
большая жизнь, как бельмо;
когда-нибудь встречу его;
варись, варись, моя каша.»
 
Без любви хороша я. Наша
доля — скорее неволя;
наша доля — запрет, не боле.
 
Наша правда — чужая неправда.
Наши вещи — топор и клещи:
порубаю и выстрою племя
от семени нелюбимого. Время
досталось такое сегодня.
 
Злая, голодная я, в исподнем
выходила на бой и билась:
кого убила, в того и влюбилась.
 
Вот так поздно влюбилась, значит.
Он не плачет — герои не плачут.
И я плакать совсем не умею.
 
Никого никогда не согрею,
никому не скажу: «Любимый!»
 
Мимо стреляет, мимо
стрела молодого Амура.
Не жду ничего. Я дура.

 

 ------------ А завтра весь мир войной ------------ 


Ощущение войн повисло,
ведь люди не дураки:
числа считают, числа
до ядерной той войны.
 
Числа считая, числа
застыли на наших губах:
день-деньской, день коромысло,
день мужнин, день жён, день впотьмах.
 
Часы с кукушкой на стенке,
сегодня блины горой,
и дети на переменке,
а завтра весь мир — войной!
 
Я одна об этом писала,
лишь я твердила о том:
очень сильно я сожалела,
что планета Земля — мой дом.

 

 ------------ Дочь спрашивает о войне ------------ 

 

«Зачем война?»
— Просто так.
«Зачем смерть?»
— Да вот так.
«Почему ни папы, ни мамы?»
 
Какими бесчувственными голосами
мы отвечаем детям,
насмотревшись на смерти,
намаявшись в быту.
Где холод, где жар — не пойму!
 
«Знаешь, дочь, — сказала я очень устало.—
Хочу чтоб смерть и меня прибрала,
но она все никак не приходит,
хотя, вроде бы, рядом ходит.»
 
Дочь равнодушно плечами пожала.
 
А у того ребёнка, что хочет маму,
мамы не будет больше.
И кому от этого горче?
 
Усталыми, чёрствыми голосами
мы мёртвых своих провожали
и складывали в ряды.
Милосердие не подходи!
 
А после высохшими губами:
«Всё пройдёт», — своим детям шептали.

 


 ------------ Русь шла на войну ------------ 

 

Русь никуда не спешила,
она ведь шла на войну,
и её грозная сила
крепла от дня ко дню.
 
Собирались бабы в кружочек,
разжигали свои костры:
«Как же нам жить без дочек,
куда денутся наши сыны?»
 
Некрасивое солнце светило,
ослепляя наши сердца.
«Что же это такое было?»
То и было — пришла война.

* * *
Врастая в землю, как в плазму,
солдат к границе ползёт.
/ Я ж успела забыть эту фразу:
«Вперёд и только вперёд!» /
 
А ну, вспоминай, мать, былое
и становись под ружьё!
У меня было их только двое:
две дочки — врагам назло.

 

 ------------ Детям, погибшим в терактах посвящается ------------ 

 

Из сгоревших школ выходили дети
и улетали в небо...
Вслед не смотрел им даже
никто на земле живущих.
 
И не стихи это вовсе,
а стихи попозже сложатся,
когда мы об этом забудем,
видимо, уже завтра.

22.12.14 год

Дети: дети Беслана,
Сирии и Пакистана.
Дети в круговороте
людской военной заботы:
«Как бы побольше детей
узнали запах смертей!»
 
А дети, не различая
запаха мамы от запаха края —
запаха края родного,
дети в ужасе, они не готовы
взять автомат и погибнуть
за Родину, им не видно
границ, разграниченных нефтью.
 
Но и дети вдруг понимают: за смертью
очередь очень большая —
от края родного до края
солнечного луча.
Ну всё. Вот и жизнь прошла.

* * *
Где-то в другом столетие
сложатся междометием
новые детские жизни.
Стих написан. Во времени вечном повисни.

23.12.14 год

 

 ------------ Вот девочка снайпер, глядите ------------ 

 

Почему дети не работают испытателями,
лётчиками и спасателями?
Зачем детворе игрушки:
куклы, машинки, хлопушки?
 
Раздайте деткам оружие,
ведь что-нибудь да получится,
и на войну их пустите.
Вот девочка снайпер, глядите...
 
Смотрели люди спокойно:
«Нет, глазам не мозольно.
На пушки и автоматики
мы столько сил, средств потратили!
Когда ружья малышам дарим,
пластмассу плавим и плавим.
 
Компьютерные, говоришь, войны?
Это совсем не больно,
это вовсе не страшно,
когда противник бумажный.

* * *
Плакала, плакала, плакала душа.
Самая прекрасная доченька росла,
росла такая холодная,
чёрствая, не голодная:
лучшие у неё родители,
лучшая школа в Питере
и лучшие мыльные пузыри.
 
Собирай их, отец, храни:
когда-нибудь пригодятся —
в настоящих врагов кидаться!

 

 ------------ Три воина и я ------------ 


Воин Светлый. Воин Тёмный.
Не был ты со мною тёплый
воин Светлый того дня —
это ты сошёл с ума.
 
А сошёл с ума, держись
за свою же, слышишь, жизнь:
не пропащая она,
просто как-то так прошла.

* * *
Вот сижу, перебираю:
воин Светлый (не мечтаю),
воин Тёмный
будет мёртвый,
и я
одна.

Я одна готова биться
даже с нечистью самой.
«Воин Светлый, я проститься,
ты сегодня не со мной.»
 
Воин Светлый будет помнить
как оделась, как ушла,
но не взгляд зовущий томный,
а жестокие слова.
 
Я ж забуду твои мысли,
потому что воин Чистый
уже едет вслед за мной.
Я зову его с собой.

 

 ------------ Белыя партизаны ------------ 


Ночью надо бы дочке
крепко и сладко спать,
ночью её кто-то хочет,
но надо идти воевать!
 
Смотрят вслед партизаны
белыя той войны:
«Ах какая ты, девочка,
мы б за тобой пошли.»
 
Вдаль идут партизаны,
у неё дорога своя.
Вы её не встречали?
Значит, мимо прошла.

* * *
Мимо я проходила,
мимо веков прошла.
И где б я ни была, не бы́ла
лишь по боям и шла.
 
А мне вслед смотрят партизаны
белыя той войны:
«Ах какая ты, девочка,
мы б за тобой пошли!»
 
Но я, как всегда, уходила,
а они оставались в строю.
И где б я ни была, где б ни билась,
лишь для них и живу!

 

 ------------ Войны все от твоих обид ------------ 


Мужчина войны, не знающий мира,
он такой же как я, он лепит себе командира
из тряпья поутихших пожарищ.
 
Вы в наши глаза глядели и не узнали
воинов из племени Войн.
«Порыдай, мой солдат, повой», —
говоришь ты мне, и я плачу.
 
Я ещё миллион лет потрачу
по планетам таким скитаясь,
где в моих глазах не узнают
воина из племени Войн.
 
Ты сегодня не мой,
ты рядом где-то воюешь
и вздыхаешь: «Опять балуешь
с каким-то пришлым мужчиной.
Я почти разлюбил тебя, Инна!» —
и плачет.
 
Но я то знаю: не значат
его слёзы совсем ничего.
Я уткнусь в чужое плечо:
как больно!
Мне на острове вольном не вольно.
 
А мужчина войны, он всё знает,
поэтому взглядом меня провожает
и говорит:
«Войны все от твоих обид.»

 

 ------------ Если разведчик рыдает ------------ 


Если парни плачут —
ничего не значит.
Когда же рыдают девчонки,
меняй платки и пелёнки!
 
А как разведчик горюет,
так кто-то где-то воюет;
но если сидит и воет,
так то мировое горе:
значит, его не пускают
к подруге, жене или маме.
 
Непростительны разведчику слёзы:
от слёз на улицах грозы,
от слёз потекут ручьи
и затопят село Ключи.
 
А там на сундуке мать родная.
Кругом вода и нет ей края!
Плывёт сундук,
на нём мать твоя плачет.
 
Не реви, разведчик,
это всегда что-то да значит.

 

 ------------ История обо мне и разведчике Бобкове ------------ 
 

Ах и как же я любила себя:
не гуляла, не курила, не пила
и не шастала по зимним дворам,
не давала синим, злющим мужикам.
 
Только не было покоя на душе,
ведь разведчик Бобков на мне
всё сидит и светом светит в глаза.
Ни детей, ни жены — вот судьба
у разведчика Бобкова моего.
 
Скучно мне, Бобков, и хочется ещё
света (чтоб ослепнуть) в глаза.
Видишь ты меня? И я тебя:
ты ни куришь, ни гуляешь, ни пьёшь,
милым девкам своё тело не даёшь.
Всё сидишь и смотришь на меня:
старая я, древняя и не твоя.
 
Не пройдёт, Бобков, и трёх годков,
как прославлюсь я, а ты уйдёшь.
И никто не вспомнит тебя,
кроме старой, древней меня:
«Где Бобков? — подумаю, вздохну. —
Трезвый, пьяный, мёртвый иль в плену?»
 
Не ругайте, люди добрые меня!
Полюбила я Бобкова. Может, зря?

 

 ------------ Разговоры под утро ------------ 


«Зачем тебе, дочь, атрибуты
из павших воинов, сгоревших сердец?»
 
— Не знаю. Я выхожу под утро,
а они уже здесь.
 
«Зачем тебе, скованной цепью,
«скованные цепью» слова?»
 
— Никогда не говори мне об этом,
пока я не сошла с ума.
 
«Непростительно как-то это —
брать и стихи писать.»
 
— Да. Не хочется быть поэтом,
в век, когда рать на рать!
 
«Рать из слов.»
 
— Вот в том то и дело,
приходится брать слова
и кидать ими. Кровь закипела!
Я в новую битву пошла.
 
«Так зачем тебе, дочь, атрибуты
из костей погибших людей?»
 
— Я устала. В воздухе утро.
На стороне ты чьей?

 

 ------------ Невидимые войны ------------ 


Тихие, тихие войны,
тихие войны мои:
звёздные, звёздные войны,
звёздные войны любви.
 
И от сердца до сердца
путь такой — не дойти!
 
А когда не дойти, не доехать,
остаётся дело одно:
тихие, тихие войны
за лучшее бытиё!
 
Десять лет или двадцать —
неважно сколько пройдёт,
ратное дело правое
никогда не умрёт!
 
И если от сердца до сердца
заказан путь навсегда,
остаётся хорошее дело —
тихая наша война.
 
Писать и кричать на площади:
«Фашизм у нас не пройдёт!»
в тюрьмах сидеть и о господи,
думать, что всё уйдёт.
 
Всё уйдёт и исчезнет,
исчезнет сама Земля.
Радует и не радует
тихая наша война.
 
Не унывай, разведка,
не раскисай, борись!
Тихие, тихие войны —
это и есть наша жизнь!

 

 ------------ Кибервойны ------------ 


Кибервоины, кибервойны —
это закон бытия.
Кибервоины, кибервойны,
кибервоина — это я.
 
Где-то в тиши кабинета
затерялись мои очки.
Кибервоины, кибервойны,
я пишу ... ты не подходи!
 
Я сегодня должна влюбиться
в министра и короля,
а завтра навек проститься —
такая это война.
 
Терпеть не могу маньяков,
терпеть не могу убийц,
но не лезу я в драку,
а в поисках киберлиц.
 
Я провокатор судеб
и провокатор сердец,
но ведь никто не осудит!
А знаете, сколько мне лет?
 
Нет, не небо упало —
кошка на кухне гремит.
Водой наполняется ванна,
в ней точно будет убит
в гости пришедший воин,
вернувшийся с кибервойны.
 
Я после отмою руки
и кинусь в тревожные сны.
Но когда бы я ни проснулась
(в районе шести утра),
я знаю, что кибервойны
не кончатся никогда.
 
Кибервоины, кибервойны —
такая наша судьба.
Если ты в жизнь влюбился,
тебе не к нам, не сюда!

 

 ------------ Ход теперь мой ------------ 


Я душой везде побывала,
я такие миры узнала!
Я теперь, как разведчик,
тычу во всех перлом,
кидаю во всех оралом.

И будто я что-то украла:
королевскую совесть
или большую страну.
Нет, даже про Думу повесть
я более не пишу.

Так зачем же ты, воин Привычки,
продолжаешь тягаться со мной?
Ты не куришь, а я держу спички,
потому что ход теперь мой...

 


 ------------ Мы невидимы, мы в бою ------------ 


Мы никогда не светимся,
мы не слепим в глаза,
мы киберразведчики,
говорим тебе: «Да!»
 
Да не ищи нас в поле,
да не гляди в лесу,
«да» — это просто слово.
Мы невидимы, мы в бою!

 

 ------------ А я дерусь, дерусь, дерусь ------------ 

 

Ну что, пропащие герои? 
Ну как, затерянная Русь? 

Где было поле боевое,
теперь и я за правду бьюсь. 
 
А когда биться я устану,
меня вот так же предадут 
и похоронят, закопают,
да сотни раз перешагнут. 
 
Ну что, пропавшие герои? 
Ну как, потерянная Русь?

Века проходят в вечной боли.
А я дерусь, дерусь, дерусь...

 

 ------------ Два кумира ------------ 

 

В нашем прекрасном мире
было лишь два кумира:
сама природа
и души уроды —
души революционные,
кровью людской опалённые!

И той кровищи
было не тыщи,
а она текла, текла
покрывая города 
и кладбища.
Слышишь? Хлыщет.
 
Усталые спят кумиры,
природа и командиры,
усталые спят города.
Я к вам тихо пришла
и сначала начала...

В этом прекраснейшем мире
было лишь два кумира:
сама природа и души уроды,
не иные души — наши,
не было от крови краше!

 

 ------------ Компьютерным троллям ------------ 

 

Ах какие друзей запасы
стояли у наших ворот!
Они били нас по лампасам,
но всё попадало в рот.

И съела б мы всё, что летело,
да от друзей тошнит. 
А я стояла, смотрела:
может, мимо плевок пролетит?

И от дури своей не страшно,
страшны голоса у ворот.
Ну здравствуй, шут-пересмешник,
я разглядела твой рот.

 

 ------------ Ещё компьютерным троллям ------------ 

 

Дан приказ тебе: на север —
издеваться надо мной.
Значит, где-то этот сервер
был сегодня не со мной.

      * * * 
Русь пропащая стояла,
я далече собралась.
Что-то я у вас украла?
Видимо, ваш правый глаз.

Левый глаз, он смотрит косо:
— Ты сегодня не с покоса?
— Нет (ответила я смело),
вашу кашу всю я съела?

        * * * 
А приказ на север, значит.
Ты смотри, уже маячит
ангел, падающий с неба:
«Вы уели меня! Мне бы
столько вашей простоты —
материться от души!»

 

 ------------ Когда умрут мои тролли ------------ 

 

Мои тролли — это кроли.
Тролли рыли, тролли боли
причинили мне немало.

Я их всех не замечала:
посчитала, отследила,
в ряд поставила, пилила
и отлила из них пули,
эти пули я швырнула
в их судьбу, да засучила рукава:
я пишу. А он в меня
(новый тролль) швыряет камни!
Он с судьбой играет, правда?
Знает же, что сам умрёт
в тот же миг, как боль уйдёт
из меня, с моей груди.

Чёрту чёртово! Следи,
друг, за болью ты моей...
Я не бог, я добородей.

 

 ------------ Отрада где-то рядом ------------ 

 

Люди сидели на блюде:
«Не будет нам счастья, не будет!»
Не будет его и не надо,
не в счастии вовсе отрада.

А отрада была где-то рядом —
невдалеке за оградой,
очень-преочень близко.
Зубы, смотри, не истискай!

 

 ------------ Труби, с тебя не убудет ------------ 

 

Почём твои барабаны?
«Как раз по твоей голове!
В бой ходили словами, словами
и дробь барабанов во мне!»

Почём, горнист, твои трубы?
«Как раз по глотке твоей!»
Труби, с тебя не убудет,
сегодняшний брадобрей.

 

 ------------ Песни-гимны ------------ 

 

И снова песни-гимны нам нужны! 
Да стихи про войну и немцев. 
Чередой опять фашисты пошли. 

А мы с привычкой не бегать от смерти 
маршируем устало, но твёрдо:
«Если есть что, сбережём!» —
отвечаем тихо, но гордо.

 

 ------------ В кого-то надо влюбиться ------------ 

 

Спим мы или не спится,
в кого-то надо влюбиться,
но влюбиться нам не дано. 
Мы старое смотрим кино,
в котором мелькают лица.

В кого-то точно надо влюбиться
и пойти на войну.
Вот там то я и умру.

 

 ------------ Победа у нас до обеда ------------ 

 

Победа, победа, победа! 
Победа у нас до обеда,
а после обеда любовь 
к старому, старому деду.

Ну вот. Я взлечу,
ты раскиснешь
и лишь после смерти увидишь, 
как я тебя хочу!

 

 ------------ Игры в войну ------------ 

 

Играют мальчики в войну — воюют.
Вот повоюют — праздник будет. 

Да только почему все плачут? 
Считают: этот, этот, этот, этот,
этот, этот ... мёртвый мальчик.

 

 ------------ Все войны от усталости ------------ 

 

Усталость от планеты Земля
навалилась на землян, налегла
и вылилась новой войной.

Опять в тот же самый бой,
в котором нет и не было смысла.
Что молчишь?
— Равнодушие до колен отвисло.

 

 ------------ Афоризмы ------------ 


Так (сказала я мрачно),
в год 3000 самый для нас неудачный
не жили мы на планете, 
и у нас не рождались дети,
только дуб примёрз к дубу, однако —
вот тебе и войн мировых срака.


* * *

«Так (сказала я ребятам
молодым и виноватым
в мировых во всех грехах),
не сидеть нам на бобах,
а палить из автоматов —
будем пуще виноваты
в мировых во всех грехах!»

А они: — Иди ты нах!


* * *

Я сегодня проснулась звездой,
я сегодня вдруг поняла,
что конечно, всех победю,
потому что вчера умерла. 


* * *

Знай, на смену командирам
вырастают командармы!
Это вам не финтифлюшки,
а История сама.


* * *

А лишнего нам знать не положено —
у нас и так судьба красиво сложена.


* * *

На кого бы я Русь ни повесила —
последствия я не взвесила.


* * *

Белыя партизаны белыя той войны: 
— Ах, какая ты девочка, мы б за тобой пошли!

Далее..

Жанр: Гражданская лирика

от 1.03.2017 Рейтинг: 0

Богатырь Бова и будущее неведомое

(Продолжение сказки «Забава Путятична и змей Горыныч»)


Глава 1. Народился богатырь, делать нечего — надо идти воевать



Вот те сказки новой начало.
Забава Путятична заскучала 
и родила богатыря,
легко рожала — часа два,
а как встала с постели, 
так пила да ела 
и кормила грудью: 
— Ох, былинным будет! 

— Откуда ж такой взялся? — 
муж (царь Николай) любовался. — 
Я, дык, роду царского. 
А ты, вроде, барского. 

— Я, мой милый, княжновична,
а у тебя, родимый, нету совести! 
Ведь дядя мой, князь Володимир, 
богатырям — отец родимый! 

— Как это? — лоб вытер Николай. —
Врёшь ты всё! Ну-ка давай
назовём дитятку Бова.

— С именем таким я не знакома.
Давай уж Вовой наречём, оно роднее.

— Нет, будет Бова! — царь всё злее.

Ох и долго они пререкались,
но имя Бова всё ж осталось,
на то царский был издан указ:
«Королевич Бова родился, не сглазь!»

«Ай королевич Бова
взглядом незнакомым
на всё на свете смотрит
да пелёнки портит!» —
пели мамки, няньки
и качали ляльку.

А Путятична, как повелось, летала,
ей вослед молва бежала:
«Ой, долетаешься, девка!»

Царь махал ей с крыши древком,
на котором вышито было:
«Вернись, жена, ты сына забыла!»

И Забава всегда возвращалась,
в платье царское наряжалась,
да шла к сыну и мужу.
А что делать-то? Нужно!

Вот так года и катились:
крестьяне в полях матерились,
люди, как мухи, мёрли. 
Татары с востока пёрли,
с юга тюрки катились.

А мы выросли и влюбились
в нашу (не нашу) Настасью:
сынок свадебку просит, здрасьте!

Ну, к свадебкам привыкать нам нечего,
вот и Настасья венчана
на королевиче Бове.

Народилось дитятко вскоре.
И жизнь начала налаживаться:
с богатырешкой Бовой отваживался
драться лишь самый смелый,
да и то, напрасно он это делал.

Потому как слухи ходили:
мол, Добрыня или Чурило
у принца в батюшках ходит.
Но кто слухи такие разносит,
тот без башки оставался.

Королевич на это смеялся
и отца обнимал покрепче,
а как станет обоим полегче,
так айда в шахматы биться!

Шут дворцовый тогда веселится —
кукарекает да кудахчет,
Забава Путятична плачет,
Настасья крестом вышивает,
а нянька младенца качает.
Вот такая идиллия в царстве.

Но сказывать буду, что дальше
в государстве нашем случилось.
Птица в оконце билась
и кричала: «Там горе снаружи,
богатырь на подмогу нужен!
Монгол потоптал всех татар,
татарчат же в войско прибрал.»

Хм, с монголами драться
мы устали уже. Сбираться,
хошь не хошь, а надо.
Пока молод детина, бравады
в нём хоть отбавляй!
Поэтому, мать, собирай
сына в бой одного-одинёшенька.

Настасья ревёт, как брошенка,
Николай кряхтит, не верит птице:
— Ой, заманит тебя «сестрица»!

Но кто родителей слушал, 
тот щи да кашу кушал,
а наш в котомку копчёных свиней
и со двора поскорей!




Глава 2. Бова в нашем времени



А как вышел в чисто поле,
так от рождения горе
сгинуло всё как есть.

— Эй, монголка, ты здесь? —
расправил богатырь свои плечи,
протёр у копья наконечник
и пешком попёр по белу свету,
аукает врага, а того нету.

Забрёл в гнилую долину
(кликнул там зачем-то вашу Инну)
и в огромную яму провалился,
а как на ножки встал, так открестился
от него мир прошлый да пропащий.

Будущее стеной встало: «Здравствуй,
проходи, посмотри на наше лихо,
только это, веди себя тихо.»

Отряхнулся Бова, в путь пустился,
на машины, на дома глядел. Дивился
как одеты странно горожане,
каждого глазами провожает.

— Почему же на меня никто не смотрит,
по другому я одет, походно? —
удивляется детина богатырска. —
И от вони уж не дышит носопырка!

Ой, не знал королевич, не ведал,
что он «Дурак-театрал пообедал
и с кафе идёт в свою театру», —
так прохожие думали. Обратно
захотелось в прошлое вояке,
страшно ему стало, чуть не плакал.

Машины, дома, вертолёты,
ни изб, ни коней, ни пехоты,
лишь одна бабуля рот раскрыла:
— Чи Иван? А я тебя забыла!

Плюнул богатырь и открестился.
Белый свет в глазищах помутился,
и пошёл в пекарню наш вояка:
— Дайте хлебушка, хочу, однако.

Удивились пекари, но хлеб подали,
и как кони, в спину Бове ржали:
— Эй артист, а где твоя театра?

— Домой хочу, верни меня обратно,
добрый хлебопёк, я заблудился.
Там у нас леса, поля. Глумился
монгол над бабами долго,
на него я и шёл вдоль Волги.

Не поверили хлопцы Бове:
— Иди-ка ты, дружище, в чисто поле,
там родноверы пляшут,
реконструкторы саблями машут,
ты от них, по ходу и отбился.

Королевич с булочной простился,
поклонился ей тридцать три раза.
Пекари аж плюнули: — Зараза!

И пошёл богатырь в чисто поле,
там с радостью приняли Бову,
хоровод вокруг него водили,
саблями махали, говорили:
— Ты откуда такой былинный?
Меч у тебя дюже длинный,
да и не в меру острый,
держи деревянный, будь проще!

Поглядел богатырь на это дело,
меч деревянный взял и всех уделал!
Крутой горкой ратников сложил
да дальше свой путь продолжил.
«Странно как-то все», — подумал
и меч булатен он вынул 
из ножен на всякий случай.

А на небе сгущались тучи —
«птицы» чёрные надвигались,
королевичу в рупор кричали:
«Без сопротивления, парень,
руки за голову!» Вдарил
богатырь бегом с этого места.

Сколько бежал — неизвестно,
но подбежал к замшелой избушке,
где жила не старая старушка.

— Спрячь меня, бабка, скорее,
а то «вороньё» одолеет!

— Ты, воин, чего-то попутал,
тайга кругом. Чёрт тут плутал,
да и тот, поди, заблудился.
Ты случаем мне не приснился?

— Я богатырь королевич Бова.

— А я Агафья Лыкова, будем знакомы.
Отдохни да иди отсюда лесом,
сама тут прячусь от прогресса,
но он проклятый меня находит:
то и дело сюда приходят
учёные да спасатели,
геологи иль старатели.

Нахмурился богатырь, сказал:
— В какой же мир я попал?
Всё чудно, ни изб, ни пехоты,
телеги сами бегут и в небе эти... 

— Вертолёты! —
Агафья ему подсказала. —
Ну, об этом и я не знала,
а изб у нас было много,
насчёт пехоты не помню что-то.
Сама давно в миру я не живала,
что там и как — уже позабыла.

— Значит, мы с тобой, бабуля, с одной сказки?

— Нет, мой милый, не строй глазки!
Тебе одному в своё царство
как-нибудь надо верстаться.
Я ведь здешняя, живая,
ты ж весь светишься. Не знаю
как тебя обратно и вернуть.
Надо б мне немного отдохнуть, —
и тут же старушка уснула.

Печурка тихонько вздохнула
и шепнула богатырю:
«Прыгай в меня, помогу!»
— В огонь? «Да прям в кострище,
а как станешь ты пепелищем,
так в сказку свою и вернёшься.»

— Ай, жизнь не мила! — берётся
королевич за дверцу печи
и в пекло прыгает! Не кричи,
сгорел богатырь дотла.

Тут проснулась Агафья, сама
дровишек в печурку подкинула
да вслед за служивым и сгинула.

Искали с тех пор Агафью:
«Нет её, сгинула нафиг!» —
геологи хмуро кивали.
Журналисты статейки писали:
«Лыкова свет Агафья
съела весь подаренный трафик.»

Но людям до этого не было дела,
они на работе ели
свои с колбасой бутерброды
и думали о пехоте, 
о машинах, домах, вертолётах,
о дальних военных походах.



Глава 3 Богатырь и Агафья в совсем далёком будущем



Герои ж наши приземлились в царство,
где вовсе не знали барства,
и не было этих ... людей.
Проникли они в мир зверей.

Там медведи сидели на троне,
ёлки тоже считались в законе
и издавали указы: 
«На ёлки, ели не лазить!»

К ним лисы ходили с подносами
с очень большущими взносами:
медок несли и колышки —
вокруг елей ставить заборишки.

А зайцы так низко кланялись,
что их глаза землёй занялись:
всех жучков вокруг ёлок вывели
и листву опавшую вымели.

Ай да хорошее было то царство!
Про людское писали барство
длинные мемуары:
«Жили людишки, знаем,
но было дело, вооружились,
сами с собой не сдружились
и прахом пошли, рассыпались!
А мы от их смрада одыбались 
и закон подписали дружно: 
люд дурной нам больше не нужен!» 

* * *

Ну так вот, богатырь огляделся,
на старушку покосился, отвертелся:
— Ты ж гутарила, что не из сказки?

— Нет, не строй, служивый, глазки,
а давай-ка хибару руби,
будем жить тихонько. Не свисти,
а то черти быстро нагрянут!

Богатырь на лес ещё раз глянул
да поставил Агафье хибару,
печь сложил, в ладошки вдарил:
— Пошёл я, бабуся, отсюда,
надо мне идти, покуда.

— Эй, сынок, а вырежь мне иконку,
без неё никак! Вали вон ту сосёнку.

Сосна корявая оказалась,
дюже долго с жизнью прощалась,
застонала она, заскрипела:
«Пожалей!» — А мне какое дело!
«Знаю я твою кручинушку-беду.
Не губи, домой дорожку укажу.»

Интересно стало Бове:
— Ну трещи, путь тут который?

«Тебе надо бы дойти до медведей,
они цари-ведуны и бредят
тайнами да ворожбою.
Мишки тайные двери откроют
в мир твой прошлый да грозный.»

— Это разговор уже серьёзный.
Ладно, стой стоймя, лесная,
а я иконку бабушке сварганю
из берёзовой бересты.

Сделал: — На, Агафьюшка, держи!

* * *

Схватила старушка иконку
и стала жить долго, долго
в этом царстве зверей
те уж привыкли к ней,
мёд катили к избушке бочками,
спелую тыкву — клубочками,
а Агафья им песни пела
да за общим столом сидела.

Зайцы кланялись ей, было, низко,
но запустила в них Лыкова миской.
С той поры обнаглели зайчата,
разбрелись по заячьим хатам,
окучивать ёлки отказываются.

Зачахли ели. Разбрасываться
семенами пошли тополя.
«Смена власти!» — среди зверья
поползли чи сплетни, чи слухи.

Но к слухам медведи глухи,
потому как королевич Бова
пировал с ними день который.

Весела была, скажу я вам, гулянка:
скатерти на столах — самобранки,
на них яств земных, ой, немерено!
Медовуха бочками мерена,
по усам у Бовы стекает.
А медведи гостю байки бают.

Вот так тридцать лет и три года
песни, пляски, текли хороводы
вокруг Бовы и длинных столов:
промывание, то бишь, мозгов!

А когда в голове стало пусто 
у королевича, квашеная капуста
заменила все блюда:
съесть решили парнишку, покуда
он разжирел да обмяк.

И причина нашлась: «Так как
вооружён богатырь и опасен,
а по сему лес наш прекрасный
надлежит уберечь от народа!
/ Точка, подпись: Природа. /»

И как водится на белом свете,
если есть богатырь, то его дети —
лишний довесок к сказке,
поэтому мы не потратим
на них ни единого слова.
Сжечь решено было Бову!

Звери кострище соорудили,
королевича быстро скрутили,
к столбу позорному привязали
и откуда-то спички достали,
да подпалили как бы случайно.

«Вот те и вся наша тайна!» —
косолапые дружно хохочут,
птицы на ветках стрекочут.
Горит богатырь дотла!
Плачет Природа сама.

* * *

А королевич в свою сказку опускался,
дух его обратно в атомы сбирался,
мозг на место потихоньку вставал:
«Лишь бы мой народ меня признал!»

В народе его ждали не дождались:
по хатам искали, плевались.
Не найдя, вздохнули облегчённо:
— Кончился век богатырский, почёстным
пирам даёшь начало!

Только жалобно Настасья кричала.
Да кто ж её, Настасью, будет слушать?
Народ брагу пил, мёд кушал.

Но богатырь всё же вернулся.
Николай умом перевернулся,
Забава Путятична в рёв,
а Настя милая — не разберёшь:
то ли плачет, то ли смеётся.
Ведь жёнам больше всех достаётся,
когда у мужчин веселье:
война или глупо похмелье.

Вот и сказке нашей КОНЕЦ.
А ты знай теперь, что есть гонец
между небом и землей —
королевич Бова мой!
 

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 27.02.2017 Рейтинг: 0

Баба Яга на Луне и Илья Муромец

Глава 1. Начало сказки


Я выхожу на сцену и начинаю рассказывать сказку про бабу Ягу.

А там сидят гусельники развесёлые, песни поют.

Моё внимание переключается на гусельников и на себя любимую.

Я говорю:


— Ай вы, гусельники развесёлые,
слушайте сказы печальные,
сказы веские,
о том как ни жена, ни невестка я,
а бедняжка и мухи садовой не забидела,
человека не убила, не обидела,
тихо, мирно жила, никого не трогала,
ходила лишь огородами,
ни с кем никогда не ругалась,
в руки врагам не давалась,
имя своё не позорила
и соседей не бранила, не корила.

Но почему-то муж меня бросил,
а любовник характер не сносил,
убежала от меня даже собака,
и с царём не нуждалась я в драке,
он сам со мною подрался,
как залез, так и не сдался.

Вот сижу брюхатая, маюсь,
жду царевича и улыбаюсь.
А вы, гусельники, мимо ходите!
Проклятая я, аль не видите?

Гусельники плюют на пол и уходят, освобождая сцену. Я, оставшись наедине со зрителями, вещую:
— Сказка сказке рознь, а эта берёт начало 
из другой «Как богатыри на Москву ходили», читай её сначала.




Глава 2. Баба Яга на Луне встречает старых своих приятелей




Как закинул Илья Муромец бабу Ягу на Луну,
так она там и лежит ни гу-гу.
Ан нет, зашевелилась,
собрала косточки, разговорилась
матершиной да проклятиями
в сторону богатырей и Настасии.

Но как бы бабушка ни плевалась,
над ней пространство само насмехалось:
одиноко вокруг и пусто,
ни волчьей ягоды, ни капусты,
ни избушки на курьих ножках.

Села бабка: «Хочу морошки!»
Но ни морошки, ни лебеды,
ни ягеля, ни куриной тебе слепоты.

Стало бабе Яге тоскливо,
окинула взглядом блудливым
она пространство Луны:
«Пить охота!» Но до воды
надо идти куда-то.

Шмыгнула носом крючковатым,
проглотила водорода
и попёрлась пехотой
куда злые глаза глядели:
океаны лунные, мели
и неглубокие кратеры.
Что же они там прятали?

А скрывали они Хлыща,
разбойничка Кыша и Малыша
ростом с гору:
те сидят, едят помидоры
да в картишки играют.

Бабка в шоке, она шныряет
к старым своим дружкам:
— Здрасьте, родимые, вам!

Разбойники: — Год который
на нашем дворе, бабуся?
— Тебя каким ветром, Ягуся?

— Меня сюда забросил Илья.
А год какой? Не помню сама.
Вы должны же быть в аду.
Где мы? Никак не пойму!

— Гы-гы-гы! — ржут детины. —
Мы мертвы, мы духи! — и вынули
большую книгу амбарну,
открыли. — Вот печечка, баня
и домик на курьих ножках,
а это Микулы сошка.
Так, так, а где ты, Ягуся?
Вот, лежишь кверху пузом
на той стороне Луны. Чи сдохла?

— Да нет, стою, не усохла.

— Ты дух! — ржут детины. —
Лови помидор! — Кыш кинул
овощем в бабку Ёжку.

Застрял помидор: немножко
повисел в её тонком теле,
на пыль опустился и двинул
внутрь планетки куда-то.

У бабушки ножки ватны
сразу стали. Старуха
слюну проглотила: — Сухо!

Села в кратер прямо 
и провалилась, будто в яму:
пролетела насквозь Луну,
вернулась к телу своему.

Посмотрела на себя:
вся распластана она.
И заплакала горько-прегорько.

Така у тебя теперь долька!
Летай и не думай плохо.
Охай, ведьма, не охай,
а кончилось твоё время —
размозжил богатырь тебе темя! 




Глава 3. Баба Яга и приятели просят Духа степного о новых телах



А время было такое:
прошлое встало стеною,
а будущее не пришло;
да зло, говорят, умерло
и не воскреснет боле.

Нынче летает на воле
Дух степной и голодный,
ищет уродство в природе.
На корявое деревце смотрит,
порядки свои наводит: 
пригнёт ещё больше к земле
это дерево, а по весне,
в три погибели скрутит,
в ствол душу гнилую запустит,
и воскресит злой каликой перехожей,
та не кланяется прохожим,
лишь в спины кидает проклятия.
Думаю, вы таких знаете. 

А баба Яга, на беду,
знала о Духе степном. В дуду
старушечка лихо подула 
(и откуда она её она вынула?)
да Дух степной громко позвала:
— Всемогущий, мне тело надо!

Дух прилетел и вынул
волшебную книгу: «Вымя
есть для тебя коровье,
быть тебе, ведьма, тёлкой!»

— С тёлки немного толку,
найди лучше бабу Ольгу,
да чтоб девкой была брюхата.
Мой дух в её плод и впечатай!

Возмутились разбойнички дюже,
заголосили дружно:
— Ах, ты старая, хитрая бабка,
мы тоже хотим в дитятки,
в малышей-крепышей побойчее,
найди нам, Дух, матерь скорее!

Вздохнул Дух, на Землю спустился,
облетел её три раза. Прибился
к самой убогой хате:
там три брата родных и матерь
брюхатая, вроде, девкой;
отец в могиле, и древко
из старого мужнего платья
развевается. «Эх, сорвать бы!» —
шепнул Дух степной и обратно.

Схватил разбойничков в охапку
и летит, их чуть ли не душит —
к хатке земной спешит.
Подлетел к той хате и выдохнул:
мёртвых разбойников выпустил
в головы сирым младенцам.

Ну держись, мать, теперь не деться
тебе никуда от зла!
В дом твой пришла беда.



Глава 4. Василий Буслаев увозит дурных деток в лес




Ой беда, беда, беда!
Летит, свистит сковорода:
сынки в вышибалу играют,
со всей дури как вдарят
по соседским мальчишкам!
Дух с них и вышел.

И пошла дурная слава
от края деревни до края:
«Во дворе у Ольги
три чертёнка и Лёлька
маленькая, но злая:
то кричит, то ругает
страшным голосом мать.»
Народ пошёл знахаря звать.

Вот знахарь Егор
к вдове припёр
травы да лампадку
в её хромую хатку.
Подул, пошептал,
злых духов, вроде бы, изгнал
и удалился далеко,
аж в соседнее село,
где и сгинул.
Никто его боле не видел.

А Кыш, Хлыщ, Малыш подрастали,
имена свои взад верстали.
Даже «бабушка Яга»
говорила, что она
не девка Лёлька,
а бабка Ёжка и только!

Их мамка Ольга
терпела это недолго:
собрала котомку да вон со двора,
добралась до монастыря
и постриглась в монахини.

А дети её мордяхами
дел в деревне наделали:
убивали, грабили. Но уделал их
Василий Буслаев с дружиной:
проезжал, было, мимо он,
да кликнули мужики воеводушку на подмогу.

И помог ведь! Гадёнышей кинул в подводу
да в тайгу непролазну увёз,
там и бросил их. Лес
закряхтел, зашумел, застонал,
когда богатырь уезжал.

Но Василий всё же уехал —
куча подвигов впереди! Брехал
народ о коих исправно:
«Экий Буслаев славный!»



Глава 5. Неравный бой мужиков с разбойниками



А разбойникам пришлось в лесу обосноваться.
Избу рубить — это не драться!
Но у бабки помощников куча,
один другого могуче!

Избу срубили. Баньку поставили,
грибников в ней уваривали
да редких калик перехожих.
Разбоями тешились тоже.

Пошла тут дурная слава
от края земли до края
о Кыше, Хлыще, Малыше
да злющей бабе Яге.

До жути народ их боялся,
в тайгу совсем не совался,
хоть и ягода нужна, и пушнина,
да лес — возводить домины.
Род людской совсем загибается.

Мужик плачет: — Доколе маяться
мы будем, как холопы?
Надо леших прихлопнуть!

Решено так решено,
в лес пойдёт одно звено,
а второе послужит прикрытием:
— Грабли, вилы тащите!

И пошли мужики рядами,
в руках топоры да знамя
из старой отцовской рубахи.
Вот ходи, размахивай — 
при на адовых деток!

Услышали хруст веток
Кыш, Хлыш, Малыш да баба Яга,
берут с поленницы дрова
и идут на крестьян в наступление.

/ Всё, закончилось стихотворение. 
Ан нет, пошутила. /

Бой шёл с невиданной силой!
Матерились с утра до утра:
рать мужичья на демонов шла.

Но всё хорошо кончается
лишь у тех, кто шатается
по боям да пирищам княжьим.

— Не, это усё не у наших!

А нашу мужичью силу
очень быстро свалила
та мала разбойничья рать.
Пахать бы мужам и пахать!
Ан нет, по кустам валяются.

«Чи живы», чи мертвы»?» — разбирается
с ними баба Яга.
Печь в красен жар вошла!

Ну вот,
снова беден сельский род.
Где брать подмогу
на неугодных богу?




Глава 6. Крестьяне просят Василия Буслаева спасти мир




Пригорюнились крестьяне, обиделись,
трёх прихвостней возненавидели,
а также злыдню Ягусю.

Вдруг вспомнила знахарка Дуся
о русских могучих богатырях:
— Васятка Буслаев на днях
опять с дружиной проскакивал,
мечом булатным размахивал,
бахвалился: нет ему равных!
Гутарил, что подвигов славных
у него, ой, немерено,
всё проверено.

Спохватился народ,
в Новгород прёт —
кланяться, челобитничать,
Василя Буслая на помощь звать.

А тот в Новгороде сидит, бражничает,
медами сладкими стольничает,
да купцам с похмелья морды бьёт.
Молва ходит: «Чёрт Буслая не берёт!»

Народ не чёрт
и в «чёт-нечет»
играть не умеет,
с лишь сохою легонько огреет.

Но тут дело тонкое,
в ноги кинулись, звонкими
голосами зовут-взывают,
к совести Буслая призывают:
— Ты поди, богатырь, да во буйный лес,
там старушка Яга, её надо известь!

А Василь ни мят, ни клят;
попыхтел, побурчал, оторвал свой взгляд
от мёда сладкого, пива пенного,
поднялся и сказал: — Будет пленная
ваша ведьма Яга да её друзья,
али я не я, иль хата не моя!

— Ну уж хаты твоей давно след простыл, —
народ откланялся, отошёл, остыл.



Глава 7. Василий Буслаев во второй раз пытается спасти мир от зла




Собрался Вася, поскакал в тёмный лес;
знал дорогу, сам братву туда завёз.
Нашёл избу на курьих ножках,
слез с коня, идёт в сапожках.

Распахнул дверь дубовую и заходит.
Глядь, а по горнице лебёдушкою ходит
дева краса: длинны, чёрны волоса;
песни поёт заморские,
пословицы сыпет хлёсткие
да брагу пьяную варит,
сама пьёт и крепость её хвалит.

Но про Буслаева слава дурная
не зря ходит, брага хмельная
дюже на глаз ложится
Воеводушка пьёт, дивится
какой мир вокруг стал красивый:
солнце, поле, кобылы сивы
скачут, скачут и скачут,
какую-то тайну прячут.

И пошёл за ними Василий,
зовёт кобыл. Небом синим
его с головой накрывает.
Упал былинный. В сарае
заперла его бабка.

И к дружине выходит, сладко
зовёт всё войско обедать,
мол, надо бы ей поведать
некую страшную тайну:
— Входите, соколики, знаю
одно верное средство
как получить наследство
из Московской де казны.
В дом идите, там волшебные сумы.
В них желаньице шепните
и казну «за так» берите!

Ох, ты глянь на эти рожи,
совесть их ничуть не гложет:
молодцев чи хлопцев бравых
кучеря-кучеря-кучерявых.

Заходят они в избушку,
кланяются старушке
и в большущие сумы
суют длинные носы.

Бабка сумочки связала,
села сверху и сказала:
— Кто на чужое позарится,
от того природа избавится!

И печь топить приказывает
Малышу, Кышу. Обязывает
Хлыща тащить воинов к баньке:
— Закатаем их на зиму в банки!




Глава 8. Илья Муромец снова закидывает бабу Ягу на Луну



Но сказка была б не сказкой,
если б чёрт в ней не лазил.
Говорит он Яге: «Погоди,
не уваривай хлопцев, беги
бабуся скорее отсюда,
Илья Муромец едет покуда.»

— Покуда — это куда?

«Едет Илья сюда,
шеломом своим потряхивает,
копьём булатным размахивает,
говорит, что закинет ведьму
на Луну иль отдаст медведям
на жуткое поругание:
на съедение и обгладание!»

Испугалась старушка:
— Илюшенька едет, неужто?

Да, да, богатырь наш ехал,
за версту его слышно, брехал:
— Один я на свете воин,
(кто же с этим поспорит?)
один я храбрец на свете!
Эге-гей, могучий ветер,
разнеси эту весть по свету,
лучше Илюшеньки нету
богатыря на вотчинах русских!

Ветру вдруг стало грустно:
«Не на пиру ты, Илья,
в лесу бахвалишься зря.
Ну кому это надо: лисам
или полёвкам мышам?
А товарищи твои в беде.
Поспешай-ка к бабе Яге,
та хочет сварить былинных:
Василя Буслая с дружиной;
закрыла она их в амбаре,
скоро в печурку потянет.»

Натянул поводья Илья:
— Да я, де, буду не я,
ежели не подсоблю;
скачи, Сивка, друже спасу!

И калёной стрелой помчался!
А кто б на пути ни встречался,
сёк, рубил даже не глядя.
Сколько ж калик прохожих погадил!

Прискакал наш воин к избушке:
ни разбойников там, ни старушки,
лишь баня красна кипятится.
Илья туда! Там свариться
успели бы храбрецы,
но Муромец опрокинул котлы
и вытащил еле живых.

Каждому дал под дых:
— Не слушай нечисту силу,
не ведись на слова красивы,
эх, бесстыжие ваши рожи,
а ну вставайте на ножки!

Но дружинушка пала,
сопела, не вставала.
Оставил Илюша их тут, а
сам поскакал покуда.
И пока нечисть искал,
забыл, покуда скакал?

Надышался он зелья,
что в бане варилось. С похмелья
слез с коня богатырь и в поле —
ловить бабочек. Вскоре
голос услышал с неба:
«Илья, один ты на свете
такой распрекрасный воин;
жаль, на голову болен!» —
и смех покатился протяжный.

С Муромца пот сошёл влажный.
Сивка верная друга боднула,
в бока его больно лягнула
и говорит: «Хозяин,
давай отсюда слиняем,
мы ведь ведьму искали;
знаю где она, поскакали!»

Очнулся Муромец Илья,
вскочил на сивого коня
и за бабкой вдогонку!
Лишь стучали звонко
у бегущей лошади зубы —
богатырь натянул подпругу.

Ох, и долго они рыскали,
но всё-таки выискали
лежанку бабы Яги.
Вот Яга, а с ней хмыри
суп из мухоморов суп варят,
сами едят, похлёбку хвалят.

Ой да, старый казак Илья Муромец,
ты приехал в тёмный бор, конечно, с Мурома;
да и подвигов у тебя тьма-тьмущая!
Но гляди, сидит Ягуща в ад не спущена.

Достаёт богатырь палицу могучую,
и идёт ей бить да ноги скручивать
у разбойничков окаянных,
у брательничков самозваных.
Как скрутил их всех, так размахнулся,
закинул на Луну, не промахнулся,
и бабу Ягу туда же.

— Отродясь я не видал рож гаже! —
плюнул Муромец в костёр, суп вылил
и волшебное зеркальце вынул,
посмотрел на поверхность Луны:
там летают четыре души,
призывают кого-то, вроде,
но этот кто-то к ним не приходит.
Не приходит он и не надо.

Век за веком уходит куда-то.
О Яге больше слухи не ходят.
Лишь по улицам калики бродят
и нечисть всякую поминают,
да о том, как Буслаев скакает
и народ зачем-то всё топчет,
а Илюша Муромец ропщет
и спасает мир тридцать три раза,
потому как он боится сглаза
ведьмы бабы Яги.

/ И ты себя береги,
не ходи в болота далёко,
говорят, там не только осока… /




Глава 9. Конец сказки




Но тут наша сказка кончается. На сцену возвращаются гусельники развесёлые и начинают сказы сказывать с песнями да прибаутками. Моё внимание снова переключается на себя любимую и на гусельников развесёлых:

— Ай вы, гусельники развесёлые,
пошто длинный рассказ держите,
зачем народу честному душу травите,
о чём сказы сказываете,
на какую тему песни поёте?

«Да не стой ты тут, девица красная,
отвратными помадами напомаженная,
белилами веснушки прикрывшая,
вопросы глупые задающая,
сказы сказывать мешаешь!»

— Как же я вам сказы сказывать мешаю,
когда вы ни слова о других не обронили,
а всё обо мне да обо мне.
Да, я девушка хорошая:
и дома прибраться, и по воду сходить,
а ещё и вышивать умею гладью, и крестом.
А хотите, я вам спляшу?

«Ой головушка, наша голова,
и зачем же баба бабу родила?
Ведь покою нет от их языка
со свету сживающего!»

Обиделась я, красна девушка,
развернулась и ушла.
Но гусельники развесёлые
ещё долго пели о бабах русских,
об языках их злющих
да характерах вредных.
А об чём им ещё петь, мужикам то старым?

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 25.02.2017 Рейтинг: 0

Какая я девушка хваткая

 --------------- Как я замуж выходила --------------- 


Собралась я замуж, однако. 
Зачесалась у бати срака:
— Доню, денег нет на это дело,
а с чего ты замуж захотела?

«Тятенька, пора бы, лет мне много,
вон Колян стоит возле порога.»

— Ты скажи-ка своему Коляну:
пусть он свадебку сам и играет!

«Ну, папанечка, спасибо за подмогу!»

— Извиняйте, доню, я не могу.

Я к маманьке (та у печки):
«Надо б замуж выйти вашей дочке!»

Мать поварёшку лизнула,
как-то странно на меня взглянула:
— Ты б пошла, дровишек наколола.

«Мама, у порога стоит Коля!»

— Правильно, пусть Коля и наколет;
а ведь замуж, донь, никто и не неволит.

«Да хочу я замуж, вы поймите!
Вы к Коляновым родителям сходите.»

Что ж, попёрлись наши к родичам Коляна.
Также странно на меня смотрела его мама,
у его отца тоже чесалась срака —
в огород послал нас за бураком.

Хошь не хошь, а свадьба состоялась!
Я столы накрывала, старалась
и за водкой бегала с Коляном,
низко кланялись мы папам, мамам.

На гармошке я сама играла,
песни деревенские орала.
А как выпила, пошла я, девки, в поле.
Замуж ведь никто и не неволит!

 

 --------------- Смелая я, однако --------------- 


Смелая девочка, смелая
на белом свете жила,
смелая девочка, смелая
по острому лезвию шла.

Но шла так осторожно,
что понять было сложно:
боится упасть она что ли,
или не в её воли
слезть с этого острия?

Шла безвольная я
по крайнему краю:
то ли болею, то ли не знаю,
что ждёт меня кто-то.

Кто ты, милый? Забота,
одна забота:
с высоты не свалиться.
Не упаду —
я успела влюбиться!

 

 --------------- Замуж я за Пересвята --------------- 


Бойтесь, люди, пересуда,
Перегуда, Пересвята.
Бойтесь, люди, душегуба,
Троекура, партократа.

Бойтесь, люди, бояться;
и не смейте смеяться
над моею обидой великою:
ведь кого на Руси ни покликаю,
никто ко мне не кидается,
народ на зовне сбирается.

Видимо, нет во мне силы.
Открою-ка рот я пошире
и позову Перегуда:
«Гыть, Перегуд, отсюда!»

Гыть, а он не уходит —
все рядом орет да ходит,
ходит и ходит кругами.

Боялась бы я вместе с вами
всех Переглядов на свете,
да выросли мои дети
и закончили школу.
Теперь с Троекуровым спорить
старую мать заставляют.

А я не спорю, я знаю,
что от пересуда
не спасёт душегуба простуда,
не затмит партократа награда.

В общем, замуж за Пересвята
собралась я, добрые люди.
А чего ору? Не убудет!

 

 --------------- Я сама швея вышиваша --------------- 


Не дарите мне цветов, не дарите.
В поле нет их милей, не сорвите!

На лужайку опущусь я вся в белом —
разукрашусь до ног цветом смелым:
красная на груди алеет роза,
на спине капризнейшая мимоза,
на рукавчике сирень смешная,
а на подоле’ астрища’ злая!

Я веночек сотку из ромашек.
А знаете, ведь нету краше
жёлтого, жёлтого одувана
и пуха его белого. Ивану
я рубаху разошью васильками:
бегай, бегай, Иваша, за нами!

Беги, беги, Иван, не споткнись —
во всех баб за раз не влюбись,
а влюбись в меня скорей, Иваша;
разве зря я, швея-вышиваша,
васильки тебе вышивала,
да на подоле’ астрища’ злая
просто так ко мне прицепилась?
И зачем в дурака я влюбилась?

А цветов мне не надо ваших!
Я сама швея-вышиваша!

 

 --------------- Мой нынче ответный ход --------------- 


Я провокатор судеб,
я провокатор сердец!
Если меня осудят,
то добра больше нет,
нет добра на планете,
оно ушло навсегда,
потому что на свете,
лишь одна я чиста.

Нет меня чище, и это
не пустые слова:
видишь дыру в пространстве —
это и есть дела
все мои и поступки,
от которых так стынет кровь
у прорицателей. Шутка?
Нет, мой нынче ответный ход!

 

 --------------- Берегись меня, родня --------------- 


Не жила я у вас нежилою,
не была бы я небылою,
не было б меня и не надо,
да разрослась в огороде рассада,
рассада вишнёвого сада.

А раз рассада пробилась,
значит и я прижилась,
прижилась тут, вот и маюсь:
лежу не поднимаюсь.

И когда поднимусь, не знаю,
потому как встав, поломаю,
обломаю все ветки из сада,
подопру я ими рассаду:
расти, вырастай рассадушка,
буду тебе я матушка.

А что касаемо сада,
то нам чужих вишен не надо,
у нас лук, свёкла и морковка.
Берегись меня, родня, я мордовка!

 

 --------------- Увезите меня в края таёжные --------------- 


Не дружите со мной, не играйте,
и в друзья меня не добавляйте!

Потому как не ваше дело,
что мои пироги пригорели,
не накрашенная я сегодня
и хожу, как дура, в исподнем.

Не смотрите на меня, я плохая,
а с утра вся больная-пребольная,
злая, голодная, не поевши,
на бел свет глядеть не захотевши.

Не дружите со мной, не дружите!
Поскорей отсюда заберите,
увезите в края таёжные,
где избушки стоят молодёжные,
пацанятки гуляют скороспелые
и девки с топорами несмелые.

 

 --------------- Тебе зиму, ему лето --------------- 


Торговала я планетой:
тебе зиму, ему лето.
Торговала я едой:
кому кашу? Мне ж в пивной
пенку пенную от пива,
чтобы я была красива,
чтобы я была полна
снегом, ветром, и одна
засыпала, просыпалась,
говорила, улыбалась —
всё любименькой себе
да мерцающей звезде.

Проверяла я себя
на лето, зиму. А весна
улыбнулась: «Ну, встречай,
наливай мне, дочка, чай,
да продай уж всё на свете:
кошку, мужа, дом.» Но дети
посмотрели и сказали:
— Мама, как жила в печали,
так и дальше лучше жить
и не надо ворошить
на планете лето, зиму.
Зыбь — не сон, а пелерина.
Вот ей накройся и сиди
да стихи свои пиши.

Торговала я планетой:
ему зиму, тебе лето.
Торговала я едой.
Рот закрой, иди домой.

 

 --------------- Благая весть --------------- 


Никому не будет страшно
в тёплой сытости своей.
У кого одна рубашка?
Не отдашь? Ну и бог с ней.

Я последнюю раскрыла
неземную благовесть:
дикой повестью покрыта
пыль земная и известь.

А кого тут совесть мучит,
тот совсем её замучит,
и останется от ней —
пыль земная и иней.

Собирайся в круг народ:
девица в гости к вам идёт,
придёт и скажет:
«Кто пьёт да пляшет,
тому не страшно;
а кто поёт,
того сожрёт
велика совесть!» —
такая повесть.

Так собирайся ж народ,
к вам девка русская идёт!
А кому страшно,
так те не наши,
и бабы краше
у них, наверно.

А нам, неверным,
совсем не больно,
и совесть вольна,
сыта, красива
в тепле спесиво
скуля от боли:
«Доколе, доколе, доколе?»

 

 --------------- Меня стали на улице узнавать --------------- 


Меня никто никогда не спросит:
«Какой во времени век?»
И я никогда не отвечу:
— Каков человек, такой век.

«Есть ли на сердце рана?»
— Не бередит её
ни случайный прохожий,
ни смешное кино.

А когда на дворе очень жарко
(холодно, душно), умно
я разгребаю подарки —
улыбок веретено.

«Проходи, проходимка,
мы узнали тебя,
ты поэт-невидимка,
ты всегда голодна
этим городом пыльным,
лесом, полем!» Давно
смотрю взором остывшим —
мне уже всё равно
на мерцание улиц,
на мелькание лиц.

Нет, никто мне не скажет:
«Почему ты молчишь?»
— Я молчу потому что
не узнала тебя,
кто ты: призрак могучий
иль закон бытия?

 

 --------------- Инна арлекина --------------- 


Ничего не будет свято,
кроме совести твоей.
Нет, не простыни измяты,
просто надо быть смелей!

Ведь никто тебе не скажет:
«Как разделась, так лежи.»
Рот твой сильно напомажен
и гвоздищи из груди.

Молча смотрит арлекино
на нескромный твой наряд:
дуло в плечи, дуло в спину.
«Нет, с такой опасно спать!»

Будет Инна арлекином,
арлекиною сама:
дуло в плечи, дуло в спину
и усталый свой наряд
тихо снимет,
раскричится на бумагу и перо!

Подойдёт друг и поднимет
её тело всем назло!

 

 --------------- Я победительница --------------- 


Я победительница траурных шествий,
мой ласковый, ласковый бред
никогда не жил без последствий.
Что ты ел, сынок, на обед?

А я короля и капусту,
попа и церковный шпиль
и даже тролля за печкой
(чем мне он не угодил?)

Я зареклась бороться
и уходила в тень.
Но эти шествия траура
зовут меня по сей день.

 

 --------------- Девочка проходимка --------------- 


Девочка проходимка,
девочка, проходи!
Девочка невидимка,
вниз, смотри, не смотри!

Девочка невидимка,
это, наверно, я.
Девочка невидимка:
«Ну-ка, поймай меня!» 
Нет, не изловит разведка;
нет, не вычислит царь.

Девочка невидимка
составляет словарь
для генерала разведки,
словарь для «просто меня»,
словарь для того, кто на ветке:
агента «00-без нуля».

Девочка проходимка,
девочка — тысяча лет,
кого бы она ни простила,
того уже просто нет.

 

 --------------- Подари нам своё бытиё --------------- 


«Инн, подари нам кусочек,
кусок своего бытия.»

— Я бы хотела, но очень,
очень я занята:
я запираю дверцу
дома, сажусь писать
длинную, длинную повесть
о горе. Вам не отнять
это большое горе
у меня никогда, никогда,
потому что оно, как море,
большое — просто вода;
больше его только слёзы
всех на земле матерей
и девичьи, девичьи грёзы.
Нет этого горя добрей!

«А зачем тебе, девочка, горе?»

— Мне оно ни к чему,
но есть у поэтов доля:
«босяками» ходить по дну.
Поэтому я всегда дома,
поэтому и одна.

«Ну подари нам кусочек,
кусок своего бытия!»

— Нате, берите ручку,
о бумагу дерите перо!
И о горе моём не забудьте
про лучшее бытиё.

 

 --------------- Я сама себе задавала вопросы --------------- 


«Какая сегодня история?» 
— Непроходимая боль!
«Какая погода на территории?» 
— Холод, дожди ... уволь! 
«Скучно тебе живётся?»

— Ну что ты, 
ведь порой солнце
светит на этой планете,
а поэтому скоро лето,
когда-то оно случится,
и будет мне материться
значительно легче,
поверьте!

«Ты бы сходила в гости.»
— В гости? Вы это бросьте,
не до походов долгих.
«А ты была на Волге?»

— Нет, не была, но хотела.
Знаешь, ведь я не успела
ничего сделать в жизни.
Вот и стихи повисли
нечитаемой паутиной
очень и очень длинной.

«Длинная паутина.
Ты к чему это, Инна?»
— Так, ни к чему, а просто,
просто не ходим в гости
мы никогда друг к другу.
«Я — это ты, подруга!»

 

 --------------- Надо мне туда, где нет морей --------------- 


Надо мне в большие города,
нужно мне туда, туда, туда,
где поэт поэту — друг и для меня;
где нет нефтяников, военных, рыбаков
и дядек с топорами — лесников;
где сумасшедшие художники живут,
а режиссёры нам не врут, не врут, не врут!

Надо мне туда, туда, туда,
где не ходят эти поезда,
пахнущие тамбуром в купе,
где метрополитен уже везде;
там умру я без своих морей,
без лесов, медведей, глухарей;
и воскресну, как поэт звезда!

Люди, бросьте ваши поезда
и лесами засадите города,
а морями заливайте остова,
чтобы было мне комфортно и легко
там, где ждут меня так страстно и давно!

 

 --------------- Я вчера изменила судьбу --------------- 


Она никуда не ходила,
она никуда не пойдёт,
но какая-то сила,
толкает её вперёд.

* * *
Я никуда не ходила,
и никуда не пойду,
но какая-то сила
всё тянет меня в беду.

Зачем (говорю я силе)
толкаешь меня на путь?
«Не я (отвечает сила),
тебе не в силах свернуть.»

Да, я знаю, на свете
есть судьба — не уйти!
Но я сделала это,
(пуля-дура, прости):
вот, железной рукою
стёрла все письмена.
Помогла неведома сила,
я от смерти ушла.

И теперь я лишь человечек —
меньше пылинки самой.
Ну здравствуй, серая Вечность,
ты сегодня опять не за мной.

 

 --------------- Как стать врагом для друга --------------- 


Стать врагом довольно просто:
пару слов ... и вот ты остов,
в который метит пуля:
«Нет, она, вроде, не дура,
может, даже человек,
но на исходе её век.»

Век, конечно, на исходе,
он всё ходит, ходит, ходит
такими большими кругами:
домой, на работу и к маме,
которой полвека, как нету.
Где ты, мама, твои советы
довели до дурного.

Вот я голая снова
и в меня летит пуля:
«Нет, она вовсе не дура,
просто её слова,
от которых болит голова,
сводят с ума любого —
старого и молодого.
Ну зачем она снова и снова
повторяет все эти слова?
Из вредности у ней дыра
в её голове нехорошей!»

— Я мертва? Нет, ты снова послушай...

 

 --------------- Рисовала я сегодня --------------- 


Я сегодня рисовала очень древнее чело,
я сегодня не узнала чьё оно? Нет, не моё.

Я сегодня рисовала очень древнее чело.
Говорят, что небо пало. Мне и правда, всё равно.

Плохи эти ваши мысли о разбитом серебре:
мне, наверно, показалось, что оно сидит во мне,
рассыпаясь на осколки, мелкой проседью во лбу.

Я сегодня рисовала. А кого? Нет, не пойму.

Серым просветом гуляет непокорная «быль-соль»,
никому не позволяет, стиснув зубы, крикнуть: «Боль!»

Я сегодня прокричала: — Ах, как больно, больно!» Не,
тут же мне чело сказало: «Я древнее, боль во мне.»

Рисовала, рисовала очень древнее чело.
Нет, его я не узнала. Ты мой муж? Мне всё равно.

 

 --------------- Ты об этом не пиши --------------- 


Нет на свете господина
(говорила людям Инна),
нет на свете госпожи!

«Ты об этом не пиши!»

Не пишу, не пишу, не писала б,
если б сердце мое не страдало,
если б не было голода на свете,
если б все здоровы были дети.

Не пишу, не писала, не буду,
и о вас, люди добрые, забуду!

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 23.02.2017 Рейтинг: 0

Запуталась девка я


 ---------- Беги, Инна, беги ---------- 


Эх вы, люди-человеки,
в нашем страшном коем веке
научились мы скучать
дома на диване,
на работе, в метро, в трамвае.
 
И скука была глубокой
от немыслия, недомыслия; боком
выходила она в боках,
лень блуждала в глазах.
 
В нашем странном коем веке
разучились бегать бегом:
села в такси, поехала.

В город большущий въехала:
дома серые да заводы,
церкви, заборы и пешеходы 
(озабочены чем-то лица).

На каждой рекламе «Столица», 
и люди не улыбаются,
а за сердца хватаются,
когда телефон звонит.
И ночью никто не спит:
гуляет народ, ему нравится.
 
Ты в их глазах не красавица.
Не красавица, значит, надо бежать:
ты бежишь, бежишь — не догнать!

Беги, тебя не догонят.
Беги, о тебе не вспомнят,
а значит, ты будешь жить
в чистоте и без скуки,
писать стихи о разлуке
и о душе прекрасной.
Оставь им свой век ужасный.

* * *
Коие в коем веке,
разучившиеся бегать бегом,
научившиеся скучать,
им тебя не догнать!
 
Села в автобус, поехала.
В городок свой тихий приехала:
совсем маленький городок и славный.
На каждом доме заглавной
буквой висит «Покой».
 
Ты плачешь? Да бог с тобой!
Тебя тут никто не читает,
зато жива и кто знает
какие заветные дали
тебя ещё не встречали.

 

 ---------- Что-то да я не знаю ---------- 


Не было берегов у берега.
Я бегала
по бескраю.
Что-то да я не знаю:
ни солнце, ни траву и ни море,
я не знаю горькое горе.
 
Я знаю песню, которая плачет.
А это значит,
глаза мои бесконечны,
в них плавает вечность
и Охотское море.
Охота на волю!

 

 ---------- Кораблик бумажный ---------- 


Пускай все думают, 
что я умерла, неважно,
потому что кораблик бумажный
запускается молча.
 
Где те волки,
что перегрызли мне горло?
Я не смолкла,
мой голос — мои же руки,
которые пишут и пишут без скуки
эволюцию нашего мира!
 
Я б помирила полмира
своею бравадой.
Ах, о чем вы, о смерти? 
Не надо.

 

 ---------- Одна — ты бог ---------- 


Когда ты одна, ты похожа на бога:
до смерти совсем немного,
до славы четыре шага
и молодость не прошла.
 
Когда ты одна, ты богиня:
взгляд у тебя невинный,
и месть глубоко сидит —
затаилась, молчит, пыхтит.
 
Просто ты одна и немного
почувствовала себя богом,
прошлась по полям, по лугам
подумала: «Не отдам!»
 
Не отдашь ты поля и не надо!
Не отдашься — не в том преграда.
Есть на свете другая стена:
ты одна, и ты не видна,
к тебе никто не подступится.
 
Краска на стенке облупится.
С твоего дорогого лица
воду не пить. Ты б пошла
до людей осторожно
да сказала им: «Можно
потрогаю ваши жизни,
а также шальные мысли?»
 
И люди тебе ответят:
— Говорят, на том свете
трогать всё давно разрешается,
тебе там точно понравится!

 

 ---------- Заберите меня на другую планету  ---------- 


Заберите меня, унесите —
на другие миры расселите:
душу на нежилую планету,
тело на ту, не на эту.
 
Ай, без тела меня оставьте —
на центральную площадь поставьте
и стихи читайте другие,
не мои, а какие-нибудь неземные:
про деревню, дом и корову,
да отлитую в бронзе Зубкову!

 

 ----------  Тихо душа уходила ---------- 


Если на свете ни жарко,
ни душно, а просто никак,
значит, вас уже нет тут,
вы дух, вы призрак, пустяк.
 
Тихо душа уходила.
— Ты куда? «Не вернусь уже.»
— Постой, ты что-то забыла!
«Совесть? Она при мне.»
 
А на свете было и жарко,
и душно, и холодно так!
Солнце светило ярко.

Я шла на работу (пустяк),
говорила, ждала чего-то,
как будто смерти самой,
вглядывалась: где врёте
совести светлой самой?
 
И болела завистью чёрной
к той ушедшей душе.
Одно радовало — её не запомнят,
а будут рыдать обо мне!

 

 ---------- Я никого не любила ---------- 


Хорошо, что я никого не любила,
а иначе б
любовью загадила всю квартиру,
и думала: как бы раздеться,
а потом красиво одеться
и стишок написать скорее
о любимом (он всех милее)!
 
Читая стихи эти, милый
меня за них и пилил бы,
а после бросил навсегда:
— Не надо о сексе писать!
 
А я бы плакала
и писала воспоминания
о прошлых связях,
юношах, их признаниях.
Ну или признания придумала.
 
Как хорошо, что давно я плюнула
на эту любовь распроклятую.
Пойду лучше на митинг —
драться с ребятами!

 

 


 ---------- Твоя королева ---------- 


И куда бы ты ни пошёл: направо или налево,
кругом только она одна, твоя королева.
 
От неё некуда деться!
Ты не можешь даже раздеться
без её обжигающих глаз.
 
Вот смотрит она сейчас
и думает думу дурную:
«Он меня не достоин, я его не ревную», —
королева из твоей жизни уходит.
 
Но разум твой бродит
в поисках её глаз:
«Ну где же она сейчас?»
 
А она неторопливо
очень красиво
рассекает другую планету.
 
Смотришь ты по углам: нигде её нету.
Нет королевы, может быть и не надо.
 
Ведь с тобою твоя награда —
глаза её на фотографии
пронзительные, почти порнография.

 

 ---------- Красавица да чудовище ---------- 


Красавица и чудовище вместе не будут —
помечтают друг о друге и быстро забудут:
она не шлюха, он не герой,
им вместе не быть. С собой
унесёт он обиду.
 
Она облегчённо вздохнёт и виду
не подаст, что когда-то вздыхала,
ведь героев на свете немало
и каждый из них сидит в клетке.
 
Ты тоже взаперти, детка.
А чудовища прут по воле!
Они лишь зло и не боле.

 

 ---------- Позитивное — по просьбе читателей ---------- 


Из печали рождалась печалька:
те года, эти... Не жалко!
 
Нет, я не спорю,
счастье есть, оно где-то летает:
улета-улета-улетает!
И оно меня не заденет,
а оденет, потом разденет
соседку Таню и Глашу
и нашу (не нашу) Машу.
 
А я сижу да скучаю:
зачем мне так много чаю,
зачем я дурную кошку
разглядываю у окошка?
 
Ведь на этой и той планете
не рождались бы дети,
если б мамы не раздевались,
а потом одевались
и слёзы лили в подушку.

Господи, жить то как скучно!

 

 ---------- Песня огородная, не свадебная пока что ---------- 


«Здравствуй, кум»

— Привет, Кума.

«Как живёшь?»

— А как сама?

«Я ходила в огород.»

— Что же там у вас растёт?
 То ли брюква, толь чеснок,
топинамбур иль горох?

«Ай, заросло всё сорняком:
чертополохом, лопухом!»
 
— Ну пошла бы прополола,
чем же хвастаешь, корова:
обленилась, зажирела,
всё б плясала ты и пела!
 
«Ой, кум-куманёк,
что за бред ты поволок?
Я ходила в огород, в огород,
ничего там не растёт, не растёт,
потому как там хозяин плохой!
Куманёк, так огородик это твой,
твой, твой, твой огород,
а хозяин лентяй да урод!
Тридцать раз плевала на тебя!» —
собралась я и до дому пошла.
 
— Эй, кума, постой, погоди-ка,
ты зачем ко мне заходила?
 
Плюнула ещё раз я и ушла.
Не скажу же куму, что пришла
присмотреться к нему, как к жениху.
Ладно, завтра к чёрту снова загляну.

 

 ---------- Если мужиков на свете мало ---------- 


Когда мужчин не хватает,
баба злою бывает,
печальная бывает баба,
она и себе не рада.
 
Она телевизор смотрит
и видит: жизнь её портит,
жизнь её вовсе не красит.
Она губы чуть-чуть подкрасит,
съест помаду с едою.
 
Потом двери свои закроет
и алкашей не впустит,
заплачет: «Как дома пусто!»
 
Ей скажут: «Что ж ты хотела?
С нами выпить не захотела,
теперь сиди и жди принца,
вон в телевизоре лица.»
 
В телевизор баба уставится
(знает, она не красавица),
но хочет Диму Билана
или Урганта Ваню.
 
Глупая, глупая баба,
к тебе сосед с бормотухой, будь рада!

Хватит мечтать о звёздах.
У них ведь всё тоже непросто:
нет им счастья в жизни,
потому что их звёздные лица
сглазили бабы дурные,
такие как ты — простые!

 

 ---------- Я говорю ---------- 


Я всегда говорю между делом,
я всегда пишу между строк.
И чего бы я ни хотела,
наговорю я впрок!
 
Всё что смогла, я сделала:
брала белила самые белые
и белила историю кровью.
Ничего, отмоем её.
 
— Ну вот, — вздыхала я мрачно
и бумагой наждачной
распиливала сердца. —
Ещё одна боль ушла.
 
Уходящая боль уходила,
нет, не благодарила,
а твердила: «Теперь
будет всё у тебя болеть!»
 
Болит всё за грехи человечества,
стою голая перед вечностью,
а на улице вьюга:
«Одевайся, подруга 
и иди куда-нибудь лесом,
там тебе интересно.» 

Звезда так тоже сказала,
а я села, встала, 
отжалась, пошла по кругу:
ни невеста, ни жена, ни подруга.

 

 ---------- Разговор с художником ---------- 


«Я вижу, ты розы не любишь?»
 
Что мне блеск холодных роз?
Мне милее жар свободы,
пыл любви и пепел гроз!
 
Что мне розы у окошка —
мёртвый блеск холодных глаз:
не цветок в горшке любимый,
а под ножницы и в таз.
 
Я люблю, Мишель, такую
ледяную красоту:
горы, горы, снег и море,
реки, сопки — всё во льду.
 
Я люблю нейтрино в море,
и в воде с небес звезду.
Видишь как она сияет?
Я плыву, её ловлю.
 
«Ты никого не любишь.»
 
Я никого не люблю,
зато могу плакать под утро,
и от слёз моих чистых, не мутных
ручьи побегут и реки,
добегут до того человека,
который скажет: «Люблю»!
Я к нему очень хочу.
 
Ты говоришь, художник:
«Усталое сердце молчит.»
 
Сердце молчит и строчит,
строчит свои стихи,
а над сердцем душа устало:
«Пустое, брось, не пиши!»
 
Ты говоришь художник:
«Принцесса надменна, горда!»
 
Я не принцесса, а плотник —
в мозолях моя рука.

 

 ---------- Много ль нам надо ---------- 


Много ль нам, женщинам, надо?
Холодный букет из сада,
тёплое прикосновение,
весеннее настроение!
 
А ещё миллион улыбок,
миллиард (не меньше) ошибок,
целую кучу прощений
да солнечных стихотворений
от заезжих поэтов
и приветов, приветов, приветов!
 
А ещё нам, женщинам, надо
Весь мир зачем-то в награду.

 

 ---------- Причины, по которым я одна ---------- 


— Каждый на этой планете мужчина,
без всякой причины,
мог бы быть моим мужем.
Но на кой ляд мне такой нужен? —
думала я каждый раз.
 
Если б замуж я не выходила ни раз,
то оно, то конечно!
Но в нашей скворечне
уже побывали скворцы:
раз, два, три...
 
Побывали и улетели:
пожили, попили, поели
и ненавязчиво отошли —
каждый из них в пути.

* * *
Все мужчины на нашей планете —
это большие дети.
Каждый из них мог бы быть моим сыном,
но на это нужны причины
и таких причин очень много:
я не мать им и даже не бог(а),
а сама без кола, без приюта.
 
Марфа, Инна, Мария, Анюта —
как бы меня ни звали,
и куда б я ни шла, не ждали!
 
«Так по какой же такой причине
тебе не нужны мужчины,
тебе не нужны их ласки,
пошто им не строишь глазки?»
 
Всё потому что устала.
 
«Смерти ждёшь? А ну села, встала,
отжалась, пошла по кругу:
вот так и без всякой муки
навстречу к новому счастью!»
 
Я к вам со стихами, здрасьте!

 


 ---------- Как я по людям ходила ---------- 


Не идёт мне навстречу медведь —
на меня он не хочет реветь,
ни волк, ни собака кусачая,
ни старуха дурная, бродячая.
 
Вот и хожу неприкаянная,
никем не тронутая, не охаянная,
как будто святая по свету,
кричу на всех: «Всех к ответу!»
 
К ответу то или это,
к ответу само это лето.
И как будто меня все боятся:
при встрече на пузо ложатся.
 
А я поднимать всех устала.
Отдохнув, «место пусто» заняла.
Ох, и намаялась я
на «месте пустом» с людями!
Пойду я домой к папе с мамой.
 
Пошла да дорогу забыла.
Вернулась и волком завыла.
Стою, на людей я  вою.
 
А тучи скоро накроют
серое, серое небо.
Быль это была или небыль?

 

 ---------- Жалоба на тот свет ---------- 


Дорогой господин Пересвет,
жить на земле нет мочи:
то голод, то войны, то дочи
слушаться не хотят мать —
в общем, собралась я умирать.
 
Только как? Не пойму. Помогите —
пистолет мне в руки вложите
и чтобы в нём были пули,
побольше — для дуры, для дуры.
 
На этом я и закончу.
С уважением. Нет мочи
писать долгие письма.

На деревьях горечь повисла.
/ Дата рождения ...  дата смерти ...
А не верите, сами проверьте! /

 

 ---------- Сон разума  ---------- 


Я придумала всё:
своё житьё, бытье, быльё.
Я придумала себя,
свои игры и дела.
Придумала и живу:
ем, пью, сплю,
много думаю, пишу.
 
Пишу о себе, семье,
которой не было. Мне
приятны воспоминания,
сбывшиеся ожидания
и другие фантазии.

Вот я по руинам лазаю
нашей цивилизации —
абстракция за абстракцией!
 
Смешная, грустная девочка,
называл тебя папа белочкой,
мама звала своей куклой.

От какой же душевной муки
ты ушла в свой мир неразгаданный?
 
«Я с ума сошла?» Не отгадывай!
Не отгадать тебе это,
ведь история любит вето:
пишущих одиноких чудачек.
 
Знаешь, а где-то есть  мальчик
такой же, как ты, необычный.
Мечтала о нём? Он личность.
Не рассказывать дальше?
 
Дома ещё побудешь?
Стихи свои ты попишешь,
поправишь ветхую крышу
и вопрос задашь себе главный:
будет ли обезглавлен
сон разума, путанных мыслей?
 
Бегут за окошком числа.
Белочка, просыпайся,
в дальний путь собирайся,
бери чемоданчик, и ноги
побегут по ожившей дороге:
машины, машины, машины...
 
А как твоё имя? — Инна.

 

 ---------- Какая новость ---------- 


Я умерла? Какая новость!
Ведь мёртвый поэт не напишет повесть,
поэту мёртвому повестей не надо,
ему со стихами нет сладу:
строчки пляшут как хочут
и хохочут, хохочут, хохочут.
 
А на дворе год совсем нехороший 
2013 лето. А осень
обязательно будет!
И от поэта мёртвого не убудет,
он нарисует вам повесть про небо:
новую, новую небыль.

 


 ---------- Так люблю я Ивашу или нет ---------- 


Люблю я Ивана иль нет (гадаю)?
А сама на сносях и не знаю:
замуж ходить или нет?
И никто ведь не плюнет во след!
 
Вот если бы поплевали,
то сразу б мы поскакали
венчаться в сельский совет.
Так люблю я Ивашу иль нет?
 
Говорят, нынче модно одной.
Но ходит Иван холостой,
а значит, жених завидный,
и будет мне очень обидно,
если он женится на другой.
 
Тьфу, с ума меня свёл, дурной!

 

 ---------- А вдруг я самая умная ---------- 


Посижу, погрущу, подумаю:
а вдруг я самая умная?
 
Но что-то со мной не махаются,
не ссорятся и не ругаются.
А посему понять невозможно:
загадочная я или сложная,
корявая или складная,
видная иль неприглядная?

Посижу, погрущу, подумаю,
думу такую надумаю:
как ни крути, ни верти,
а замуж зовут, так иди.

До чего же я мудра, однако!
Хотя ...  назовут разве браком
дело хорошее?
Нет, я всё-таки сложная!
 


 ---------- Январь молодой не пускает меня никуда ---------- 


Я скоро стану звездой,
потому что уже пора!
И плевать, что январь молодой
не пускает меня никуда.
Ведь январю не место 
рядом со светлой невестой.
 
То ли дело, январская вьюга
так и ложится на руку:
«Выходи да гуляй, родная,
безвестная в сорок лет, молодая!»

 

 ---------- Заберите меня с собой ---------- 


Обнимите меня, обнимите 
и с собой поскорей заберите! 
Но не надо заставлять работать: 
суп варить, стирать, чистить боты.

Я к физическому труду непривычная:
не какая нибудь штучка столичная,
а сахалинская девка бойкая, смелая,
на рыбе отъетая, белая!

 

 ---------- Никому не нужна ты такая ---------- 


Покатилась беда горошком.
Ну что ты смотришь в окошко,
зачем душой своей маешься,
кому улыбаешься?

Плюнуть пора и забросить,
никто о тебе и не спросит,
никому не нужна ты такая
красивая, молодая!

 

 ---------- Душой раздеться ---------- 


Не жила бы я нежилою,
не ходила я небылою,
а печальная бродила по свету —
все искала свет ... а его нету.

Выплакала все свои слезы.
От слёз моих появятся грозы
и ручьи потекут — некуда деться!
Остаётся одно: душой раздеться.

 

 ---------- Пускай завидует народ ---------- 


А не надо сразу много
выставлять своих изъянов,
потому как есть надежда
повстречать кого-то близко
и отдаться вот так просто —
пускай завидует народ!

 

 ---------- Баловаться уж кому-то точно надо ---------- 


Ангел в небе тихо ходит,
шепчет людям: «Не балуйте!»
Назло ему своим мы детям
никогда не скажем: «Нет!»

Потому что баловаться
уж кому-то точно надо.
Ну а ежели не детям,
так и вовсе некому.

 

 ---------- Запросто жениться ---------- 


Не бывает так и сразу —
просто, запросто жениться,
потому что  будут дети.
Знаю я как это тяжко 
в толсты жопы целовать!

 

 ---------- Бешенство в селе ---------- 


Заболела я «проказой»,
самой гадостной заразой —
как пошла рожать ребят,
мал-малее пострелят:
десять ласковых девчонок,
десять драчунов мальчонок.
И удержу нету мне.
Какое бешенство в селе!

 

 ---------- Девки пляшут ---------- 


Ну и что ж, что девки пляшут,
одиноко расставляя
в круг деревни колья.
Никому я не отдам
Долинск свой, Приморье!


 ---------- Афоризмы ---------- 

 

Я сахалинская девка бойкая:
то лежу, то сижу, то на койке я.
На себя давно рукой махнула:
«Стану самой яркою звездою!» — вздохнула.

 

* * *

Заболела я родиной, заболела,
не смотрела на неё я, не смотрела,
не смотрела и смотреть не собираюсь,
потому что умереть где — выбираю.

 

* * *

Миллион парней усатых
ходит по планете.
Не смотри на них, не надо!
А то будут дети.

 

* * *  

Я сегодня проснулась звездой,
я сегодня вдруг поняла,
что где-то ходит мужик холостой,
а я до него не дошла.

 

* * *

Не было счастья на свете,
да по несчастью родились дети,
выросли и отправились в школу.
Вот и счастье. Никто и не спорит.

 

 * * *

А чтоб б по Родине Руси
красной деве ни пройти —
дороги ваши проконтролировать.

 

* * *

Наварю варенье, будешь его кушать;
никому не надо стихи такие слушать!

 

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 19.02.2017 Рейтинг: 0

Думки девичьи горькие

 ------------ Когда совесть с планеты ушла ------------ 


Я проснулась и поняла:
совесть с планеты ушла,
совести больше нет —
закрылась она на обед,
в синем море купается,
с людьми и вовсе не знается,
а в чаще сидит иль на небе.
 
И пока наши мысли о хлебе
о домах, о яхтах богатых,
совесть ушла виновато
и больше уже не вернётся.
О над нами смеётся
где-то в чужих мирах.

Вот я сижу на сносях.
Кто ж у меня родится?
Без совести где пригодится,
куда пойдёт и зачем:
за золотом, к власти... «Почём
нынче совесть?» —  скажет.
А если скажет — повяжут
и кинут в темницу. Да, да!
 
Ведь совесть ушла навсегда
и никогда не вернётся.
Ладно. Раз мать твоя не сдаётся
то и ты расти, мой сынок,
как в поле бессовестный колосок.

Беги, разыщи нашу совесть!
И я напишу о ней повесть.

 

 ------------ Любовь на дне колодца ------------ 


На дне колодца лежала любовь.
Я её вновь и вновь
не поднимала:
боялась вспугнуть, ведь немало
её от меня улетело.
 
Вокруг колодца несмело
я кругами ходила,
внутрь заглядывала, отходила.
 
А дома уже подумала:
«Какая ж я все таки умная —
каждому Антошке
досталось от меня понемножку!»

* * *
И вот последний Антошка
не очень то и рассердился,
когда от меня удалился.
 
Я вздохнула свободно:
вот она ваша любовь — проходит!
 
Проходящая любовь проходила,
я сама себе тихонько говорила:
«Какая девочка я разумная —
не прыгнула, как полоумная
на дно непростого колодца!»
 
Ну почему же прыгнуть так хотца?

 

 ------------ Плач девицы ------------ 


Ой, одна я у маменьки,
одна-одинёшенька я у папеньки,
никто меня замуж не берёт:
никто в наши ворота не пролезает!
 
«А широки ли ворота?»
 
Папка сделал для кота.
Ой, несчастная я, горемычная!
 
«К горю мы привычные!»
 
Да кто это лезет, плакать мешает?
 
«Сосед твой Мишаня!»
 
Я соседей с малых лет не видала,
маманя гулять не пускала.
Страшной ты сам али нет?
 
«Пригож собой, пока что не дед.»
 
Ой, жизнь моя нескладная,
гори она неладная!
Замуж меня, Мишаня, возьмёшь?
 
«Через забор ко мне сиганёшь?»
 
А зачем мне через забор сигать?
 
«По другому мне тебя не украсть!»
 
Ой-о-ой, ведь папанька будет ругаться,
а маманька по полу кататься!
Уходи-ка подальше Михайло,
моего деда не видел ты хайло!
 
«Тьфу на тебя, дура деревенская!»
 
Ой да несчастная я, честная!
И зачем бог мучился: делал мученицу?
Пойду я, утоплюсь в корыте.
 
— Голову свою не простудите!
 
Кто ж это опять мне плакать мешает?
 
— Борька-хряк с корыта вещает!
 
Тьфу на тебя, Борька, сто раз тьфу!
 
— Доплюёшься, замуж не возьму!

 

 ------------ Девочка-невидимка ------------ 


Если Арктический Воин 
обиделся навсегда,
то девочка-невидимка 
не будет смотреть никогда
на эту тяжкую тяжбу, 
на эту зыбкую зыбь.

Девушка-невидимка 
сможет про всё забыть,
а также прощать не прощая 
и не любя любить.

Женщина-невидимка 
сможет в себя влюбить
города и народы, 
неведомые пески.
Тебе понять это тяжко? 
Значит, к ней не ходи!

Не ходи, она не полюбит 
твои тревожные сны.
Она полмира погубит 
от собственной простоты.

Её шокирует чудо, 
её умиляет ложь.
И если она что забудет, 
того уже не вернёшь.

Бабушка-невидимка — 
это, наверно, я.
Перебираю числа: 
в них лишь слова, слова...

 

 ------------ Устала я ------------ 

 
Предпоследние денёчки
между миром и войной.
Напишу ... одни лишь точки
между мною и тобой.
 
Вот хожу, считаю правду:
сколько в мире было зла?
Всё пусто, несправедливо.
У меня болит спина.

Ничего уже не свято,
кроме этих островов.
Я не клята и не мята,
просто мало «просто слов».
 
Я не верю в наше счастье,
у меня ведь нет и платья,
нету у меня и слёз,
а без слёз ты не возьмёшь!
 
Всё, прощай. Письмо помято.
Я устала, но не клята,
я любила острова
и немножечко тебя.

       * * *
Это милому письмо.
Не смотрите, что оно
не любовно и не свято,
так, в преддверии утраты.
 
Гляжу на Родину устало:
стороной, войной? Немало
ещё ворогов на нас.
Ну что ж, а мы — рабочий класс!

 

 ------------ Заболела я ------------ 


Захворала я, заболела,
не спала, не пила и не ела,
а по бережку морскому ходила
на море синее дулась, говорила:
 
«Ай плевать уже на всё на свете,
несчастливые растут мои дети,
горемычные будут и внуки,
а сама я то в печали, то в разлуке.
На пороге почему-то война,
никому она не нужна;
а у бога
одна дорога:
от рожденья к погосту.
Ну здравствуй, родной, я в гости!»
 
Заболела я, захворала,
не пила, не ела, но встала
и отправилась на работу,
а там всё плохо. Я бродом
бежала от них и плакала.
 
Смотрю на себя: я жалкая,
жалкая, пустомельная,
обессиленная, не дельная.
 
А на улице кружит вьюга —
не моя родная подруга.
Просто я жить устала.
 
Опять скажешь: «А ну села, встала,
отжалась, пошла по кругу!»

Нет, не к милому другу?

 

 ------------ Тебя кто-нибудь да признает ------------ 


Каждый на этой планете мужчина
мог бы быть моим мужем,
чёртом и даже сыном.
 
— Но на кой ляд мне такой нужен? —
говорила я мрачно. —
То турок, то арапчонок
и даже вроде бы негритёнок
Куда же, скажите, деваться
мне, татаро-монголочке?
 
Сяду-ка я на лодочку
и подальше от этого края,
туда, где я не узнаю
в каждом проходящем мужчине
чёрта, сына и даже мужа.
На святую звезду Андромеду,
короче, пойду и поеду!
 
И скажут мне там: «Ну здравствуй,
будь с нами ты лаской,
медузой или Горгоной.
Но хотим от тебя одного мы:
чтобы ты была нам женою,
дочкой, мамой, свекровью.
Иди-ка пройдись, родная,
тебя кто-нибудь да признает!»

 

 ------------ Она и люди, охраняющие праздник ------------ 


Она любит свои приметы
она плачет, когда нету 
ни зимы, ни весны, ни лета.
Она уходит не маясь, 
с городом не прощаясь,
не встречаясь со своею роднёй.
 
Ей говорят: «Дверь закрой
и отойди отсюда
покуда, покуда, покуда
рассматриваем мы лица,
а на лицах ресницы.
Вот такой это, девочка, праздник,
праздник какой-то проказник.
Тебе не весело? Нам, вроде, тоже.
Наши лица на что-то похожи...»
 
— Они похожи на лица,
на которых должны быть ресницы,
на которых должна быть маска
арлекина или гримаса,
но почему-то нету.
 
Вы, люди в костюмах, раздеты,
разуты; не на ту, что ли, ногу обуты? —
она им задавала вопросы.
 
Они обещали бросить
стоять и следить за народом:
«Да что ему будет, приходу?»
 
Она тоже пообещала
пойти домой, выпить чаю
и не наблюдать за народом:
— Да что ему будет, уроду!
 
Вот так и закончилось лето.
Она рыдала с утра до беда,
вспоминая серых людей:
у ней не было никого родней!

 

 ------------ Я тебя недолюбила ------------ 


Мы совсем не виноваты
в своей жажде бытия.
Вольно, вольно иль невольно
умираем. Всё не зря!
 
Длинноногими шагами
мы идём куда-то вдаль,
длиннорукими умами
загребаем — что не жаль.

* * *
А ты нарисуй мне бой
самый кровавый такой,
и я в том бою тону.
 
Затеяли мы игру
из непролазных мечаний,
встреч, побед, расставаний.
Зачем же нам там сгорать?
 
Ты положишь меня на кровать
и мы вместе уснём.
А ночью сгорю я огнём
нашей ненависти и любви.
 
Я на небе, лови приветы мои,
и спеши ко мне, милый,
я тебя недолюбила!

 

 ------------ Зареклась я насчёт сказок ------------ 


Зареклась я рассказывать сказки,
в сказках слишком уж яркие краски,
в сказках чудо, герои смешные!
 
Нет. У меня лишь мысли больные
и фантазии не о принцессах.
Я полем пойду и лесом,
дойду до своей старой хаты:
 
там муж сидит страшный, лохматый,
курит, рычит и плюётся
в руки мне не даётся.
Я его не беру. Устала.
 
А как всегда, села, встала,
занавескою зло занавесила,
поклоны себе отвесила:
«Спасибо тебе родная
страшная в бою была,
теперь смешная.»
 
Вот и всё. Закончена сказка
никакая я не Златовласка.
На носу война, то ли слава.
 
Я чужую душу не крала,
свою уже еле несу.
Не к добру это, не к добру.

 

 ------------ Пристрелить меня ------------ 


Пристрелить меня захочешь? 
Ты не бойся
я тебе оружие вложу прямо в руки. 
Ты закройся
от прицела, потому что метко целит
металлическая пуля — 
мяса хочет. Может, дура?
 
Ты, ковбой, не сомневайся,
мне осталось очень мало 
жить на свете. Ты прицелься
и я буду виновата 
в том, что время всё рассудит:
и посадят, и осудят.
 
Но об этом ты не думай, 
а ищи кого покрепче, 
коли сам ты не сумеешь 
засадить мне дуло в спину.
Всё, прощай. И я уснула.
 
/ Так, ободранная кошка:
две детёшки, поварёшка
и мужик мой у постели
очень смелый, смелый, смелый... /

 

 ------------ Как я смерти завидовала ------------ 


Позавидовала я смертушке,
смертушке-коловертушке.
Села, дни свои посчитала:
да зачем я деток нарожала?
 
А за детками внуки пойдут —
умереть мне вовсе не дадут:
внуки правнуками завалят.

* * *
А снег всё валит и валит.
* * *

Я б до смертушки побежала,
но чего-то вдруг захворала:
захворала, лежу — не бежится.
Сильно смерть на меня матерится?

 

 ------------ Вольница ------------ 


Вольная вольница
по полю гуляла,
вольная вольница
что смогла, украла:
дом сгорел, в чужой нежданна.
Гуляй нищенкой, Иванна!

Ивановна, Иванна
в жизнь твою незвана
голяком припёрлась,
мочалочкой обтёрлась,
развалилась и лежу:
много ль деток нарожу?
 
Рожу, нарожаю
и век весь не узнаю
что такое вольница,
вольница-привольница —
то ли жизнь, то ли смерть,
и доколь её терпеть?

 

 ------------ Напиши нам письмо ------------ 


«Напиши нам, девчонка, письмо:
как живёшь, какое бытье,
в каких городах побывала?»
 
Нет, писем писать я не стала.
И вглядываясь в наши лица:
ну, кто тут сумел не спиться,
кто живой тут остался,
в тёмных краях не сдался?
 
В фото глядим друг на друга,
понимая, жизнь — это мука!

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 11.02.2017 Рейтинг: 0

Забава Путятична и змей Горыныч

Пролог

То что свято, то и клято.
А у нас бока намяты
при любых наших словах, —
на то царский был указ.

Во стольном граде, сто раз оболганном, в Московии далёкой, за церквями белокаменными да за крепостями оборонными, жил да правил, на троне восседал царь-государь Николай Хоробрый, самодур великий, но дюже добрый: народу поблажку давал, а на родных детях отрывался. И была у царя супружница — молодая царица свет Забава Путятична красоты неписаной, роду княжеского, но с каких краёв — никто не помнил, а может и помнить было не велено. 



Глава 1. О том, как Забава Путятична долеталась



И слух пошёл по всей земле великой
о красоте её дикой:
то ли птица Забавушка, то ли дева?
Но видели, как летела
она над златыми церквями
да махала руками-крылами.

Мы царю челобитную били:
— Голубушку чуть не прибили.
Приструни, Николаша, бабу, 
над церквами летать не надо!

Государь отвечал на это:
— Наложил на полёты б я вето, 
да как же бабе прикажешь?
Осерчает, потом не ляжешь
с ней в супружеско ложе,
она же тебя и сгложет.

Вот так и текли нескладно
дела в государстве. Ладно
было только за морем,
но и там брехали: «Мы в горе!» 

Впрочем, и у нас всё налаживалось.
Забава летать отваживалась
не над златыми церквями,
а близёхонькими лесами.
Обернётся в лебедя белого
и кружит, кружит. «Ух смелая! —
дивились на пашне крестьяне. —
Мы б так хотели и сами.»

Но им летать бояре запрещали;
розгами, плетью стращали
и говорили строго:
— Побойтесь, холопы, бога!

Холопы бога привычны бояться,
он не давал им браться
ни за топор, ни за палку.
Вот и ходи, не алкай,
да спину гни ниже и ниже.
Не нами, то бишь, насижен
род купеческий, барский,
княжий род и конечно, царский.

Нет, оно то оно — оно!
Но если есть в светлице окно,
то сиганёт в него баба, как кошка,
полетает ведьмой немножко,
да домой непременно вернётся.

А что делать то остаётся
мужу старому? Ждать
да в супружеском ложе вздыхать.

Ну вот и забрезжил рассвет,
а её проклятой всё нет.
Кряхтит Николай, одевается,
на царски дела сбирается
да поругивает жену:
«Не пущу её боле одну!»

Ну «пущу не пущу» — на то царская воля.
А наша мужицкая доля —
по горкам бегать,
царевну брехать.

Но в руки та не даётся.
Поди, ведьмой над нами смеётся,
сидя где-нибудь под кусточком?
Оббегали мы все кочки,
но не сыскали девку.

Царь зовёт бояр на спевку
да спрашивает строго:
— Где моя недотрога?

— Никак нет, — говорят. — Не знаем.
Чёрта послали, шукает.

Пир затеяли, ждут чёрта.
Тот пришёл через год: «До чёрта
в лесу ёлок колючих и елей!»

Бояре выпили с горя, поели
да песни запели протяжные.

Посол грамоту пишет бумажную
на заставушку богатырскую:
«Так и так, мол, силу Добрынскую
нам испытать бы надо.
Пропала царская отрада —
Забава Путятична легкомысленна.
Долеталась птичечка, видимо.
Приходи, Добрынюшка, до Москвы-реки,
деву-лебедь ты поищи, спаси.
/ Точка, подпись стоит Николашина, /
а кто писарь — не спрашивай!»

Свистнули голубка могучего самого,
на хвост повесили грамотку сальную
и до Киева-града спровадили.
Чёрт хмельной говорил: «Не надо бы!»

Но дело сделано, сотоварищи.
Пока голубь летел до градищи,
мы по болотам рыскали,
русалок за титьки тискали
да допрашивали их строго:
— Где царская недотрога?

Результат на выходе был отрицательный:
русалки плодились, и богоматери,
на иконках не помогали.
Малыши русалочьи подрастали
и шли дружиной на огороды:
«Хотим здесь обустроить болото!»

От вестей таких мы заскучали, 
пили, ели, Добрынюшку ждали,
а отцовство признавать не хотели:
дескать, зачатие не в постели.

Николай хотел было рехнуться,
но квасу выпил, в молодого обернулся
и издал такой указ:
«На русалок, мужик, не лазь!
К водяному тоже не стоит соваться,
а с детями родными грех драться. 
А посему, дружину русалочью вяжем
(войско царское обяжем),
на корабелы чёрные сажаем
да по рекам могучим сплавляем
до самого синего океана,
там их в пучину морскую окунаем,
и пущай живут на дне, как челядь.»

Делать нечего, оковушки надели
на водяных и русалок,
в трюмы несчастных затолкали,
да спустили по Москве-реке и далее.

И больше не видали мы
ни корабел наших чёрных,
ни русалок, ни водяных, ни чёрта.
Корабельщиков до дому ждать устали,
а потом рукой махнули и слагали 
былины, да сказки об этом.

А 1113-ым летом
Добрыня пришёл, не запылился,
пыль столбом стояла, матерился:
— Говорите, вы тут бабу потеряли
Забаву свет Путятичну? Слыхали.

Князь Владимир в Киеве гневится,
племянница она ему, а вам — царица.
Ну ладно, горе ваше я поправлю,
найду ту ведьму или навью,
которая украла лебедь-птицу.
Нам ли с нечистью не биться!



Глава 2. Добрыня Никитич едет на поиски царицы



И после пира почёстного
(не отправлять же Добрыню голодного),
опосля застолий могучих, 
пошёл богатырь, как туча,
на леса, на поля, на болота:
— Ну держись этот кто-то,
вор, разбойник, паскуда!
Я еду покуда.

А пока былинный ехал,
ворон чёрный не брехал,
наблюдая с вершины сосны:
в какую же сторону шли
богатырские ноги
в сафьяновой обуви?
И взмахнув крылом,
полетел не к себе в дом,
а на Сорочинскую гору,
до самого дальнего бору.

Там в глубокой пещере,
за каменной дверью
сидит змей Горыныч о семи головах,
семи жар во ртах,
два волшебных крыла и лапы —
дев красных хапать!

Как нахапается дев,
так и тянет их во чрев,
переварит и опять на охоту.
На земле было б больше народу,
если б не этот змей.
А сколько он сжёг кораблей!
/ Но это история долгая. /

Царица Забава невольная
в подземелье у змея томится.
Горыныч добычей гордится,
обхаживает Путятичну,
замуж зовёт, поглаживает,
кормит яблочками наливными
да булочками заварными,
а где их ворует — не сказывает.

Забавушка животине отказывает, 
замуж идти не хочет.

Змей судьбу плохую пророчит
на всю Рассею могучую:
«Спалю дотла! Получше ты
подумай, девица, да крепко.
Зачем тебе надо это?
Ни изб, ни детей, ни пехоты,
ни торговли купчей, охоты.
Лишь пустое выжженное поле.
От татар вам мало что ли горя?»

А пока Забава раздумывала,
чёрный ворон клюнул его,
дракона злого, за ухо:
«И на тебя нашлась проруха —
удалой Добрынюшка едет,
буйной головушкой бредит:
зарублю ту ведьму или навью,
что украла племянницу княжью!»

Сощурился Горыныч, усмехнулся,
в бабу Ягу обернулся:
«Коли хочет Никитич бабу,
значит, с Ягой поладит», —
и юркнул в тёмны леса.

Добрыню же кобыла несла 
да говорила: 
«Чую, хозяин, я силу
нечистую, вон в том лесочке.»

— Но, пошла! — богатырь по кочкам
в сторону прёт другую,
не на гору Сорочинскую, а в гнилую
сахалинскую гиблую долину,
/ где я, как писатель, сгину
и никто меня не найдёт /.
Вот туда конь Добрыню несёт.



Глава 3. Змей Горыныч заманивает Добрыню на Сахалин



Ай леса в той долине тёмные,
но звери там ходят гордые,
непокорные, на люд не похожие,
с очень гадкими рожами.
Если медведь, то обязательно людоедище;
если козёл, то вреднище;
а ежели заяц с белкой,
то вред от них самый мелкий:
всю траву да орехи сожрали — 
лес голый стоит, в печали.

Вот в эти степи богатырь и въехал.
На ветке ворон не брехал.
В народ в селениях не баловался,
а у моря сидел и каялся 
о том, что рыбу всю они повытягали,
стало нечего есть. Выли теперь
и старые времена поминали,
о том как по морю гуляли
киты могучие, да из-за тучи
бог выглядывал робко.

— БОГатырь? — Не, холоп тот!
— Какой БОГатырь, как наши?
— Наши то краше:
деревенски мужики
и сильны, да и умны!
— Нет, тот повыше,
чуть поболее крыши!
— Врёшь, он как гора,
я видел сам БОГАтыря!

— Да за что вы БОГАтыря ругаете?
Сами, поди, не знаете,
шеломом он достаёт до солнца могучего,
головой расшибает тучу за тучею,
ногами стоит на обоих китах,
а хвост третьего держит в руках!
Вот на третьем то киту
я с вами, братья и плыву!

Тёрли, тёрли рыбаки
свои шапки: — Мужики,
уж больно мудрёно,
то ли врёшь нескладёно.
Наш кит, получается, самый большой?
Почему же не виден БОГатырешка твой?

— Потому БОГатырь и не виден,
народ его сильно обидел:
сидят люди на китах,
ловят рыбу всю подряд,
а БОГатырю уже кушать нечего.

Вот так с байками и предтечами
сахалинцы у моря рыбачили
и не ведали, и не бачили,
как история начиналась другая
про огромную рыбу-карась.
/ Вот это про нас! /

Но как бы мужик ни баил,
а Добрыня по небушку вдарил,
и на остров-рыбу спустился.
Народ в ужасе: — БОГ воротился!

— Да не бог я, а богатырь!

— Вот мы о том и говорим.
Хотим, БОГатырешка, рыбки,
ведь мы сами хилы яки хлипки.
Сколько б неводы наши ни бились,
они лишь тиной умылись.
Ты б пошёл, взлохматил море синее,
к берегу рыбёшку и прибило бы.

Вздохнул богатырь, но сделал
всё что мужланы хотели:
взбаламутил он море синее,
шторм поднял, да сильно так!

Затопило волной долину,
дома затопило, овины,
медведей, белок и зайцев,
да жителей местных нанайцев.

А как волна схлынула,
так долина гнилая и вымерла:
стоит чёрная да пустая.

Никитич что делать — не знает.
Ни людей, ни рыбы, ни леса.
— Куды ж это влез я? —
стоит добродей, чешет «репу».

— Да, вляпался ты крепко! —
слышен голос с болота.

— Кому ещё тут охота?

Со всех сторон хороша,
выходит баба Яга:
— Одна я в тундре осталась,
так как мудрая, не якшалась
с людями, зверями. Всё лесом...
А какой у тебя интерес тут?

— Я, бабулечка, тоже не сдался,
с чертями срамными дрался.
Да сам народу погубил, ой, немерено!
Как жить теперя мне?
А ищу я Забаву Путятичну,
жену царскую. «Пасечник»
нашёлся на нашу «пчёлку»:
уволок её далече за ёлку.
Ничего ты о том не слыхала?

— Знаю, рыцарь, я об этом. Прилетала
дева-лебедь, сидит в Озёрском,
плавает в водах холодных
моря Охотского, стонет:
то слезу, то перо уронит.
Говорит, что летать не может,
изнутри её черви гложут.

Помутнело в глазах у Добрыни:
— Ну бабка, — промолвил былинный
и бегом к Охотскому морю. —
Горе какое, горе!




Глава 4. Горыныч кидает Добрыню в море



А бабка вдруг стала змеем. 
И полетел змей Добрыни быстрее! 
Присел он на камни прибрежные, 
морду сменил на вежливую 
и обернулся девушкой-птицей.
Ну как в такую не влюбиться?

Никитич к берегу подходит,
игриво на девицу смотрит
и почти что зовёт её замуж:
— Ты бы это, до дому пошла б уж,
Николаша тя ждёт, не дождётся! —
а у самого сердечечко бьётся.

Опустила очи дивчина:
— Ох, воин милый,
не люб мне больше муж любимый,
я сгораю по Добрыне!

А Добрыня парень честный,
растаял при виде невесты,
губу толстую отвесил,
грех велик на чаше взвесил,
и полез с объятиями жаркими
на Забавушку. А та из жалкой
вдруг превратилась в дракона, 
жаром дышит, со рта вони!

— Пришла, былинничек, твоя кончина! —
Горыныч цап когтями, волочёт в пучину
добра молодца на свет не поглядевшего,
удалого храбреца бездетного.

И кидает змей Добрыню в море синее.
Тонет богатырь. Картина дивная
пред глазами вдруг ему открылась —
это водное царство просилось 
прямо в лёгкие богатырские:
вокруг всё зелёное, склизкое,
чудны водоросли и рыбы;
караси-иваси, как грибы,
по дну пешеходят хвостами.

Вот они то Добрыню подобрали 
и вынесли на поверхность.
Но до брега далеко. Ай, ехал
мимо рыба-кит великан.
Он воеводушку взял
да на спину свою забросил.

А как забросил, так и загундосил:
«Гой еси, Добрынюшка победоносный,
ты избавь меня от отбросов:
на моей спине народец поселился
дюже нехороший, расплодился,
сеет, жнёт да пашет —
кожу мою лопатит.
От боли и жить мне тяжко.
Скинь их в море, вояжка!»

Вздохнул богатырь, огляделся,
да уж, некуда деться:
сараи, дома и пашни,
люд песни поёт да квасит
капусту в огромных бочках;
сети ставят и бродят 
рыбку большую да малую, 
солят, сушат да жарят её.
Весело живут, не накладно.

Разозлился Добрынюшка: — Ладно,
помогу я тебе, рыба-кит,
только ты меня сумей благодарить:
довези до Москвы, до столицы.
Мне оттуда надобно пуститься,
сызнова да по ново,
на поиски нашей пановы, 
племянницы князя Владимира.

И меч булатен вынул он,
но вовремя остановился —
мысль темя пронзила. Не поленился
богатырь, взошёл на гору
да как закричит: — Который
год вы сидите на рыбе?
Вы ж не люди, а грибы!
Не мешайте жить животине.
Знаю я остров в пучине,
формами он, как рыба.
Вот на нём вам плодиться и треба!

Развернул Добрыня кита
туда, где всё смыла волна,
и поплыли они к Сахалину,
там уже прорастала полынью
земелька после цунами,
а последние нивхи не знали
какая их ждёт беда:
люд дурной плывёт сюда,
чтоб раскинуть свои шатры.
/ Айны, это случайно не вы? /

Но такова была сила природы:
кит с людьми уже на подходе,
близёхонько к берегу пристаёт.
Народ на сушу идёт
и дивится долго:
«Как же так? Есть реки, и ёлки
растут особенно смело,
а фонтанов нет. Не умеем
жить мы в таких условиях!»

Но кит покинул уже акваторию,
ушёл в Атлантический океан,
коня богатырского подобрав.
А Добрыня махал им руками обеими:
— Да ладно вам, что из дерева сделано,
то и крепче намного!
Хотя, спросите об этом у бога.

Долго ли коротко, рыба-кит плыла,
но до моря Белого, наконец, дошла.
Простилась со спасителем и в обратный путь —
от народа глупого отдохнуть.



Глава 5. Добрыня в гостях у деда Мороза и бабы Яги



А Добрыня в Архангельске попировав
дня эдак три, пустился вплавь
по реке Двине Северной,
на лодочке беленькой.

Доплыл он до Устюга Великого.
Потянуло в леса дикие
его кобылу верную,
та чует зло, проверено!

Доскакали они до избушки,
заходят внутрь, там заячьи ушки
дрожат и трясутся от страха.
Золотом шита рубаха
висит, дожидаясь хозяина.

— Неужто изба боярина? —
богатырь светёлку обходит,
в раскалённую баньку заходит.
Мужичок чудной в бане парится,
белый, как лунь; махается
вениками еловыми.
Белки в кадушки дубовые
подливают воду горячую.

«Мужик Забавушку прячет!» —
подумал детина наш милый.
— Тук-тук, тут дева-птица не проходила?

Дед Мороз (а это был он) 
немало был удивлён:
— Это ж ветром каким надуло
былинничка? Что ли уснула
во дворе охрана моя?
Пойду, вспугну медведя`!

— Медведя` покорить бы надо,
но зима на улице, и засада
в берлоге медвежьей особая:
не страшна вам дружина хоробрая!

Усмехнулся Мороз: — Верно чуешь,
с тобой, гляжу, не забалуешь.
Ну проходи, добрый витязь, омойся.
А в тёмну тайгу не суйся,
там баба Яга живая,
она таких, как ты, валит
целыми батальонами,
с друже своими злобными!

— Так вот кто спёр царёву птицу! —
не на шутку Добрыня гневится.
Но однако 
разделся, помылся и в драку
не поспешил отправиться,
а остался есть и бахвалиться.
Отдыхал богатырь так неделю.
Уже брюхо наел он
такое же, как у Мороза.

Не выдержал дед: — Воевода,
не пора ль тебе в путь пуститься?
А то царь, поди, матерится!

Делать нечего, надо ехать.
Хорошо прибаутки брехать 
за столом со свежесваренным пивом,
но не от хмеля воин красивый,
а от подвигов ратных.

Взял Добрынюшка меч булатен,
надел кольчугу железную,
пришпорил кобылу верную
и в тёмны леса галопом!

Допылил бы он так до Европы,
да на избу Яги наткнулся.
Шпионом хитрым обернулся
и айда на разведку.

Но ворон уж карчет на ветке,
бабу Ягу призывая.
Появилась старуха кривая,
будто выросла из-под земли:
— Нос, касатик, подбери!
Тебе чего от бабушки надо?

— Я, бабуля, не ради награды,
а пекусь о спасении жизни.
Забаву Путятичну, видишь ли,
злая сила, кажись, прибрала.
Ты деву-птицу не видала,
чи сама её съела в обедню?
Хоть где косточки закопала, поведай! 

И тычет в бабулю палкой:
не Горыныч ли это? — Жалко 
было бы съесть девицу,
чернавка самой сгодится, —
отвечает служивому ведьма. —
Слезай с коня, пообедай,
в баньке моей помойся,
кваску попей, успокойся.

Беспокойно стало служаке,
вспомнил он богатырские драки — 
последствия её гостеприимства.

— Не пора ли тебе жениться? —
вдруг ласковой стала Яга
и в избушку свою пошла. —
Сейчас покажу тебе девку, 
краше нет! Та знает припевки
все, каки есть на свете,
и лик её дюже светел.

Вошла в избу, выходит девкой,
краше нет! И поёт припевки
все, каки есть на свете.

Никитич нарвал букетик
цветов, что росли возле дома,
и дарит девице, влюблённый.
Та ведёт его в опочивальню,
срывает рубашечку сальную
да в шею вгрызается грубо:
без меча былинного рубит!



Глава 6. Сивка и старичок спасают богатыря от смерти



Вышел дух из воина. Ан нет, остался.
Дух, он знает что-то, он не сдался.
А Добрыня мёртвый на полатях
лежит бездыханный. И тратит
бог на небе свои силы:
в Сивку вдул видение, как милый
хозяин её умирает.

Фыркнула кобыла: «Чёрт те знает
что творится на белом свете!» —
с разбегу рушит дом, берёт за плечи
Добрыню да на спину свою поднимает,
и бегом из леса! Чёрт те знает
что в нашей сказке происходит.

Старичок на дорогу выходит
и тормозит кобылу:
— Чего развалился, милый? —
поит воеводу водицей.

«Чи живой?» — конь матерится,
обещает затоптать бабку Ёжку.

— Эх, Сивка-матрёшка,
не тебе тягаться с Ягою,
её Муромец скоро накроет!
А ты скачи на гору Сорочинску,
там в пещере Забава томится,
змей Горыныч её сторожит.

Тут Никитич приказал долго жить:
оклемался, очухался, встал,
поклонился дедушке и поскакал
на эту страшную гору.

«Так ты, казак, в бабку влюблённый?» —
ехидничает кобыла.

— Да ладно тебе, забыли, —
отбрёхивается богатырь, —
дома поговорим.

А гора Сорочинская далёко!
Намяла кобыла боки,
пока до неё доскакала,
а как доскакала, так встала.
Вход в пещеру скалой привален
да замком стопудовым заварен.
Нет, не проникнуть внутрь!

Оставалось лишь лечь и уснуть,
да ворочаясь, думать в дремоте:
«К царю ехать, звать на подмогу
дружину хоробрую,
или кликать киевских добрых
богатырей могучих?»

Бог выглянул из-за тучи:
«Зови-ка, дружок, своего спасителя,
от смертушки избавителя,
старичка-лесовичка,
тот поможет. Есть чека
на вашу гору!»

«Ам сорри!» —
хотел сказать богатырь,
да английский снова забыл,
а посему закричал:
— Старика бы и я позвал,
да как же его призовёшь,
где лесничего найдёшь?

«В лесу его и ищи,
в болото Чёртово скачи!»

Поскакал богатырь в болото,
хоть и было ему неохота.
Доскакал, там тина и кочки,
да водяного дочки
русалки воду колготят,
на дно спустить его хотят.

Но Добрыня Никитич не промах,
он в омут
с головой не полезет,
лесника зовёт. «Бредит!» —
русалки в ответ хохочут.

Зол богатырь, нет мочи!

/ Ну, злиться мы можем долго,
а река любимая Волга
всё равно не станет болотом. /

Тут старичок выходит
и говорит уже строго:
— Опять нужен я на подмогу?

— Внутри горы Забава заперта,
гора замком аршинным подперта.

— Ну что ж, — вздохнул лесовичок, —
на этот случай приберёг
я двух медведей-великанов,
они играют на баяне
на ярмарке в Саратове,
большие такие, мохнатые.
Надо б нам идти в Саратов.
И забудь ты про солдатов,
гору ту лишь мишки сдвинут.

Что ж, казак, шелом надвинет
и отправится в путь:
— Надо б только отдохнуть!

— В Саратове и погуляем,
я многих вдовушек там знаю...



Глава 7. Наши герои едут в Саратов за медведями



Посадил старика на коняжку Добрыня
и в славен град торговый двинул.
Шли, однако, неспешно:
озёра мелкою плешью,
леса небольшими коврами,
бурные реки лишь ручейками
под копытами Сивки казались.

Вот так до Саратова и добрались,
там шумна ярмарка гудит!
Народ сыт, пьян и не побит
столичными солдатами,
да бравыми ребятами
медведи пляшут на цепи.
Добрыня в ус: «Чёрт побери!» 

Взбеленился богатырь,
цепи порвал и говорит:
— Да как же вы так можете
с медведями прохожими?
Медведь, он должен жить в лесу.
Я вас, собратья, не пойму!

А косолапые лапами замахали:
«Мы цепи сами бы содрали,
но вот что-то от вина
разболелась голова!»

— Эх, мужички патлатые
споили мишек! Вы ж, мохнатые,
идите в бор отсыпаться,
а мы по вдовам — разбираться...

Устыдились мужички саратовские,
головушки в плечи спрятали
да выкатили бочку с медком:
— Ели мало, ещё припрём!

Поплелись мишки в бор отдыхать,
сладкий медок подъедать
А герои наши — по вдовушкам горемычным
(те к весёлым застольям привычны).

Ах, веселье не заселье,
нагулялись, честь бы знать.
Через год-другой устал Добрыня отдыхать;
свистнул он старичка, но тот пропал куда-то.
Поплёлся богатырь один к мохнатым,
просить о помощи свернуть гору`.

«Нам работёнка эта по нутру!» —
закивали медведи башками
и маленькими шажками 
за Добрынюшкой в путь отправились.

А Горынычу сиё не понравилось:
он следил за былинным с небес,
и в советчиках у него — Бес.

Бес шепнул: «Помогу тебе, змей,
ты сперва косолапых убей!»

«Да как же я их сгублю?
Богатырь мне отрубит башку.»

«А ты дождись-ка их привала:
как толстопятые отвалят
за морошкой в кусты, 
там ты их и спали!»



Глава 8. Добрыня и медведи спасают Забаву Путятичну



Вот мишки с Добрыней идут,
безобразно колядки ревут 
да прошлую жизнь поминают.
Богатырь в отместку байки бает.
Сивка бурчит: «Надоели,
лучше б народную спели!»

Наконец устали в дороге,
надо бы поесть, поспать немного.
Лошадь щиплет мураву. Былинный крячет,
уток подстрелил, наестся, значит.
Медведи в овраг за морошкой.

И пока Никитич работает ложкой,
а косолапые ягоду рвут,
Горыныча крылья несут
на медведей прямо.

Но учуял конь наш упрямый
дух силы нечистой,
тормошит хозяина: «Быстро
хватай меч булатен и к друже,
ты срочно им нужен!»

— Что случилось? «Горыныч летит.»
— Ах ты, глист-паразит! —
богатырь ругается,
на Сивку родную взбирается
и к оврагу скачет.
Меч булатен пляшет
в руках аршинных:
зло секи, былинный!

На ветке проснулся ворон.
На змея летит наш воин
и с размаху все головы рубит:
— Кто зло погубит,
тот вечным станет!
/ Былинный знает. /

Мишки спасителя хвалят,
сок из морошки давят,
угощают им Добрыню,
говорят: «Напиток винный!»

Сивка от шуток медвежьих устала,
к поляночке сочной припала,
и фыркнула: «Ух надоели,
шли б они за ёлки, ели!»

Ну, денька три отдохнули и в путь.
Скалу надо скорее свернуть,
там Забава Путятична плачет,
кольцо обручальное прячет,
мужа милого вспоминает,
дитятко ждёт. / От кого? Да чёрт его знает! /

Вот и гора Сорочинская,
слышно как стонет дивчинка.

Мишки косолапые,
отодвинув лапами
скалу толстую, увесистую,
дух чуть не повесили
на ближайшие ёлки, ели.
Но вернули дух (успели)
да сказали строго:
«Поживём ещё немного!» —
и пошли в Саратов плясом.

— Тьфу на этих свистоплясов! —
матюкнулся вслед Добрыня
и полез в пещеру. Вынул
он оттуда Забаву,
посадил на коня и вдарил
с ней до самой Москвы:
— Тише, Сивка, не гони!

* * *

Что же было дальше?

Николай рыдал, как мальчик:
царский трон трещал по швам —
мир наследника ждал.
Кого родит царица?

Гадали даже птицы:
«Змея, лебедя, дитя?»

/ Эту правду знаю я,
скажу в следующей сказке,
«Богатырь Бова в будущем» — подсказка. /



Эпилог


Ай люли, люли, люли
зачем, медведи, вы пошли
туда, куда вас тянет?
Мужики обманут,
напоят и повяжут,
играть да петь обяжут:
«Ой люли, люли, люли,
кому б мы бошку ни снесли,
а за морем всё худо,
ходят там верблюды
с огроменным горбом.
Вот с таким и мы помрём!»

Далее..

Жанр: Сказка

от 9.02.2017 Рейтинг: 0

Сахалин Господин

 ------------ Я живу на Сахалине  ------------ 


На меня смешной японец 
косо смотрит, улыбаясь:
​«Ты живёшь на Сахалине?» 

— Я живу? Да уж не знаю, 
​я дышу или мертва.
Никогда не угадаешь
где сидит твоя душа.

Это Будда одинокий
всё про всех, конечно, знает.
Ты по-русски понимаешь?
Нет? Тогда ты не читаешь
и стихов моих глубоких.

Не люблю улыбок глупых!
Только Будда одинокий
стерпит все твои ужимки.
Ваши боги — невидимки?

Нет, не буду с небом спорить,
я спешу на своё море —
на песке стирать следы.

А ты следом не ходи,
я иду искать Покой,
который ходит лишь за мной.

На меня смешной японец 
косо смотрит, улыбаясь:
«Ты живёшь на Сахалине?» 
— Я живу? Не угадаешь!

 

 ------------ Ода острову Сахалин ------------ 


Если честно говорить о Сахалине,
то нет в нём ничего, окромя глины,
кроме глины, песка и леса.
 
Нет на острове чудесном интереса,
потому как тот пророс травой:
лопухом, малиной, черемшой,
голубикой, черникой, морошкой
и махонькой редиской на окрошку.
 
А всё остальное — это море,
и в нём ничего нет, окромя соли,
кроме соли, воды и рыбы —
огромной такой, как глыба.
 
Глыб у нас тоже много:
утёсы, скалы. Пологом
лежат лишь мелкие долины:
Тымовская и (там где живёт Инна)
славен Долинск-град. Там совсем плохо:
то дома цветные, то горохом
катятся детишки по бульварам
не по древним, золотистым, старым,
а по серым, новеньким, разбитым.
 
Вот стих свой допишу и буду бита
мэрами всех сахалинских городов.
Ну и ладно. А ведь сколько слов
я хотела написать, но не смогла
(рот заткнула я самой себе), пошла
по острову родному в глину, грязь.
 
Не хотела пить я горькой. Напилась.

 

 ------------ Сахалин обидел ------------ 


Сахалин не хотел, но обидел.
И что обидное — обид никто не видел.
Растительность и та пошла по кругу:
то лопух, то репей — не жизнь, а мука.
 
«Да и ну на эту жизнь!» — сказал упрямо
тот, кто рядом был. По стойке прямо
я ходила по дорогам Сахалина.
 
Птицы с неба крикнули мне: «Инна!» —
и велели кинуться в болото.
 
— Нет на острове болот то, —
я зачем-то птицам отвечала. —
Можно жизнь свою начну сначала?
 
Ну а остров предлагал позлее выбор:
«По деревням ты пройдись, живых покликай
иль пускайся вплавь по океану!»
 
— Ладно, — я рукой махнула, — пойду к маме, —
и три дня над могилкой рыдала.
 
Остров знал всё это, было мало
ему горя моего, он бросил ветру:
«Зачем поэтам жить на белом свете?»
 
А ветер пошумел и утих.
Поэтому сижу, пишу я стих.
И все обиды уходят куда-то...
Остров — глыба, он не виноватый.

 

 ------------ Сахалин Господин ------------ 


Господин Пурга, Сахалин Тоска.
А и где бы ты ни жила, была,
ты такого края не видела:
тут зима, зима бесконечная.
 
Ой не шила я наряда подвенечного,
меня зимушка в шубку укутала,
замуж выдала, гадала, плутала:
«Будет плохо тебе, не реви, не ной,
Сахалин зимой обогрей, укрой»!
 
Сахалин пургой обогрел, укрыл.
Пароход за мной не пришёл, не приплыл.
 
Нет не холодно, нет не голодно,
просто пусто кругом, очень боязно.
Как-то жизнь сиротливо прошла:
Сахалин Господин пел не для меня
свои песни в ночи заунывные.
 
Я не дочь тебе, картину дивную
напишу пером. А замужество
как пришло, так и ушло. Придал мне мужества
Сахалин смешной в небывалый век.
 
Я — зима тоска. Ты — мил человек.
Песни горькие мои, ты забудь, прости.
Одевай-ка шубку и иди, иди
по краю русскому, краю снежному.
Сахалин, берега — края безбрежные!


 ------------ Край света ------------ 


Пишут люди, пишут люди
на изнанке букваря:
«Больше в мире зла не будет!» —
закрывать букварь пора
и лететь туда, где небо
разрывает паруса.

На край света, на «Край света»
там ведь не одна звезда,
ни сойдя с своей орбиты,
след оставит. Подметут.
 
Вот и всё, мы, дворник, квиты,
мусор дети соберут
и расскажут: «Очень сложно
в черновик писать букварь,
никогда не разглядишь ведь —
что кому чего не жаль.»
 
Так и будет небо с морем
спорить, тайны не храня:
«Что-то будет, что-то будет!» —
будет жизнь без букваря.
 
Нарисует старый дворник
на стене прошедший год:
«Да уж, было чего вспомнить —
фестиваль “Край света”, лёд,
прошлогодние обиды,
кризис, пляски, босота!»
 
Мы с тобою, дворник, квиты:
обнищал ты, как и я.

 

 ------------ Чёртовы острова ------------ 


Заиндевевшие чёртовы острова.
«Чёртовы острова» —
это игра, игра на выживание.
Выживу, так задание
будет выполнено навеки.
 
Мёртвые вокруг человеки.
И я среди них ни жива,
ни мертва, ни печальна,
не ломаю руки в отчаянье,
а холодно прорубаю путь:
«Мне б на мёртвых людей не взглянуть!»
 
Не гляди, не гляди, не надо!
Выживешь, будет награда:
начнут стихи твои литься
и благодарные лица.
Погляди на них, больно не будет.
 
Нет, конечно душа не забудет
чёрствый остров и мёртвых людей.
Но ты ход свой руби поскорей
и иди иль плыви, неважно!
 
Да помни, кораблик бумажный
у тебя всегда под рукою,
он мёртвое море накроет.
Ты в нём сиди и пиши
свои стихи, они неплохи.

 

 ------------ Бог островной ------------ 


Сахалин Господин колышется:
«Хорошо ли, тепло тебе дышится?»
 
Хорошо и тепло, и вольно,
даже в лютый мороз раздольно!
До чего ж я люблю бураны:
заметут и следов не оставят.
Пропаду без следа и сгину,
ищите потом свою Инну.
 
А Инна уже на небе
разговоры ведёт со светлым
богом Островным очень долго:
«Ну как тебе, доча, Волга,
красивы ли горы Урала?»
 
Киваю: «Я не встречала
ничего красивей Сахалина.
Можно я снова двину
на свой островок гремучий?»
 
Хмурит бог свои тучи
«Да нет уж, сиди родная.
Видишь, тело твоё закидало
снежной, белою кучей.
Ты со мной, ты дома. Здесь круче!».

* * *
Сахалин Господин не шевелится:
то ли наст тяжёл, толь метелица
слишком сурово кружит.
 
Лечу в тело. За жизнь борюсь. Ну же!
Из сугроба большого я вылезу,
Сахалин Господин свой вымету
от нечисти всякой стихами! 

Подождите меня там папа с мамой.
А я берёзку обниму и рябину,
над могилками поплачу и сдвину
Сахалин с насиженного места:
плыви, как лодка, по ветру!
 
И бог Островной за тучей
вздохнёт и скажет: «Так лучше.»

 

 ------------ Красно море миражей ------------ 


Тут каменья вековые
и столетни берега.
 
Что ж вы, девки молодые,
не приходите сюда:
на волну поматериться
или просто погулять.
 
Южный вечер будет длиться.
Как же хочется узнать:
на миру ли мир раскрашен,
на ветру и пыль красна?
 
Океанский ветер слажен —
надувает паруса!
Где вы, девки? Где ты, мать?
 
Я пошёл бы в дом поспать,
да неведомый Кощей
не принял моих мощей.
 
Волны плещут у песка
мать усопшая спала,
а каменья вековые
глазы греют свои злые.
 
Не ходите никогда
на зовущи берега.
 
Эти черны корабли —
миражи, миражи.
Эти красны паруса —
лишь вода, вода, вода.

 

 ------------ Сахалин — не тебе чета ------------ 


Сахалин, Сахалин — не тебе чета.
Сахалин Господин — это навсегда.
 
Вот побывал ты, вроде, в Магадане,
а хочется домой, ведь, к папе с мамой,
на Сахалин, на остров свой могучий,
который и Чукотки даже круче!

* * *
«А ты, детка, в Сочи не бывала?»
 
Что я в ваших Сочах не видала:
ни каторги тебе, ни одиночества,
ни закалённого в снегах отрочества.
 
А знаете, на острове: моря —
они везде, куда б я ни пошла.
Вот из-за этих то морей
мне не видно ваших Сочей!
 
* * *
Сахалин, Сахалин — не тебе чета,
он допишет стих, а я вразнос пошла
по горам крутым да побережью.
 
Не хочу убийцей слыть, но всё же срежу
подосиновиков толстопятых.
Слышишь как они кричат: «Проклята!»

 

 ------------ На севера — сказали доктора ------------ 


На севера, на севера, на севера!
На севера (сказали доктора),
на севера, где северный народ
даже в пургу не пропадёт.
 
На севера отправилась Москва
Брянск, Белоруссия, Литва.
На севера: на Дальний на восток,
на Сахалин, Курильск, Владивосток,
на БАМ, Амур, в Хабаровск.
 
О сколько ж нас пропало,
пропало навсегда!
Там наша даль-земля,
она нас понесла
и всё несёт, несёт
вперёд, вперёд, вперёд!
 
А впереди пурга
и бешеный народ.
Ну кто его поймёт?
То пляски-свистопляски,
то мёрзлая вода,
то горы-перегоры,
то дружба навсегда!
 
И водка рекой:
хочешь, пей, а хочешь, пой
про горы-перегоры,
про рыбу и про лес,
про баню, прорубь, шубу.
 
Ну вот и чёрт залез
в истерзанную душу:
«Такие, брат, дела.»
— Зачем же я припёрся
на эти севера?

* * *
На севера, на севера, на севера,
на севера (сказали доктора).
Я верю, верю, верю докторам,
свой север никому я не отдам!
 
Пьяный доктор спит на лавке,
мёрзлый город не поёт.
Не помри сегодня, Клавка,
сала шмат Колян несёт.

Далее..

Жанр: Белый стих

от 7.02.2017 Рейтинг: 0

Карась Ивась и хлопцы Бравые

Как в озёрах глубоких
да в морях далёких
жили-были караси-иваси
жирные, как пороси!

И ходили они пузом по дну,
рыбку малую глотали ... не одну!
Говорили иваси с набитым ртом.
А о чём шли разговоры? Ни о чём!

Но говорят, от разговоров тех,
да от прочих карасьих утех
озёра тихие дыбились,
моря глубокие пенились!

И жил средь них один карась
по фамилии Ивась,
а по прозвищу ... пока не придумали,
да и не о том они думали,
а о новых морях мечтали,
старые им стали малы!

И сказал тогда Ивась:
«С насиженного места слазь
и бегом на разведку!
Судачат, что где-то
есть у наших вод суша,
вот там пенить пиво и будем
да раков едать полезных!»

Решил и смело полез он
на сушу, на берег моря,
воздух глотнул: «Нет соли.»

* * *
Встал на хвост свой могучий,
пошёл по траве колючей,
доплясал какой-то до деревни,
встал перед первой же дверью,
плавником тихонько стучится.

И надо ж такому случиться,
дверь карасю открыли —
хозяева дома были.

А в хозяевах у нас
хлопцы Бойкие. Припас
достают и ужинают,
зовут гостя дружненько:
— Ты поди, карась Ивась,
да на стол скорей залазь,
у нас вяленые караси-иваси,
ну а к ним картоха, щи!

Как услышал Ивась:
«Ты на стол скорей залазь,
у нас вяленые караси-иваси…» —
так вон из хаты, и ищи-свищи!

* * *
От хлопцев Бойких открестясь,
побрёл дальше наш карась
себя показывать,
на людей посматривать.

Доковылял он до града большого,
града шумного Ростова.
Видит, дедок Ходок на ярмарку едет.

Запрыгнул Ивась к нему в телегу
и начал речь вести
о той местности,
где жил он в озёрах глубоких,
плавал в морях далёких,
да про то как они,
караси-иваси,
друг с другом смешно разговаривают:
ртами шлёпают — пузыри идут!

Слушал дедок Ходок, слушал, плюнул:
— Везти тебя я передумал, —
и скинул рыбину с телеги. —
Погуляй, сынок, побегай!

Угодил карась прямо на лавку торговую,
там пузатый продавец гремит целковыми,
а на прилавке караси-иваси лежат грудами,
чешуя блестит на солнце изумрудами!

Обрадовался Ивась родственникам,
обниматься полез плотненько:
пощупал, потрогал рыб, а они мёртвые.
И полились из глаз его слёзы горькие!

Прыгнул карась на мостовую,
да прокляв толпу людскую,
запрыгал куда глаза глядят —
подальше от людей, а то съедят!

* * *
Допрыгал он до речки Горючки,
зарыдал у какой-то колючки.
Глядь, а это крючок рыболовный
для рыбной, так сказать, ловли.

Заметили горемыку мужички Рыбачки
вот и выставили крючки:
к себе зовут порыбачить,
ну или как сами ловят, побачить.

Подкатился к рыбакам Ивась
уселся на свой хвост — не слазь!
И задумчиво в воду уставился:
что-то ему там не нравилось.

А в воде удила клюют,
Рыбачки разговоры ведут:
про уловы свои рассказывают,
усищи длинны разглаживают.

А в ведре караси-иваси
да рыбы лещи
плещутся, задыхаются,
в тесноте да в обиде маются.

И налились тут кровью глаза
у отважного карася,
пошёл он на Рыбаков ругаться,
просить, молить, заступаться
за карасей-ивасей
да рыб лещей,
чтобы их на свободу выпустили,
в речку Горючку выплеснули.

Засмеялись мужички Рыбачки,
пригрозили самого его в сачки
да в ведро посадить надолго!

Тут умолк он:
не пожелал карась поганой участи,
он и так на земле намучился!

* * *
Прыгнул Ивась в речку буйную,
и понесло теченье шумное
его в озёра глубокие,
в родные моря далёкие.

А как домой воротился,
отъелся, карась, откормился
и стал приставать ко всем рыбам:
рассказывать то, что сам видел,
пугать и стращать морских тварей
человеческой, то бишь, харей!

Ртом шлёпает, пузыри идут —
ничего не понятно. И тут
прослыл Ивась дурачком великим,
не-от-мира-сего-ликим!

* * *
Ай люли, люли, люли,
живите долго караси!
Ай люли, люли, люли,
плывите в море, Иваси.

/ Ну на этом и хватит.
А мы пойдем по полатям
таких дурачков выискивать:
гостей дорогих обыскивать —
сказки старые искать,
из карманов изымать
да подкладывать новые,
а взамен брать целковые. /

Далее..

Жанр: Сказка

от 2.02.2017 Рейтинг: 0

О том как богатыри на Москву ходили

Новая сказка, новая ложь:

где быль, где небыль — не поймёшь.

 

Глава 1. О том, как наши ели во Кремле засели


Жил да был богатырь. Так себе богатырь, ни умом, ни силою не горазд.

Все так и говорили: «Странный богатырь. Не богатырь, а богатырешка, что увидит, то и тырит.»  А что стырит, то и съест.

А как съест, так и подрастёт. Вот так подрастал богатырь, подрастал да и подрос. Стал, как башня матросска.

Не богатырешка — броский!

 

Это и есть у сказки начало.

Кот дремал, бабка вязала.

Я расстраивалась ни на шутку:

по Кремлю ходили мишутки,

а по площади Красной бабы

ряженые. Не, нам таких даром не надо!

 

Ведь мы расстегаи растягивали,

притчи, былины слагивали

да песни дурные пели

о том, как ёлки и ели

заполонили все огороды,

встали, стоят хороводом,

в лес уходить не хотят.

 

Звали мы местных ребят.

Те приходили, на ели глядели,

но выкорчёвывать их не хотели,

а также плевались жутко,

во всём обвиняли мишуток

и уходили.

В спины что-то мы им говорили.

В ответ матерились ребята.

 

Жизнь как жизнь, за утратой утрата.

 

А ели росли и крепли,

доросли до Москвы и влезли

прямо на царский трон.

Стала ель у нас царём.

 

А как стала, издала указ:

«На ёлки, ели не лазь!

Кто залезет — исчезнет совсем.»

Вот жуть то! Указ этот раздали всем

от мала до велика.

 

Вот и ходи, хихикай

о том, как наши ели во Кремле засели.

 

А тем временем ёлки

с подворий вытолкали тёлку,

быка, свиней, козлят.

Мужики на елях спят,

на хвойных кашу варят,

шалаши меж веток ставят

и хнычут —

казаков на помощь кличут.

 

Казаки, казаки, казачата,

смешны, озорны, патлаты

прискакали до Москвы

и в разгул у нас пошли:

ряженых московских баб

стали звать к себе в отряд.

 

Мужики, мужики, мужичишки

плюнули в свои кулачишки

и на Киев-град косясь,

айда звать богатырят:

 

— Богатыри, богатыри, богатыречочки!

Мы тут хилы, яки дряблы мужичочки.

Приходите вы к нам ножками аршинными

вырывайте ручоночками длинными

эти ёлки, ели проклятущи.

Пусть уж лучше трон займёт мишуще

да медведица с кучей медвежат.

Наши детки жить на елях не хотят!

 

А бога-бога-богатыри

как раз шли из Твери

да в свой стольный Киев-град

тырить там ... да всё подряд!

 

Услыхали тако диво:

ели стали жить спесиво!

И решили посмотреть:

что ещё в Кремле спереть?

 

Развернулись и пошли

бога-бога-богатыри:

от Твери и до Кремля

один-два да три шага.

 

Вот дошли до Москвы

бога-бога-богатыри

и устали —

стеною ели встали.

 

— Что же делать, как же быть?

Надо б пилами пилить

иль с корнями вырывать.

Всё работать, не плевать!

Ай чегой-то неохота.

Эт рутинная работа:

ни война и ни сечь.

Надо б силушку беречь, —

отвечают великаны. —

Здесь подмогут лишь Иваны.

Кличьте лучше мужиков,

им сподручней ломать дров!

 

Мы потёрли свои лбы:

— Ведь Иваны — это мы!

Надо б, братцы пилы брать,

не подмога эта рать.

Эта рать, которой надо

сто кило ещё в награду

злата, серебра собрать.

Не, нам столько не украсть

да из царской, из казны.

А ну, в свой Киев брысь, пошли!

 

Ну вот, ушли богатыри,

а мы за пилы, топоры

и на лес пошли войной.

Что ни Ванька, то герой!

Допилили до Кремля, устали.

 

Ели, пихты стеной встали

и ясно дали нам понять:

«Кремлёвский лес нельзя ломать!»

 

И к этому слову-приказу

мишутки из леса вылазят,

и рычат на нас сердито:

«Наша площадь. Всё, забито, —

и пошли напролом. —

Мужичью бока намнём!»

 

Итак, бока были намяты,

богатырешки прокляты,

и на века те ёлки, ели

во Кремле нашем засели

с медведями, мишутками.

 

А это уж не шутки вам:

искать во всём виноватых

и без того поломатых,

простых Иванов-мужиков.

 

/ Я стих пишу, живу без снов.

Сейчас придут, повяжут,

а повязав, накажут:

на каторгу отправят жить —

на Сахалин. Вот там дружить

и буду я с медведями

да с лисами-соседями. /


Глава 2. Женитьба Алеши Поповича

 

Это всё была не сказка, а присказка.

 

Ай, перекинем мы свой взгляд

да на славный Киев-град,

где сказка только начинается.

 

Богатырешка венчается

на бабе русской:

наполовину белорусской,

пополам буряткой,

на треть с Молдовы братской.

 

Хорошая была свадьба, скажу я вам!

И как бы ни чесалась вша по бородам

гостей, да и у князя нашего Вована,

но и тот не нашёл изъяна

на том пиру почёстном.

 

Ведь в бою потешном, перекрёстном

меж брательничками богатырями

складывались рядами

почему-то простые крестьяне,

то бишь, мы с вами.

 

Вот так складывались мы и ложились,

а потом вставали и бились

за трон могучий:

— Ну, кто из нас, Иванов, круче?

 

Крутым сказался дед Панас:

он два-три слова недобрых припас

и на княжеский трон взобрался:

как сел, так и не сдался

до самых тех пор,

пока князь Вован ни вышел во двор

и богатырей ни покликал.

 

Богатырешки лики

еле как оторвали от браги

и как вдарят с размаху!

В общем, осталась от Апанасия горка дерьма.

 

Тут умная мысль в голову князя пришла:

— Надо бы идти Московию брать,

ведь куда ни глянь во дворе, везде рать!

 

* * *

 

Вот тут-то сказка только-только начинается.

 

Значит, богатырешка венчается.

Ай и обвенчаться не успел,

ждёт Алешку нашего удел:

скакать до самого севера,

русичей ложить ой немерено!

 

Ой намеренно

на святую Русь пойдёт войско-рать

ни за что помирать, ни про что погибать,

в бою кости ложить да суровые:

ни за рубь, ни за два, за целковые.

 

Только свадебка наша кончается,

так и войско-рать собирается.

Это войско-рать

нам на пальчиках считать:

 

Илья Муромец да крестьянский сын;

Чурило Пленкович с тех краёв чи Крым;

Михаил Потык, он кочевник сам;

Алешенька Попович хитёр не по годам;

Святогор большой — богатырь-гора;

а Селянович Микула — оратай (плуг, поля);

ну и Добрыня Никитич рода княжеского.

 

И чтоб за трон не бился, был спроважен он

князем киевским да в Московию:

— Пущай там трон берёт. Вот и пристроим его,

да женим на княжне сугубо здоровой

из Мордовии иль с Ростова!

 

А Настасья дочь Петровична рыдала:

мужа молодого провожала

Алешу свет Поповича куда-то

на погибель иль на свадьбу новую к патлатым

русским непобритым мужикам,

сытым, пьяным прямо в хлам!

 

Алешка, тот тоже рыдает,

на погибель его отправляют

иль на новую сытую свадьбу:

— Там, Настасьюшка, справим усадьбу

и на север жить переедем.

Две усадьбы на зависть соседям,

одна в Киеве, другая в Москве!

 

— Хорошо, что ты женился на мне! —

Настенька сладко вздохнула и

мужу в котомку впихнула

яиц штук пятьсот, кур жареных восемьсот,

тыщу с лишним горбушек хлеба

и то, на что нам смотреть не треба:

платочек ручной работы —

памятка от жены. В охотку

присядет богатырь, всплакнёт, носик вытрет,

супружницу вспомнит и выйдет

мысль дурна да похабна.

В общем, заговорён платок был троекратно.


Глава 3. Воевода Микула Селянович

 

По-тихому дружиннички собирались,

со дворов всё, что смогли, прибрали:

кур, свиней да пшена в дорогу,

в общем, с каждой хаты понемногу.

 

Крестьяне, конечно же, матерились.

На недоброе отношение богатыри дивились.

Но ту злобу мужичью волчью

терпели молча,

уводя телка последнего из сарая.

Что поделаешь, доля плохая

у былинных детин могучих.

И на обещания: «Жить будете круче!» —

селяне не реагировали.

 

Вздохнули богатыри и двинули

на севера холодные.

Одно радовало, шли не голодные.

Хорошо ли, худо шли — расскажем далее.

 

Марш-бросок вроде не до Израиля,

но всё же,

прокорми-ка эти рожи!

 

Поэтому Микула Селянович, наш аграрий,

по харе каждому вдарил

и на котомки богатырские навесил

стопудовые замочки,

а с вином бочки

за пазуху смело засунул

и вперед дружинушки двинул.

 

Нет, Микулушка, конечно, не тиран:

ежедневно к обеду был пьян

и спал под берёзкою крепко,

а его дружина обедала,

так как ключик легко доставался.

 

А как Селянович просыпался,

так всё начинал сначала:

замочки пудовые закрывал он,

с вином бочки кидал за пазуху

и вперёд ускакивал,

на милю вперёд бежал:

«Ай, могол там не скакал?» —

бачил.

 

Богатыри судачат:

— Вроде Муромец Илья

воеводой был всегда.

 

Но история — дело тонкое.

Сегодня ты на коне, а завтра звонкие

кандалы на ноженьках, цепи.

 

Держись поэтому крепко

за уздечку, степной богатырь,

поезжай позади да смотри:

не бегут ли за вами черти

бедовестники —  вестники смерти.


Глава 4. Богатыри встречают бабу Ягу

 

Долго ли, коротко шла рать —

нам неинтересно.

 

Вдруг выходит из леса,

из самой глубокой чащи

чёрт и глаза таращит:

«Вы куда это, витязи ратные?

На вас копья, мечи булатные,

да кобылы под вами устали.

Отдохнуть не желаете?»

 

— Да, да, притомились, наверно.

Где тут, чертишка, таверна?

 

«Дык поблизости есть избушка

на курьих ножках, в ней дева (старушка)

пирогами всех угощает

да наливает заморского чаю,

а после печку по чёрному топит

и в баньке парит приблудных (мочит).»

 

Раззявили рты служивые:

— Тормози, Микула, дружину! —

орут Селяновичу с эхом. —

Утомились братья твои, приехали.

 

Что поделаешь, с солдатнёю спорить опасно:

на кол посадят, съедят припасы.

Развернул воевода процессию к лесу

в поисках бабьего интересу.

 

Подъезжают к избе, заходят.

Там баба-краса не ходит,

а лебёдушкой между столов летает,

чай заморский разливает

в чаши аршинные,

песни поёт былинные.

А на скатертях яств горами:

капусты квашеной с пирогами

навалено до потолочка.

 

— Как звать-величать тебя, дочка?

 

Девица-краса краснеет

да так, что не разумеет

имени своего очень долго:

— Кажись, меня кличут Ольгой.

 

— Ну, Олюшка, наливай

нам свой заморский чай!

 

Выпили богатыри, раскраснелись.

Глядь во двор, там банька алеет:

истоплена дюже жарко —

дров бабе Яге не жалко!

 

Не жалко ей и самовару,

мужланам зелье своё подливает

да приговаривает:

— Кипи, бурли моё варево;

плохая жизнь, как ярмо,

пора бы бросить её;

хорошая жизнь, как марево;

был богатырь, уварим его!

 

Воины пили чай и хмелели.

Лишь Потык, прислушался он к напеву,

бровь суровую нахмурил,

в ус мужицкий дунул,

усмехнулся междометием,

насупился столетием

и подумал о чём-то своём —

мы не узнаем о том.

А посему «сын полей» не пил, пригублял

да в рукав отраву выливал.

 

А баба Яга, то бишь Олюшка,

как боярыня, ведёт бровушкой,

глазками лукавыми подмигивает,

ласковым соловушкой пиликает

речи свои сладкие.

 

А брательнички падкие

на бабью ворожбу,

рты раззявили, ржут!

 

Вот и Алеша Попович

хочет Ольгу до колик:

норовит идти в опочивальню,

губки жирные вытирает

платочком вышиванным,

супругой в дорогу данным.

 

Только губы свои вытер,

так в деве красной заметил

на лице глубокие морщины,

глаз косой, беззубый рот и вымя.

В обморок упал, лежит, молчит.

А гульбище’ богатырское гудит!


Глава 5. Драка богатырей у бабы Яги

 

«Если есть богатырь, будет драка;

если есть на свете честь, то её сваха

в кулачных боях похмельных

да в сценах сладких, постельных.

 

Народится сынок —

богатырчик тебе вот!

А коль снова девка,

значит, все на спевку.

 

Гой еси, гой еси,

ходят бабы, мужики

по дорогам, по дворам

сыты, пьяные в хлам!

 

Если есть богатырь — будет драка;

если есть на свете честь, то её плаха

навсегда на планете застрянет:

не хотели мы пить, но тянет!»

 

Пели воины такую песню,

и жизнь казалась им неинтересной.

 

Тут встал Святогор

и сказал, казалось, с гор:

— Была бы баллада,

но как-то не надо;

была бы идея,

да брага поспела.

Выходи-ка, Илья, дратися,

коли делать больше нечега.

 

И поднялся Илья Муромец

да закричал, как будто с Мурома:

— Гой еси, добры молодцы!

Да не перевелись богатыри

на земле чёрныя пока что.

Кто не битися-махатися,

тот под столом валятися, —

и пошёл на Святогора в бой кулачный.

 

«Что же делаешь ты, мальчик! —

с неба, вроде бы, всплакнули боги. —

Ты пошто полез на сына бога Рода

да на родного брата Сварога.

Но куда тебе, прыщу,

завалить вон ту гору?»

 

Но богатырь Илюша Муромец,

то ли от ума, а толь от тупости,

взял лежащую рядом дубину

и по ноженькам Святогора двинул.

Сразу подкосился богатырь-гора,

из-под его ног ушла черна земля.

 

И упал богатырь, и не встал богатырь.

 

«Второй лежит, — баба Яга подумала

и дров в печурку подсунула. —

Гори, гори, моя печка,

всё сожги, оставь лишь колечко

обручальное с пальца Алешки.»

 

Мужики, мужики, мужичочки

медовухой заткнули дышло,

вот тут-то дух богатырский и вышел

из нашей дружины.

Эх вы, былинные!

Развалились и лежат,

в ладоши хлопать не хотят.

 

Лежит и Михайло Потык,

но глаз у него приоткрыт,

да думу думат голова:

«Что за нечисть нас взяла?»

 

А дева Ольга-краса

в каждую руку взяла

по одному богатырю

и тянет к баньке, да в трубу

запихивает, старается.

 

Потык хотел было не маяться,

а встать на ноженьки. Не смог,

от усилия аж взмок.

Нет, не получается.

 

Девка к нему приближается,

берёт за леву ноженьку,

волочёт к пороженьку

и бросает прямо в печь.

 

— Ух и смердит же человек! —

страшным голосом Ольга ругается,

в бабу Ягу превращается

и на палец кривой надевает колечко.


Глава 6. Настасья посылает соколика на подмогу

 

Ёкнуло у Настасьи сердечко,

ей привиделось нечто страшное:

муж в огне, а кольцо украдено

злющей бабкой лесною.

 

Настасья кличет молодого

зачарованного соколка,

и просит у птицы она:

— Ты лети, мой сокол ясный,

в беде лютой муж прекрасный.

Ты лети, спеши, спеши,

потуши огонь в печи

да колечко верни обручальное.

 

Покружился сокол, в дорогу дальнюю

пустился стрелы быстрее!

 

И пока он летит, немеют

рученьки у Михайло свет Потыка,

горит рубаха — печь в жар пошла!

Поднатужился былинный богатырь,

заревел, как хан Батый,

да согнул свои ноженьки длинные

и разогнул в печурке аршинные.

Затрещала печь, ходуном пошла.

 

Тут нелёгкая птичку принесла.

Глянул сокол, тако дело,

в рот водицы набрал смело

ни много ни мало, а бочечку стопудовую —

бабки Ёжкину воду столовую.

Подлетел к баньке да вылил в трубу

всю до капли воду ту.

 

Потухла печка, погас огонь,

вывалились богатырешки вон:

выкатились и лежат,

подниматься по-прежнему не хотят.

 

А баба старая Яга

от расстройства стала зла:

нет у ней силы — истратила,

на воинов всю потратила.

Плюнула и сквозь землю-сыру провалилась,

в самый тьмущий ад опустилась:

пошла силу у чёрта выпрашивать.

 

А сокол ясный не спрашивал

у Настеньки разрешения,

он тоже сквозь землю и время

метнулся стрелою в ад:

«Наши в огне не горят!» —

и следом за бабушкой в самое смердово зло,

в бесстрашный бой «кто кого»?


Глава 7. Михайло Потык и кот Котофей

 

Тем временем в баньке у Ёжки

не красные девы-матрёшки

парятся, песни поют,

а воеводушки воду пьют:

сильные, могучие богатыри

не в ратном бою полегли,

а от яда спят вечным сном.

 

И мы б не узнали о том,

да Потык богатырь-гора

не испил он яду до дна,

а поэтому пошевелился,

поднялся, пошёл, расходился,

раскидал злую печь на кусочки,

поплакал над братьями, ночью

собрался их хоронить.

 

«Не спеши им могилы рыть! —

пташка синичка сказала

и в ухо Михайлушке зашептала. —

Там у бабы Яги в светлице,

стоит чан, в нём живая водица;

только воду ту сторожит

чёрный кот, он на чане спит.»

 

И пошёл Потык в светлую горницу,

нашёл чан, на нём кот коробится —

когти вывалил и шипит.

 

Михаил ему говорит:

— Ах, ты кот-коток,

шёл бы ты на лоток,

мне водица нужна живая,

дай-ка я её начерпаю.

 

А Чернушка кот-коток

прищурил хитро свой глазок

да говорит: «Мур-мур, мур-мур,

люб мне твой Илюша Мур,

и поэтому сему

я отдам тебе воду’,

но с условием одним —

Ёжку вместе победим.

А как? Узнаешь позже.

Бери что нам не гоже!»

 

Ай да набрал Потык воды,

сощурив глаз (нет два, нет три),

и пошёл к дружинушке своей.

 

«Воду в рот им, не жалей!» —

птичка синичка трещала.

И о чудо, дружинушка оживала.


Глава 8. Соколик и баба Яга в аду

 

Но что же там в страшном аду?

Бабка Ёжка схватила метлу

и летит к центру земли,

туда, где огонь развели

черти с чертенятами

рогатыми, патлатыми.

 

А ясный сокол несётся вдогонку!

Старушка приметила гонку

да стрелой калёной помчалась.

И с кем бы она ни встречалась

на своём мимолётном пути,

успевала всем бошки снести!

 

Наконец, у котла приземлилась,

долго в костёр материлась

да чёрта звала лохматого.

И его, конечно же, матами!

 

Вышел чёрт да спрашивает:

«Чего ты не накрашена?»

 

Спохватилась тут Ягуся,

обернулась девкой Дусей.

— Так лучше? — и глаз скашивает.

 

«Да, вечность нас изнашивает, —

бес вздохнул и лоб потёр. —

Тебя чего принёс то чёрт?»

 

Дуся льстивенько сказала:

— Я без силушки осталась,

дай мне силушку, дружок!

 

Чёрт открыл в груди замок,

вынул силу и подал:

«Евдокиюшке б я дал

даже сердце и себя.

Бери силу, вон пошла!»

 

Дуська силушку схватила,

на себя вмиг нацепила

и давай расти, расти!

Выросла из под земли

такой могучей,

как грозная туча.

И стало ей тяжко —

палец распух у бедняжки,

а на пальце кольцо Алешкино.

 

Топнула Дусенька ножками,

нож достала булатный,

отрезала палец и сразу

в бабушку превратилась,

в маленькую такую. Забилась

под ракитовый кусток,

потому как соколок

уже клевал её в темечко.

И подобрав колечко,

к хозяйке полетел своей

мимо лесов, мимо полей.

 

Ну а бабушка Яга

тихо в дом к себе пошла

новые козни обдумывать,

чинить баньку, подкарауливать

новых русских богатырей.

 

А кот-коточек, котофей

сбежал от бабкиных костей

прямо в лес, лес, лес, лес —

ловить мышей да их есть.

 

Вот и сокол-соколок

колечко лихо доволок,

опустился на окно:

"Тук-тук!" В горенке темно,

хозяйка плачет и рыдает —

своего мужа поминает.

 

«Ты не плачь, не горюй, жена,

жив, здоров твой муж! На, проверь сама», —

кинул на пол соколик колечко,

покатилось оно за печку.

 

Полезла Настя его доставать,

а там блюдечко. Надо брать.

Схватила девица блюдце,

протёрла тряпочкой. Тут-то

и показало оно Алешку.

Жив, здоров, с друзьями и кошкой

бредут по лесу куда-то,

лошадей потеряв. Ай, ладно.


Глава 9. Баба Яга и Илья Муромец

 

— Ах, вы сильные русские богатыри!

Недалеко ль до горя, до беды?

Куда путь держите, на кого рассчитываете,

кому хвалу-похвальбу поёте,

об чём думу думаете,

почему пешие, а не конные? —

старичок-лесовичок, тряся иконою,

спрашивает наших пешеходов.

 

— Потеряли, батяня, подводу,

и теперь мы не конны, а пешие, —

удальцы поклоны отвесили.

 

— Знаю, знаю я горе-беду:

подводу вашу ведут

баба Яга с сотоварищами

на старое, древнее кладбище.

Там коней ваших спустят в ад,

и пойдут на них скакать

бабы Ёжки приятели — черти.

 

— Не видать лошадям смерти!

Что там за сотоварищи?

Мы им повыколем глазищи.

 

— Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору.

Я вам укажу дорогу.

 

Разозлились богатырешки и вдогонку!

Только пыль забилась под иконку

у старичка-лесовичка,

да и то не на века.

 

* * *

 

Волен мужик, не волен,

а богатырь тем более.

Бежит дружина

(дрожит аж Инна),

бабу Ягу проклинают,

московских князей вспоминают

недобрым словом:

«Обяжут ль пловом?»

 

Дошли, наконец, до полянки,

где разбойничье гульбище-пьянка:

Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору

едят, пьют день который.

Замочки с харчей богатырских скинули,

с вином бочоночки выпили,

и жуткие песни поют.

 

— Погоди, не спеши, уснут, —

Илья Муромец тормозит дружину. —

А спящих с земельки сдвинем

и быстро опустим в ад.

 

Час прошёл, и воры спят,

лишь баба Яга у костра

сидит, сторожит сама.

Но с бабой проклятой тягаться —

каково это, знают братцы.

 

Тут кот-коточек, котофей

вдруг прыгнул к бабке: «Мне налей,

хозяйка, чарочку вина;

сбежал я от богатыря,

устал, замучился совсем,

он бил меня, налей скорей!»

 

— Черныш нашёлся! — бабка плачет. —

Иди скорей ко мне, мой мальчик,

(а сама совсем уж пьяна’)

попей, лохматушка, дурмана, —

и чарку подносит коту.

 

Лакает кот, плюёт в еду

какой-то слюной нехорошей.

Яга ест вместе с ним: — Ох сложно

тягаться с духом мужицким!

Напущу на них чёрта побиться, —

вымолвила ведьма, уснула.

 

Фыркнула кошка и дунула

обратно к своей дружине:

«Берите воров, былинные!»

 

Богатыри, богатыри, богатыречочки,

нет, не хилы они, яки мужичочки!

И у них хорошо всё вышло:

берут они спящих за дышло,

раскручивают да под землю кидают

прямо в котлы, где варят

черти грешников лютых:

— Пусть и эти уснут тут!

 

А Муромец бабу Ягу

берёт да сжимает в дугу,

и расправив плечи былинные,

размяв ручонки аршинные,

закинул ведьму на Луну.

Там и жить ей посему.

 

/Но об этом другая сказка,

«Баба Яга на Луне» — подсказка/.


Глава 10. Сон Микулы Селяновича

 

Устремились воины к коням!

Лишь Селянович Микула прямиком к харчам

да к бочоночкам своим винным,

потрогал, пощупал и вынул

чарочку, выпил остатки,

упал наземь, уснул сладко-сладко.

 

И приснилась ему родная деревня

с полями, пашнями, с селью

да кобыла своя соловая

и соха любимая, кленовая.

Будто идёт он, пашет,

а народ ему издали машет.

Ой да кудри у Микулы качаются,

а земля под сапогами прогибается.

 

Вдруг навстречу ему богатырь идёт,

оборотень Вольга вострый меч несёт,

тормозит возле пашни да спрашивает:

— Зачем муравушку скашиваешь?

Эй ты, мерзкое оратаюшко,

пошто пашешь от края до краюшка

нашу Русь такую раздольную?

Ты мужицкую душу привольную

не паши, оратай, не распахивай,

ты сохою своей не размахивай,

дай пожить нам пока что на воле,

погулять на конях в чистом поле!

 

Вздохнул Микулушка тяжко,

пот холодный утёр бедняжка,

кивает башкой аршинной:

— Эх, богатырь былинный,

пока ты на коне катаешься,

шляешься да прохлаждаешься,

плачет земля, загибается,

без мужика задыхается! —

и дальше пошёл пахать

от края до края Русь-мать.

 

Оборотень Вольга задумался:

«Землю нужно пахать, но не думал я,

что от края до края надо её испохабить.

Ах, ты пахарь-похабник!» —

и пошёл мечом на оратая.

Осталась лишь горка крутая

от нашего оратаюшки.

 

«Так пахать или не пахать, как вы считаете?» —

голос с неба спросил задумчиво.

Микула в ответ: «Дык умер я», —

и проснулся в поту холодном

пьяный, злой и голодный.

 

А как наелся, задумался крепко:

«Порубаю тебя, чи репку,

сын змеиный Вольга Святославович!»

 

— Ты чего там расселся, Селянович? —

машет ему дружина. —

Собирайся, в путь уж двинем!


Глава 11. Последний бой Микулы Селяновича и Вольги Святославовича

 

Запрягли коней богатыри,

кота с собой взяли, пошли.

Идут, о подвигах богатырских гутарят,

о Москве-красавице мечтают.

 

Вдруг кони фыркают, останавливаются.

Войску нашему сие, ой, не нравится!

А там, в ракитовых кустах,

на змеиных тех холмах,

отдыхает, кашу варит, веселится

Вольга со змеёй сестрицей.

 

Та ругает вольную волю,

обещает спалить все сёла

да великие грады, а церкви

в пепел-дым обратить, на вертел

надеть стариков, жён и деток,

а мужей полонить да в клетку!

 

Ой да раздулись ноздри богатырские:

Микула Селянович фыркнул,

меч булатен достал и с размаху

отрубил башку змеище сразу!

 

Покатилась голов в костёр-кострище.

Озверел тут Вольга, матерится

на Селяновича лютым матом:

— Не мужик ты, не казак, а чёрт горбатый!

 

Закипела кровушка богатырская

у обоих разом, и биться

они пошли друг на друга!

У лошадок стонала подпруга.

 

Ой как бились они, махались:

три дня и три ночи дрались,

три дня и три ночи не спавши,

не одно копьё поломавши,

три дня и три ночи не евши

секлись, рубились, похудевши.

 

Устали дружиннички ждать

чья победит тут стать?

 

Плюнул Добрыня, поднялся:

— Давно я, братцы, не дрался

в боях кулачных, перекрёстных

(забаву помню на пирах почёстных).

 

И пошёл, как бык, на оборотня:

подмял под себя он Вольгу,

тот лежит ни дых, ни пых.

Завалил змея на чих!

 

И взмолился тут Вольга Святославович:

— Отпусти меня, Добрыня, славить буду

твоё имя я по селениям,

по городам. А со временем

породу змеиную забуду,

киевским богатырём отныне буду,

в дальние походы ходить стану.

Хошь луну? А и её достану!

 

— Ты не трогай луну, дружище,

там баба Яга томится,

пущай она там и будет.

А породу твою забудем.

Так и быть посему, будь нам братом.

 

Лишь Селянович хмурится: — Ладно,

посмотрим на его поведение, —

и набравшись терпения,

попыхтел тихонечко рядом.

 

Маленьким, но могучим отрядом

богатыри на Московию двинули.

Кота Вольге за пазуху кинули:

пущай оборотень добреет!

 

Месяц на небе звереет,

красно солнышко умирает,

дружина на Кремль шагает.

 

А в Кремле наши ёлки и ели

на века, казалось, засели

и вылазить не хотят,

греют пихтой медвежат.


Глава 12. О том как Чурило Пленкович без нас женился

 

Пришла дружина на место.

Сели, ждут:  мож, созреет тесто?

Что же делать, куда плыть?

Нужно елочки пилить.

 

Тащат пилы мужики:

— Айда, былиннички, руби!

 

Но злые ёлки, ели

заговор узрели,

кличут ряженых баб:

«Надо киевских брать!»

 

А бабы ряжены,

рты напомажены,

в могучий выстроились ряд,

гутарят песни все подряд

да поговорки приговаривают,

дружинничков привораживают.

 

Вот дева красна выходит вперёд

да грудью на Чурилу прёт,

говорит слова каверзные,

а сама самостью, самостью:

— Ты не привык отступать,

ты не привык сдаваться,

тебе и с бабой подраться

не скучно,

но лучше

всё же на князя ехать,

руками махать и брехать,

мол, один ты на свете воин!

Я и не спорю,

поезжай хоть на князя.

Всё меньше в округе заразы!

Но до меня доехать всё-таки надо,

я буду рада

копью твоему и булату,

а также малым ребятам

и может быть, твоей маме,

дай бог, жить она будет не с нами.

 

Чурило на девушку засмотрелся,

в пол-рубахи уже разделся,

кудри жёлтые подправил,

губы пухлые расправил

и к невестушке идёт

да котомочку несёт.

 

Глядь, они вдвоём ушли

в далеки, чужи дворы,

и мы их боле не видали.

Ходят слухи, нарожали

они шестьсот мальчишек.

Нет, ну это лишек!


Глава 13. Тяжёлая битва за Кремль


А другие воины

с войском ряженым спорили:

— Уходите отсель, бабы,

мы припёрлись не для свадеб.

Ну уж ладно, на одну —

Добрыню сватать за княжну,

девицу очень знатную.

Расступитесь, чернавки, отвратные!

 

И попёрла дружина на лес:

— Есть у нас тут интерес! —

бились они, махались,

ёлки пилили, старались.

Три года и три дня воевали.

 

/ Сколько ж елей полегло тогда? Узнаем

мы, наверно, не скоро,

потому что сжёг амбарну книгу снова

царь русский, последний да нонешний./

 

Ну а покуда бой тот шёл, без совести

мужик по России шлялся

и над Муромцом изгалялся:

— На лесоповале великан наш батюшка,

вот куда былинну силу тратит то! —

подтрунивал народ над подвигами смелыми.

И смеялся б по сей день он, но сумели мы

отодвинуть, оттеснить те ёлки, ели.

 

И казалось бы уж всё! Но захотели

отстоять свои права медведи,

вылезли из бурелома и навстречу

нашим воинам идут, ревут да плачут:

«Пожалейте вы нас, сирых. С нашей властью

всё в природе было справедливо!

На снегу следы лежат красиво:

где мужик пройдёт, где зверь лесной — всё видно.

А и задерёшь кого, то не обидно.»

 

Рассвирепели вдруг богатыри,

вытащили штырь с земной оси...

У-у, сколько медведей полегло тогда!

Об этом знаю только я.

 

Но вот из полатей выходит

Михайло Потапыч, выносит

он корону царскую: «Простите,

люди добрые и отпустите!

Я не ел ваших детушек малых

да не трогал хлопцев удалых,

девы красной не обидел,

а на троне сидел и видел,

как крестьян бояре топтали.

Бояр сечь-рубить! Они твари.»

 

Тут бояре гуртом сбежались,

отобрали корону, и дрались

за неё тридцать лет и три года.

А потом на трон взошла порода

с простой фамильей Романовы.

О таких не слыхали вы?



Глава 14. Свадьба Добрыни Никитича, а Настасья Петровична снова посылает соколка


Ну а пока бояре рядились,

вояки в баньке помылись,

приоделись в рубахи шелковые,

с голытьбы собрали целковые,

чтоб женить Добрыню на Настасье Микуличне —

не на княжьей дочке, и не с улицы,

а на полянице удалой почему-то.

Но об этом пока не будем.

 

А тем временем, телега катила

и прохожим всерьёз говорила:

«Ай люли-люли-люли,

не перевелись бы на Руси

княжий род и барский

да в придачу царский!»

 

И медведь последний на дуде играл.

«Эт не царско дело!» — мохнатого хлестал

скоморох противный, набекрень колпак.

— На кол их обоих, если что не так!

 

Весёлая была свадьба, однако,

с пиром почёстным, где драка

гоголем бравым ходила

и дробила тех, кого не убила

стрела чужеземца.

 

Нунь Сердце

у Настасьи Петровичны ёкнуло,

тарелку волшебную кокнула,

как Алешу хмельным увидала.

Разозлилась баба, осерчала,

кликнула сокола ясного:

— Лети, спеши, мой прекрасный!

Выручай из беды, из напраслины

муженька моего несчастного.

Пущай домой воротится,

тут есть на кого материться,

и пиры ведь наши не хуже,

да и киевский князь получше

бояр московских купеческих.

Возвращается пусть в отечество!

 

Топнула Настенька ножкой,

брякнула серёжкой

и сокола в небо пустила.

Тот с невиданной силой

полетел, помчался к былинным.

 

Через три дня он был у дружины.

Опустился на стол самобраный,

нарёкся гостем незваным

и стал потчеваться, угощаться

да пенным пивком баловаться.

 

А как наелся, напился,

вставал средь стола, матерился:

«Ах ты, чёрт Алешка окаянный,

в чужом доме холёный, званный

сидишь на пиру, прохлаждаешься.

Нунь супруга твоя убивается,

ждёт мужа домой скорее,

час от часу стареет!»

 

Как услышал богатырь слова такие,

вставал со стола: — Плохие,

ой да поганы мы, братцы,

пора нам домой сбираться!

 

Домой так домой. Чё расселись?

Богатыри оделись,

обулись попроще, походно.

И взглядом уже не голодным

московские земли окинули

да к Киеву-граду двинули.

 

А кота с собою прибрали,

пригодится ещё голодранец

с нечистью всякой бороться.

Добрыня же пусть остаётся.

Ну и Пленкович Чурило остался,

за ним бегать никто не собирался.

 

Ай да шесть богатырей,

ай да шесть ратных витязей

через луга, поля, леса перешагивают,

через реки буйные перескакивают,

озёра глубокие промеж ног пускают.

В общем, от края до края

Россию-мать обошли,

на родную заставу пришли.

 

А на заставушке богатырской

Василий Буслаев с дружиной

границы свято оберегают,

щи да кашу перловую варят.

Вот те и ужин,

в пору не в пору, а нужен.

 

— Вы столовайтесь, вечеряйте,

а я поскачу к Настасье! —

сказал Попович, откланялся,

на кашу всё же позарился,

и прямоезжей поехал дорожкой.

 

Вот к жене он стучится в окошко,

та выходит, супруги целуются

(раззявила рот вся улица)

и в покои идут брачеваться.

 

Ну и нам пора собираться

да по домам расходиться.

Пусть мирно живёт столица,

ведь пока Кремль стоит, мы дома.

/ До свидания, автор Зубкова. /

 

Ой Русь царская да столичная,

и кого б ты ни боялась — безразлично нам!

Далее..

Жанр: Сказка

от 2.02.2017 Рейтинг: 0

Сказки о нежити всякой

-------------------------------- Сила Сильная и планета обетованная -----------------------------------


Раздавить меня, увы, не получится.
Долго Ворон на земле будет мучиться,
забирая сердца и души.
Ты былину новую слушай.

Жила-была Сила Сильная, сила мощная да неприкаянная. И некуда было этой Силе деваться. Бродила она несчастная по полям, по долам, по горам, красным солнышком опалённым. Но вот прилепилась Сила Сильная к богатырю киевскому великому, прилепилась, не отстаёт и отставать не собирается.
И богатырь встал, расправил плечи и пошёл рубить, сечь: «Мой топор — твоя голова с плеч!»
Срубил он, значит, одну силу чёрную, вторую, Мамаев покосил ой немерено! Но Мамаи имели свойство заканчиваться, и тогда руки до князей русских стали чесаться, до бояр, да до купцов. А также до девок красных: оных он не сёк, а «топтал», яки петух. За что богатыря и побили, да крепко так побили. Так побили, что воин умом и тронулся. Вот и ходил он до конца дней своих по дворам — курей стрелял да от дубинушек мужицких уворачивался. 
Посмотрела на всё это дело Сила Сильная, плюнула и вылетела из богатыря киевского, да побрела себе новое пристанище искать. И нашла таки! Понравилась ей поляница удалая, похожая на мать Русь. Погрузилась Сила Сильная в поляницу с головой и осталась в ней жить. А долго ли проживёт? Время покажет. 
И вот оторвала пляница удалая с печи свой зад богатырский, вздохнула воздух лёгкими недюжинными и в путь отправилась: одному мужику бровь посекла, второму... Да и призадумалась: «Что же это я, всех мужиков без бровей оставлю?» — ей и самой эта затея не нравилась.
Думала она, думала и придумала баб без бровей оставлять: «А пущай уродками по земле ходят, никому не достанутся!» — и отправилась бабам брови рубить.
Ой и как же плохо потом вышло всё! Бабы в силки поляницу заманили, верёвками скрутили и помирать оставили. А также слух по земле пустили: «Подвиги поляниц ни в былины, ни в сказки не слагать!»
И не слагали ведь, послушный у нас народ. А потом и последние поляницы сгинули от тоски нечеловеческой. Одни богатыри остались, да и те, все сплошь дурные да киевские.
Так вот, не дура наша Сила Сильная оказалась, не отважилась она сидеть в полянице помирающей, а вышла из девицы и дальше в путь пустилась — следующую жертву себе приглядывать. Долго летала или нет — не знаем. Но встретился ей на пути заяц. Одолела Сила Сильная косого: влезла ему в дых и сидит, не шевелится.
И тут заяц стал расти. Рос, рос и дорос он до неба синего. И поскакал! Одной ногой накрыл славен град Москву, другой — стольный Киев-град. Ну и всё. История планеты как бы на этом и закончилась.
Повздыхала мать Сыра Земля без людей, повздыхала да и зацвела буйным цветом: деревами проросла и травами, кустами да хлебами, мышами и крысами, животиной пышной да гадами ползучими!
А зайцу то на одном месте не стоится, он прыг-скок, прыг-скок — и запрыгал, и побежал! Передавил богатырский зайчище все дерева и травы, кусты да хлеба, мышей и крыс, животину пышную да гадов ползучих. И заплакала мать Сыра Земля, затряслась вся вулканами да разломами. И прокляла она Силу Сильную на веки-вечные!
С тех пор каменных не видали мы ни богатырей киевских, ни поляниц удалых, ни зайцев-великанов. Да и сама мать Сыра Земля крепко спит, не просыпается. Лишь Зло Лихое по свету носится — народ топчет да зверьё стреляет. А люд больной плачет, не знает кого на подмогу звать: богатырей киевских или гусельников развесёлых? Ай и то, и другое с каждым днём всё смешнее!

Закрывай Егорка глазки и спи крепко-крепко,
а не то Сила Сильная придёт,
в твой дух войдёт, 
и ты весь мир погубишь в который раз. Баю-бай.

 


----------------------------------------- Илья Муромец и Бабай ------------------------------------

 

Баю-бай, засыпай,
баю-бай, придёт Бабай
и нашему Ильюшеньке
откусит уши, ушеньки.

Пела родная бабушка маленькому сиротинке Илье Муромцу свет Ивановичу такую колыбельную песню и ведь свято верила, что не от большого ума лопочет, а просто лопочет себе и лопочет.
«Да какая разница? — думала она. — Лишь бы спал!»
И Ильюшенька спал. Спал весь первый год своей жизни. А на другой год, когда начал мал-помалу слова понимать, спать то и перестал. Мало того, спать перестал, так ещё и с печи боялся слезть. Сидит на печи, трясётся от страха. А бабуля всё поёт и поёт, поёт и поёт, поёт и поёт.
Потянулись мелким пёхом года. Бабка живучая оказалась, тридцать лет от рождения внука прожила. А как безумную схоронили, так Илья в себя приходить начал. Прошло ещё три годочка, и паренёк слез с печи наконец-то! Потом ещё лет десять он ноженьки свои застоялые расхаживал, учился ходить по-людски. А когда осилил науку эту, тогда уж и плечи могучие нарастил да силу молодецкую нагулял. И поклялся Илья найти Бабая, врага своего, чтоб убить злодея навсегда, намертво и навечно!
Пришёл Илья Муромец к кузнецу и велел тому выковать девяностопудовый меч, десятипудовый ножичек-кинжалище, да булаву с палицей, каждую по триста пудов. Собрал богатырь с собой в путь-дороженьку покушать, поесть, постоловаться пятьсот курёнков жареных, пятьсот свинёнков копчёненьких, ржаного хлебца мешков… Ой, немерено! Всё село обобрал то ли из мести, а то ли играючи. И в поход отправился.
Шёл Илья, шёл, а в голове у него Бабай сидел картиной жуткой: могучий воин, который ножками на земле стоит, а шеломом могучим в ясный месяц упирается. Но где искать такого, как звать, призвать? Не знал Ильюшенька. Ай да и боялся он Бабая по привычке. Как подумает о нём, так задрожит мелко-мелко и холодным потом с головы до ног обливается. Но как до лужицы дойдёт, посмотрит на своё отражение и успокаивается: сам могуч, как скала! И дальше идёт, хлеб жуёт, поросями закусывает. Бабая кличет, тот не отзывается.
Дошёл богатырь до гор Урала, обошёл их вокруг, на самую большую вершину взобрался, оглядел мать Землю всю вокруг, расстроился — нет нигде воина великана. Сел, всплакнул от досадушки и дальше побрёл. Забрёл Илья в тайгу глубокую, в самую глухую глухомань. Наткнулся на деревеньку сибирскую, богом забытую, царскими указами нетронутую. А по деревне бегают ребятишки без порток, веселятся, в скалки играют, забавляются. Илья, по старой памяти, глядь на их ушки. Ишь ты, а ухи то у ребятеек надкусаны! Склонился добрый молодец, тридцать три года на печи пролежавший, над хлопчиками и спрашивает:
— Кто это вам ухи понадкусывал?
Дети бегать, прыгать перестали, уставились на былинного, могучего, русского богатыря и хором отвечают:
— Бабай!
Мороз по коже пробежал у Муромца свет Ивановича. Но он всё-таки взял себя в «руки», присел на травку и давай детей пытать-выспрашивать:
— Шо за Бабай, где живёт-поживает, как выглядит и где его шукать?
— Да вот он, Бабай, с нами играет!
Расступились дети, и увидел Илья маленького, лохматого духа, нежить драчливую. Прыгает нежить, скачет, сам себя по имени и отчеству величает: «Бабай Бабаевич Бабаев игратися желает, забавлятися! Бабай Бабаевич Бабаев игратися желает, забавлятися!»
И не думая, не задумываясь, по инерции, ненароком, а то ли от своих детских страхов, прихлопнул богатырь духа лохматого одной ладошкой. Мокрого места от Бабая не осталось! Охнули дети, погрустили чуток и побежали в скалки играть. А могучий, русский, сильный богатырь сел на траву-мураву и расплакался, как ребёнок, от обидушки-злобушки на себя самого любимого. Посидел, поплакал да от стыда большущего, от позорища великого в родную деревню больше ни ногой! Приблудился он в конце концов к богатырям киевским, поселился на заставушке богатырской и ещё кучу подвигов совершил!
А в деревеньке той сибирской вскоре новые дитятки народились, подросли и с целёхонькими-прецелёхонькими ушками побежали в прятки, прыгалки играть. Старики на их уши дивились, как на диво дивное, да свои надкусанные теребили. А потом и к такому раскладу привыкли. 
Ведь всему человек привыкает: и к хорошему, и к плохому, к одному никак не привыкнет — нет больше царской власти на земле, нету! А мужик-дурак всё ходит, зовёт царя. Тот не возвращается.

Нет больше Бабая, Егорка,
спи и не думай ни о чём,
есть кому за тебя думу думати:
не твоей рукой указы писаны будут.
Баю-бай, глазки смело закрывай.

 


------------------------------------ Ильмень-река и поляница удалая ------------------------------------

 

Жила-была поляница удалая. Шлялась, металась она всё по войнам, да по битвам и поединочкам с могучими, сильными, русскими богатырями. А к сорока годочкам своим притомилась от походов великих, от боёв тяжких. Села у Ильмень-реки, пригорюнилась, плачет: 
— Гой еси, река Ильмень прекрасная! Ой устала я бегать, шлятися с палицей тяжёлой по горам, по долам, по лесам дремучим. Надоело мне, деве красной, с Ильёй Муромцем битися, махатися. Болит головушка моя от татарина, а от мангола ноет сердечушко. Нунь отдохнуть мне приспичило. Не видала я, поляница, ни разу поля чистого, не нюхала я травушки-муравушки, не плела веночков деревенских, не пела песен задушевных. Подскажи мне, речка буйная, дорожку прямоезжую к полю чистому, мураве колючей, ромашкам белыям!
Зашипела, забурлила река шумная, всколыхнулась у берегов своих, отвечает: «Гой еси, поляница озорная, я бы рада тебе помочь, да нечем. Обернись, оглянись назад: ты спиной своей могучею как раз сидишь к полю чистому, зелёна трава позади тебя, а впереди я, Ильмень-река. Иди скорей ко мне, в первой черёд омойся уж!»
Оглянулась поляница удалая туда, где только что лес рос, а там поле чистое, шелковистое разлеглось от края неба до края. Обрадовалась дева-воин, разделась донага, кинулась в воду — захотела перед отдыхом искупаться. Выкупалась она в речке чистой и вышла на берег краше прежнего, моложе молодых молодиц: щёчки розовые, губки красные, волосы русые на солнце блестят, веночек просят.
Не стала девушка надевать доспехи тяжёлые, а в рубахе нижней так и пошла по полю. Трава под ногами колосится, цветочки сами в руки просятся. Сорвала она ромашку белую, та ойкнула. Девица на это лишь хихикнула да сорвала ещё ромашечку, и эта ойкнула. Захохотала поляница и айда рвать цветок за цветком! Песни народные поёт, венок плетёт, на солнышке красном греется, на стоны цветочные внимания не обращает.
А дело то было серьёзное: не сами цветики ойкали, а полевые духи анчутки-ромашники сокрушались. Потревожила их баба-великанша, сорвала домики ласковые, оставила крошечных духов без крова. Разозлились анчутки, собрались в кружок, шушукаются. А пошушукавшись, прыгнули на венок, заплясали, закружились на нём и стали какое-то жуткое заклинание выкрикивать.
Не видит их дева красная, одевает венок на голову и вдруг начинает стареть. Постарела она в один миг. Руки свои сморщенные разглядывает, не поймёт ничего! Лицо дряблое потрогала и горько-прегорько заплакала. Пошла к реке прохладной — отражение своё рассматривать. А как увидела себя в воде, испугалась: на сто лет она теперь выглядит, а то и старше! Осерчала поляница на реку:
— Это ты виновата, что я нынче старуха. Позади меня лес стоял, а ты поле зачарованное наворотила. Убирай колдовство лютое с тела моего, а не то порублю мечом своим могучим твои воды быстрые на кусочечки мелкие! 
Расплескала Ильмень-река берега свои, усмехнулась: «Ты меч то булатен смогёшь поднять, али как? Да не я тому виной, что ты анчуток полевых растревожила, их домики цветочные оборвала, разворотила. Уж не знаю, как и помочь тебе... А попробуй ещё раз во мне искупаться, авось и помолодеешь!»
— Есть ещё одно верное средство, — сказала внезапно помудревшая поляница. — Убери это поле зачарованное, верни лес густой на место прежнее. Не бывать на белом свете радости от того, что приворотами сделано!
«И давно ты это поняла?» — хихикнула речка, дунула, вспенилась, и поле исчезло.
А как исчезло зачарованное поле вместе с анчутками да ромашками белыми, так и поляница наша молодеть начала. Молодела, молодела и перестала молодеть, к годам шестидесяти приблизившись. Приуныла баба, в свои сорок молодых годочков вернуться хочет.
«Да иди уж, омойся в моих водах чистых, тобой, как назло, не порубленных!» — зовёт река.
Делать нечего, потютюхала поляница к воде, искупалась. А как на бережок вышла, ещё тридцать лет скинула. Стала моложе, чем была, да и в росте прибавила. Надела она доспехи тяжёлые, поклонилась Ильмень-реке и пошла, побрела путями долгими, искать поля, луга не паханные, ворожбой не тронутые. Так до сих пор по тайге и шляется, славу свою да удаль хоронит. Чисто полюшко выглядывает — не найдет никак!

А ты спи, Егорка и о несбыточном не мечтай.
Космосы эти всякие далеко, а дом отеческий рядом;
Но как проснёшься, поди-ка крышу поправь. Баю, бай.

 


------------------------------------- Проклятие птицы Алконост --------------------------------------------

 

Вы простите меня, люди добрые,
но сила чёрная по миру мается,
сердцами греется, сказками тешится;
не чуя доблести, ведёт в побоища народы целые,
ай, в одну сторону да поминальную.

Поскакал как-то раз богатырь Алешенька сын Попович погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу калёную потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, нет нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился удалец, стал целиться во всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в куст. И попал он случайно в невиданную деву-птицу Алконост: сама обликом птичьим, а голова девичья. 
Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла убийцу своего лютого самыми страшными проклятиями, какие есть на свете, да выпустила дух. Пошатнулся богатырь, помутнело его око светлое, покосился рот свеж — пошёл на сторону: окривел добрый молодец, подурнел, пострашнел. Ясен лик свой трогает, не поймёт ничего, в горьком грехе раскаивается.
Ну, горевать не воевать, а дело без рук не делается. Выкопал Алешенька могилку свежую, схоронил деву-птицу несчастную, земелькой тело присыпал да к дому передом, а к лесу задом поплёлся.
Как пришёл домой, то понял, что онемел: ни сказать, ни написать, да и грамоте он с роду обучен не был. А на дворе семь бед, семь несчастий: молода жена в недуге слегла, мать преставилась, да и тятеньке-попу не несут прихожане полбу. Везде голод, мор. Печенег пришёл чёрной тучею на Рассею-мать.
Делать нечего, надо идти воевать. Надевал богатырь доспехи крепкие, брал булатен меч, собирал коня Сивку смелого. И скакал, бежал на злого ворога! Смёл он силу-сильную да в один заезд. А в другой заезд смёл их жен, детей. Никого не оставил для семени. И домой езжал победителем!
Но дома тишь да гладь, все ушли воевать с татарином. И опять надевал богатырь доспехи крепкия, брал булатен меч, собирал коня Сивку смелого. И скакал, бежал на злого ворога. Смёл он татарина да в один заезд. А во другой заезд смёл их жён, детей. Никого не оставил для семени. И домой езжал победителем!
Что застал он там: заставы битые, хаты сожжённые да церкви белые на дым пущены. Никого из родни не осталось, род людской лежит весь вповалочку — пошалил, погулял печенег тот злой. Печенег тот злой да вместе с тюрками.
Разозлился Алеша, разгневался, кликнул Сивушку своего верного, вскочил на него, пришпорил больно так! Ай заржал конёк, будто бесы в нём, и догнал печенега лютого. Печенега лютого да тюрка глупого. Потоптал копытами их дурны головы, не оставил в живых ни единого! Шатры же вражьи спалил дотла назло! А из кольчугушек он взял и выковал себе железный дом. Да жить остался в нём, немоту свою проклиная, юродство наружу не выставляя. Так и жил богатырь Алешенька на краю Руси, рубежи от набегов оберегая, от всякой нечисти охраняя.
Прожил добрый молодец так без малого сорок лет и четыре годика, бобылём прожил да одиночечкой. Ай прослыл он на земле могучим самым! Народ про него былины слагивал и байки баивал, мол, живёт на краю Руси богатырь-калика: ликом дурен, глух и нем, но Родину от половца сторожит, а поляка лишь одним своим ликом отпугивает!

* * *

Но случилось так, что устал терпеть одиночество могучий, русский богатырь, старый казак Алексей Попович-сын. Вышел он лунной ноченькой во двор, на улицу да под околицу. Глядь на небушко, там луна полная, на старость шедшая, богиней Дивией ему подмигивает и во весь рот широк улыбается. К ней взгорюнился наш сиротинушка:
— Гой еси, луна ясная, дева красная, велика Дивия, да ты избавь меня от порчи жуткия, от навета-наговора наистрашнейшего! 
Осерчала убиенная дева-птица Алконст, наложила заветушку на весь род людской и на меня бессмертного, проклятие.
Усмехнулась Дивия, спрашивает: «А душегуб то кто, на деву ту?»
Опустился Алеша на коленочки, перекрестился богу единому (поморщилась богиня луны), а богатырь челом бьёт, кается:
— Я душегуб её! Пошёл я в лес погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу калёную потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, нет нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился я, принялся целиться во всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в куст. И попал нечаянно в деву-птицу Алконост. Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла меня самыми страшными проклятиями, какие есть на свете, да выпустила дух.
Вздохнула Дивия: «Врёшь ты складно, да ладно уж, напущу я на тебя обряд, а как через него пройдёшь, так всё взад и возвернёшь.»
— Что за обряд такой? — воин щурится.
«Жди птичку», — ответила богиня, умолкла и пошла по небу колесом заветным.
А богатырь спать побрёл в свой железный дом, но запоры, на всякий случай, нараспашку оставил. Наутро к его ставенкам птица чёрная ворона подлетела, в оконце стучится: «Тук-тук, открывай, богатырь великий, да бери меня супругою своей, ежели желаешь, чтоб проклятие твоё сгинуло.»
Пробудился Попович, глаза продрал, удивляется:
— Гой еси, ворона смелая, как же я тебя в жёны то возьму? Махонькая ты совсем, да и не баба, а птичка малая!
«Бери и увидишь, что будет.»
Как ни крути, но запустил мужик птицу в дом. Та зашла и превратилась в деву красную с косой чёрною. Обомлел богатырь, да и женился на ней. А как женился, так к колодцу прохладному побежал, вглядываться в своё отражение — прошло проклятие иль нет? Глядит он в воду чистутю: ан нет, не прошло проклятие, не стал Алешенька пригож собой.
«Ну ладно, — думает, — подожду ещё год-другой.»
Однако, жена богатырю досталась сварливая, говорливая, нахрапистая: поедом мужа съедает, совсем житья не даёт! Собрался воин и пошёл воевать (лишь бы из хаты долой) на одну войну, на вторую, на третью. Так до сих пор и ходит. А дома не появляется — выжила его ворона из железной клетки. Но и сама она туда редко заглядывает, наведёт порядок да в лес летит! В лесу хорошо, привольно, лишь пожары там и страшны.
Потянулись года: сто лет прошло, двести, триста, четыреста. А былинный как был на лицо крив, так и остался. Даже из его родни никто не воскрес. 
Народ русский и к такому раскладу привык, как делать нечега, так судачат: 
— Наш богатырь-калика пуще других богатырей. Говорят, самого Илью Муромца побивает. А и не мудрено, злости в нём хоть отбавляй!

Баю, бай, Егорка, засыпай и думу думай
о счастье народном, о добре и зле,
о стрелах калёных.

 

-------------------------------------------- Аука и Илья Муромец ------------------------------------------

 

Носилась грусть-тоска по белу свету,
в бой, драку не ввязывалась,
но всё ж просила чего-то...
Собрался старый казак Илья Муромец как-то в лес: клещей пособирати, резвы ноги потоптати, буйну голову прохладити. А чего пошёл? Да и сам не знает: то ли от ворчливой жены ушел, то ли о жизни и смерти подумать, могилку себе присмотреть. Долго шёл: день шёл, два шёл, а на третий день и заблудился. Присел на пенёк, стал дорогу домой выглядывать. Не нашёл. Расстроился, осерчал и айда на помощь звать, аукать:
— Ау-ау!
А в ответ тишина. Два дня богатырь аукал. На третий день ему ответил кто-то: «Ау!» — и спрятался за ракитовый куст.
Илья туда! Заглянул за кусток, там нет никого. 
«Ау!» — вновь крикнул кто-то и спрятался за сосну.
Муромец к сосне! Обошёл её вокруг, да и вышел ни с чем.
«Ау-у-у!» — прокатилось гулкое эхо и убежало за соседнюю горку.
Понесся былинный к той горе! Оббежал её вокруг, и на этот раз никого не нашёл. А незнакомец не унимается, всё: «Ау!» да «Ау!» — и вглубь тайги мужика уводит.
Плутал так Илья Муромец без малого тридцать лет, состарился уж совсем, в дряхлого старика превратился, обессилел совсем, сел на пень, грибочками увешанный, вздохнул тяжко-тяжко:
— Видимо, нашёл я, наконец, могилку свою. Тута ей и бывать! — достал из-за пояса лопатку и давай себе могилу копать.
«Ау! — печально прошептал кто-то. — А закапывать то тебя кто будет?»
— Вот ты и закопаешь, — ответил старый казак Илья Муромец.
Выходит из-за дерева маленький, щекастый, пузатый человечек и говорит: «Я нежить Аука, дух невидимый. Навряд ли я в копательных делах мастер. А ты ещё не преставился?»
— Да пока душа при теле, — хмыкнул богатырь. — А тебе то что?
«Брось ты это дело, пойдём ко мне жить. Одному тоскливо, а вдвоём всё веселей будет. У меня изба, баня, колодец — всё есть!»
— Ну пойдём, — буркнул дед Илья. — Давненько я в баньке не мылся!
«Ау!» — уже весело крикнул Аука, и вдруг перед ними выросла избушка, проконопаченная золотым мхом, с двором и банькой — всё как полагается.
Помылся Ильюшенька в бане, наелся Аукиных разносолов да заснул богатырским сном. И приснилась ему жена старая, дети сирые, внуки голодные; и как будто они все стоят у ворот родного дома, да пропавшего кормильца аукают: «Ау-ау-ау!»
Проснулся богатырь в холодном поту и понял, что старость его впустую прошла. Осерчал Муромец на духа щекастого:
— Это ты во всём виноват, зачем тридцать лет меня по лесу гонял?
Рассмеялся Аука беззубым ртом: «Это не я, а ты пошёл себе могилу искать. Забыл? Вот теперь поживи у меня ещё три годочка, тогда я тебя домой и верну. Ну или помогу могилку выкопать да тело землёй присыпать.»
Подумал Илья Муромец, подумал, погоревал, махнул рукой, да и остался у Ауки ещё на три года:
— Ай, всё одно, родные меня живым уже не ждут!
А как остался, так ко двору и присосался. Избу подправил, огород вскопал, пчелок завёл, за ульями ухаживает, землянику выращивает, о смерти лютой думу думает: «Надо бы в лес сходить, клещей на себя пособирати, стары ножки поразмяти, могилку себе присмотреть.»
Аука же нутром чует мысли чёрные богатырские, хмурится. Уж больно хорошо ему с воякой живётся: двор, хозяйство, мёд, варенье круглый год. Задумался Аука крепко: «Как бы былинничка от дурных мыслей отвадить?» 
И позвал нежить Чёрта. Тот явился: «Чего звал, приятель?»
Аука в ответ: так мол и так, «Хорошо мне живётся со старым казаком Ильёй Муромцем, но вот беда: в лес он уйти собрался — могилку себе искать.»
«Ха-ха-ха! — рассмеялся Чёрт. — Да пущай себе идёт. Поищет, пороет, покопает мать сыру-землю и поймёт, наконец, что богатыри бессмертны!»
«Дык ведь дряхлый он совсем.»
«А ты дай ему в ясен месяц из своего колодца водицы испить и увидишь что будет», — вымолвил нечистый и исчез.
Дождался дух Аука ясна месяца в ночи, полез в колодец, набрал два ведра воды, принёс в дом и спать лег. Проснулся утром старый Илья, захотел водички попить, глядь, а она уже принесена. Обрадовался, выпил одно ведро, а второе вылил в самовар. Сидит, чай ждёт. А пока ждал, молодеть начал: в рост пошёл, в силу, в ум! Помолодел, поумнел Илья, встал, расправился плечи свои сильные, развел руки аршинные, топнул ножищами пудовыми, тряхнул буйной головой и духу лесному Ауке низёхонько поклонился:
— Спасибо тебе, дедушка, за ум да за науку! Но пойду-ка я к людям: жену свою старую схороню да от хазара землю русскую очищу!
И пошёл, и очистил от хазара землю русскую. А супругу его уж давным-давно похоронили, могилка успела травой-муравой зарасти да лютиками белыми. Поплакал Илья над холмиком могильным и женился по ново.

* * *

А лесной дух Аука как остался один, так к луже поплелся — рассматривать своё отражение. Разглядел он там деда старого-престарого, больного-пребольного. Подурнел, посерел от этого нежить, в своих чёрных мыслях запутался: «Пожил я на белом свете, хватит, пора и честь знать. Надо бы в тайгу идти — дупло погребальное для себя присмотреть.»
И пошёл, бросив хату, двор, баньку, пчёл да огород с земляникой. Вот и бродит с той поры маленький пузатый, щекастый, невидимый мужичок-старичок по лесам тёмным, по болотам глубоким. Аукает. Грибников, ягодников да охотников в чащу уводит, в болотах вязких топит.

Закрывай, Егорка, глазки и спи, баю-бай.
А в лес без мамы никогда не ходи.
Но папу дома всегда держи,
не то уйдёт — ищи его потом, свищи!

 


--------------------------------- Богатырь Сухмантий и Лихо одноглазое -------------------------

 

Собрал в другой черёд ласковый князь Владимир почестный пир для бояр, князей да русских, сильных, могучих богатырей. И всё шло, как по накатанному: глупый хвастает молодой женой, безумный — золотой казной, умный — старой матушкой, а богатыри — силой да удалью молодецкой. Лишь один богатырь ничем не хвастает, за столом сидит, голову повесил, хмурится да лоб чешет.
Солнышко Владимир-князь стольнокиевский говорит ему ласково: 
— Что же ты, Сухмантий Одихмантьевич, не ешь, не пьёшь, чего смурной такой, о чём кручинишься, об чём думу думаешь? Аль еда не по нутру или чарка не хмельна, а может, место не по чину, не по званию; иль надсмехался кто над тобою?
Отвечает ему богатырь: 
— Ай и чарка крепка, и еда вкусна, да и место по чину, по званию. А надсмехался надо мной Илья Муромец: мол, я ростом не вышел; всем богатырям любое болото по щиколотку, а я непременно по голову увязну. Ой да за обидушку, за злобушку меня сиё надругательство и пробрало! Пойду-ка я, князь, самое большое на Руси болото ногами измерять, голенищами мерить. 
Встаёт Сухмантий на резвы ноженьки, берёт для пути, для дороги лишь свой ножичек-кинжалище да идёт к той заводи тихой, к тому болоту Великому, что в области Вологодской. А как дошёл до болота, так и полез в него: к самой глубокой глубине шагает и всё больше в трясине увязает. Увяз он посреди болота по самую голову, а ногами достал до дна. И всё, и ни туда, и ни сюда! Сидит богатырь в болоте, судьбу ругает, а про ум свой поминать и не думает — не догадывается. 
Прошёл день, прошёл другой, а на третий день детинушка кричать отважился. Стыдно былинному на помощь звать, но деваться некуда — зелена вода ко рту подступает, газами болотными булькает. 
«Вот уже и смертью пахнет», — подумал Сухмантий Одихмантьевич.
— Помогите, спасите! — заголосил он, и не то чтобы заплакал, а вроде как капли пота в илистую жижу обронил. 
Услышало эти крики Лихо одноглазое, вышло из своей ветхой избы, стоящей на самом краю болота. Подлетело оно к мученику могучему, косится, приглядывается: «И что это за русский дух ко мне припёрся? Этого уж точно сожру!» 
А само Лихо на вид, как старая, злая баба: седые волосы до земли, платье в заплатах, пальцы скрючены, единственный глаз бесовским огнём горит. 
Видит Лихо, что богатырь увяз по самую голову, уселось ему на шелом и ждёт, когда тот дух испустит. А ожидая, то хихикает, то собакой гавкает, то волком воет — жути нагоняет на мужика могучего. Невмоготу стало сильному богатырю в болоте сидеть, да ещё с Лихом на голове, кликнул он по-птичьи, по-соколиному. Подлетел к нему сокол ясный, дружок его верный, вполприскока за хозяином следовавший в пути нелёгком. И говорит птице мужичище стоялое: 
— Ой ты, сокол малый, лети-ка ты в Саратов-град, найди там на ярмарке двух медведей-великанов, тех что на гармониках играют, люд честной веселят. Шепни им на ухо: мол, Сухмантий Одихмантьевич, великий русский богатырь в беде, пущай на выручку бегут!
Встрепенулся сокол ясный и полетел к городу Саратову, до ярмарки той шумной. Нашёл он средь толпы медведей-великанов на гармошках пиликающих, весёлых-развесёлых: толь в хмелю, то ли в бреду — непонятно. Присел соколик к мохнатым на уши и горе горькое поведал: «Гой еси, медведи бравые, в беде ваш брат названый, великий русский богатырь Сухмантий Одихмантьевич, тонет он в болоте Великом, в той области Вологодской. Помогите чем можете, а лучше на выручку бегите да поскорей, нунь жить осталось ему трошечки!»
Осерчали косолапые от новостей таких, кинули гармони свои о земь, подскочили и побежали к тому болоту Великому, что в области Вологодской. Бегут: малые озёра меж ног пускают, мелкие леса перешагивают, речки буйные играючи перепрыгивают. Соколик еле поспевает за ними. 
Подбежали медведи к болоту, а там их брат названный в трясине тонет, почти не дышит уже, а на его головушке Лихо одноглазое пляшет, Смертушку призывает. И та, вроде как, летит уже. Заревели косолапые, рассвирепели и кинулись брательничка своего спасать. Вытащили они богатыря, взвалили его на спину к медведю старшему, да понесли в Киев-град к ласковому князю Владимиру. Бегут: малые озёра меж ног пускают, мелкие леса перешагивают, реки великие играючи перепрыгивают. 
Принесли они Сухмантия в Киев-град к хоромам княжеским, прямо в гриденку светлую заносят, кладут на лавочку: «Принимайте гостя дорого, еле-еле его полумёртвого вытащили из топи Вологодской», — окланялись медведи-великаны и обратно в Саратов-град на ярмарку весёлую поспешили (деваться некуда — тянет)! 
А в гриденке у князя пир почестный гудит для купцов, бояр и всех русских, сильных, могучих богатырей. Догадался Илья Муромец: зачем Сухмантий Одихмантьевич в болото лазил. Поднял он соратничка своего на смех да прилюдно! Долго смеялись бояре, князья, богатыри и поляницы удалые над воином-недотёпой. А затем эта история в народ пошла, байками, анекдотами обросла, скоморошьими потешками по площадям покатилась. Бежал из Киев-града Сухмантий Одихмантьевич куда глаза глядят! Народ гутарил, что видели его в пустыне Одихмантьевой. А где пустыня та, в каких краях — не ведомо.

Баю-бай, Егорка, спи крепко-крепко.
И не бойся смеха малого, а бойся смеха большого.
Но на болото не ходи, пустое это, ни грибов там, ни ягод,
лишь филином ухает Лихо одноглазое —
богатыря Сухмантия ждёт не дождётся, на всех заблудших кидается:
сядет на голову прохожему-перехожему,
ноги свесит и мучает его до самой смерти. Баю-бай.

 


------------------------------ Банник и Ставр Годинович ----------------------------------

 

Решил отец Егорки баньку поставить у ручья. Выкопал для проруби ямку, она водицей то и наполнилась. Рядышком место для баньки подготовил: поляночку от деревьев и кусточков очистил, выкорчевал пни, снял дёрн, землю перелопатил, устлал брёвнышками, укрепил глиной, сделал насыпь и сколотил дубовый сруб с дверцей, да оконцем под самой крышей. А щели законопатил мхом, льняной паклей и смолой древесной. Печку-каменку сложил да гладкие камушки для пара приволок. Вкатил бочку для водицы и чан для купания. Принёс парочку ушат, дровишек берёзовых заготовил и всё, можно мыться. Ан, нет.
— В баню банный дух войти должон. Надо б его чёрной курицей задобрить. Пойди, Егорка, излови чернушку! — сказал отец.
Побежал малец в курятник, поймал чёрную курицу, принёс отцу:
— Нате, тятенька! А дальше то что?
— Теперича сверни птичке шею да закопай её под порожком нашей баньки. Банный дух и придёт, покуда спать мы будем.
Свернул Егорка курице шею, закопал мёртвую у порога. А батяня чёрный хлебушко с солью в предбаннике оставил для нового хозяюшки. И попёрлись отец с сыном в дом к маменьке: потчевать и баиньки. Пока ели да спать укладывались, Егоркины родители байки баили о злом характере Банника да про то, как тот может запарить до смерти или баню спалить, ежели что не по его.
— А зачем он нужен, Банник этот? Может и без него проживём? — засыпая, спросил Егорка.
— Не знаю, — пожал плечами отец, он себе таких вопросов никогда не задавал. — Спи, сынок, баю-бай.
А сам задумался: "И вправду, зачем он нам нужен? Да нет, ну как же, хозяюшко! Чудно, однако."
Побежал наутро Егор смотреть, как Банник в бане устроился. Двери открыл, кланяется:
— Хозяинушко-батюшко, пусти поздоровкаться с тобой! Хозяинушко-батюшко, пусти поздоровкаться с тобой!
В ответ тишина. Обошёл мальчонка баньку кругом, во все углы заглянул, даже в бочку и под кадку. Хлеб с солью, отцом оставленный, съел и обратно в хату побежал.
— Есть Банник в бане, пришёл! — закричал он с порога отцу с матерью. — Хлебушко утянул и бочку с кадкой опрокинул.
Вот те раз, вот те раз! — забеспокоился отец. — Явился, значит, проказник наш. Пойду баньку топить, Банник пар любит.
Натягал мужичок воды, истопил печь жарко-жарко, и вся семья мыться отправилась. Помылись, Баннику ушат водицы оставили, обмылок и веничек в уголке. Дверь палкой подпёрли и до следующего банного дня простились с хозяюшкой-батюшкой.
Егорка же, хоть и съел, оставленный Баннику хлеб, но всё же уверовал, что Банник в их новой бане поселился. Ребятам во дворе о том и твердил:
— Есть банный хозяин в нашей бане, пришёл! Хлебушко утянул и бочку с кадкой опрокинул.

* * *

Ай, великий, сильный, могучий богатырь Ставр Годинович ехал от стольного града Киева, с великого пирования почёстного, к себе домой во землю ляховицкую, к супружнице своей милой Василисе свет Микулишне. А дорога то была по просёлочкам, через леса да подлесочки. Застала его ночка тёмная у той деревни, где жил Егорка. Не дойдя до хат деревенских, наткнулся богатырь на новую баньку у ручья. В ней и надумал заночевать. Отпер дверь, вошёл, не поклонился, не поздоровался с хозяином банным; крестик православный с шеи не снял и под пятку не засунул — как нечисть велит.
Нашёл Ставр дровишки, истопил печь. Снял с себя одёжу походную, вымылся дочиста, да тут же на лавке, лёг и заснул крепко-крепко. А духу банному ни обмылочка, ни водицы в кадке не оставил.
Ровно в полночь из тёмного уголка выходит нежить: голый, призрачный, худющий-прехудющий старикашка Банник с седыми, лохматыми волосами, весь облепленный листочками берёзовыми, и лицо у него злое-презлое. Склонился нежить над богатырём и начал что-то нашёптывать, да искры из глаз пускать. Поколдовал Банник, поколдовал, потряс своими кулачишками, поплевал на Ставра Годиновича и исчез — только его и видели.
Разбудило утро светлое гулёного богатыря в баньке чужой. Проснулся он, потянулся, хотел с лавки слезть, да не тут-то было! Ни ногой, ни рукой двинуть не может: обессилел наш воин могучий, лёжнем лежит, прохлаждается, взгляд жалкий, а из глаз то ли вода, то ли слеза бежит — непонятно.
Но валяться в одиночестве ему судьбой недолго назначено было. Тем же утречком побежал Егорка к баньке своей — Банника врасплох застать. Глядь, а там былинный богатырь валяется: вымытый и трезв, как стекло (хотя, стёкол малец в глаза не видел, в его деревне окна бычьим пузырём закрывали). Выбежал хлопец из бани, нашёл рогатину и с ней к ворогу лютому подходит. Ткнул Егор рогатиной в тело гладкое, богатырское, а оно не шевелится. Ткнул ещё.
Взмолился тут добрый воин:
— Не губи меня, крестьянский сын! Ехал я от стольного града Киева, с великого пирования почёстного, к себе домой во землю ляховицкую, к супружнице своей милой Василисе свет Микулишне. А дорога то была по просёлочкам, через леса да подлесочки. Застала меня ночка тёмная у баньки рубленной. В ней и надумал заночевать. Заснул крепко-крепко, а как пробудился, так встать не могу.
Дивится на это дело Егорка:
— Видать, без нечистой силы тут не обошлось. Побегу, отца покликаю, — и побежал в дом за тятенькой. Рассказал домашним новость невиданную. Те выслушали и айда к бане: матушка с батюшкой впереди бегут, кошка следом, за ней собака, и даже слепая курица за шумной компанией увязалась, крыльями машет, кудахчет.
Оглядела крестьянская семья богатыря, да и призадумались все. Каждый свою думку вперёд толкает: баба настаивает на порче княжеской, пёс в лес тянет — разбойничков искать, кошка во всём винит блох; а курица Егора в ногу клюёт за то, что тот, в угоду Баннику, чернушке голову свернул.
— Банник! — догадался отец. 
И стал у Ставра Годиновича выспрашивать: 
— Ты, богатырь, дверь как отпер, поклонился ли хояинушке-батюшке три раза, спросил у него позволения заночевать?
— Нет.
— А порог переступив, снял ли с себя крестик православный да запихал его под пятку?
— Нет.
— А когда в бане омылся, оставил Баннику водицы грязной в ушате, веничек непрополосканный да мыльца кусочек?
— Нет.
— Ох и дурна твоя башка!
— Хочу пирожка.
— Погодь, не время пироги жевать. Давай, проси у Банного духа прощеньица, покайся да поклонись ему три раза.
— Поклоняться я никак не могу, к лавке присох!
— Ну ладно, лежи, мы за тебя челом побьём.
Поклонилась вся семья, вместе с кошкой, собакой и курицей, три раза духу банному. Попросили они хором прощения. Содрали с груди Ставра Годиновича крестик православный и в богатырский сапог запихали, дали воину водицы медовой испить да ушли в дом пироги печь.
А былинник поскучал, поскучал в одиночестве и захрапел. Тут выходит из-за угла Банник злой-презлой и давай кричать, ругаться! Ведь деваться то ему некуда — надо заклятие снимать (семья крестьянская, хошь не хошь, а добрый ритуал совершила). Покряхтел Банник, поскрипел и давай шептать что-то Ставру в ухо — злые чары развеивать. Поколдовал, поколдовал и исчез. Навсегда иль нет — никто не знает, не ведает.
Тем временем, Егоркина маманька напекла пирогов, накормила семью, остаточки со стола в корзинку уложила и пошла к баньке — богатырешку проведать. А за ней, лоб хмуря, муж побежал, за мужем — сын, за сыном — кошка, за кошкой — собака, за собакой — слепая курица. Примчалась процессия к Ставру, тот спит. Разбудили они его и давай пытать:
— Как, добрый молодец, здоровьице богатырское?
Открыл богатырь свои очи ясные, потянулся, встал с лавки, оделся, обулся и накинулся на пышные пироги. А поев, пообещал деревню от ворогов избавить.
— Дык нет у нас ворогов!
— Энто токо кажется, что ворогов днём с огнём по белу свету не сыскать. Их сегодня нет, а завтра набегут, налетят — никого на семена не оставят! В общем, свистите, как появятся. Я мигом прибегу да дружину хоробрую приведу.
Раскланялся великий, могучий богатырь и исчез. Жди-пожди его теперича!

А Егора родные спать повели:
«Баю-бай, сыночек,
баю-бай, не срочно
нам со злом махаться;
впервой черёд — проспаться,
во второй — покушать,
а в третий — сказки слушать.»

 


-------------------------- Безымень и поляница удалая ------------------------------------------

 

Вырастай скорей, Егорка, ждет тебя конторка,
а в ней писарь Яшка. Но сказка-разукрашка
тебе поможет. Нет, не бумаги сложит,
а научит себя не мучить. Баю-бай, засыпай.

Ой да в той Московии далёкой, в тёмных лесах подмосковных, где намертво засели наши ёлки, ели... Жила, гуляла да прохлаждалась могучая, русская богатырша, поляница удалая Настасья дочь Микулична. И дела её хороши были — бошки богатырям отрывать да тела на кулак наматывать. Но наступили невесёлые для поляницы годы. Богатыри занятие себе нашли. Ёлки, ели шибко разрослись по всему граду стольному Москве, совсем житья от них не стало! Позвали мужички московские былинничков на подмогу: ёлки вырубать, ели от кремлёвских стен отколупывать — великие, то бишь, подвиги совершать. Ну и пришли богатырешки на помощь — лесорубничать, пильничать, леса непотребные валить. А вокруг них люд простой косяками вьётся — в подмогу, якобы. Не подступиться полянице никак к врагам своим, народ затопчет! 
Вот и заскучала Настасья от безделья. Ну, коль её вражины работой мирной занялись, надумала и она мирскими делами побаловаться — замуж пойти, пока в соку и возраст не вышел. Уж больно ей дитятку захотелось понянчить, по попке легонечко пошлёпать, в холодной реке пелёнки прополоскать. Решила, сделала! И всё для этого приготовила: выстроила в лесу терем высокий, вострый меч в ножны спрятала, палицу тяжёлу в землю вогнала, крепок щит на стену повесила; у могучего шелома маковку сплюснула, насыпала внутрь перегной и посадила в железну шапку рассаду, да у окошка поставила. И уселась за работу: распашонки шьёт, на тропинку поглядывает: не едет ли мимо добрый молодец, чи охотник, чи стрелец?
Сидела, сидела, глядела, глядела. Нет, не скачет мимо добрый молодец, чи охотник, чи стрелец. Устала Настасья Микулична шить, вышивать, встала да за дело взялась: сняла с себя платье богатырское, одела одёжу женскую, кликнула коня Бурку верного и поскакала в соседний лесок к колдуну-ведуну за советом.
А колдун порядочным оказался, он окромя злых духов, за тыщу вёрст никого не знал. Развёл ведун руками, пожал плечами, но всё же согласился помочь деве красной в её беде. Нашёл осинку столетнюю, встал подле неё лицом на запад и стал кликать, призывать Безыменя — злого духа пола мужеского. Мол, приди, помоги бабе русской не засохнуть, в девках не сдохнуть.
Покликал колдун Безымень, покликал, поворожил, поколдовал и к полянице вернулся:
— Будет, Настасья свет Микулична, тебе жених хороший! Надо токо святок дождаться, сесть тёмной ноченькой подле трёх зеркал, зажечь свечку сальную да много раз проговорить: суженый, ряженый явись ко мне наряженный! Он к тебе и явится. А как увидишь жениха своего, так прикрой зеркала рушником, свечу задуй да спать ложись. И весь ближний год жди. Дружок, судьбою даденный, должон в твой терем постучаться.
Поблагодарила поляница колдуна, поклонилась, простилась с ним, да и поскакала в свой высокий терем зимушку ждать. А чтоб в ожидании не засохнуть, выстроила дева себе постоялый двор, скотный двор с овином, амбаром и сараюшкой. Землю чёрную вспахала, засеяла её пшеницей белоярой. В огороде посадила репу, в саду — деревья плодовые. И всё, уселась, святки ждать: то грядки прополет, то пшеницу пожнёт, то яблочки наливные с дерев сорвёт, то скотину обиходит. За заботами не заметила, как Рождество наступило, а за ним и святки пришли. Села тёмной ноченькой Настасья Микулична гадать. Три зеркала на дубовый стол поставила, свечечку сальную зажгла, косу русу расплела и приступила к гаданию.
— Суженый, ряженый явись ко мне наряженный! Суженый, ряженый явись ко мне наряженный! — повторяла она слова заветные так долго, пока ни привиделся ей в зеркале добрый молодец, собой хорош, лицом пригож, статью богатырскою. И как бы к Настеньке плывёт, белы рученьки протягивает, губы пухлые к поцелую готовит. Раскраснелась дева, размечталась и забыла про наказ колдуна. Не прикрыла она зеркальца рушником, а как заворожённая, продолжала повторять:
— Суженый, ряженый приди ко мне наряженный! Суженый, ряженый приди ко мне наряженный!
И ряженый к ней пошёл. Вышел он из зеркала да ручками белыми берёт Настастеньку за тело крепкое, а губами пухлыми целует губки алые девичьи. Зацеловал он её чуть ли ни до смерти! А потом взял, да и понёс на кровать мягкую. С этой то ноченьки и началась у поляницы новая жизнь, семейная, с духом бестелесным, нежитью безымянной.
— Как звать-величать тебя, жених мой, богом данный? — смущённо вопрошала Настасья.
— Зови меня Безымень, — усмехался дух.
— Ну, Безымень, так Безымень, всё одно, любимый!
Но счастья от этого союза девица так и не познала. Прошёл год и её стало не узнать: с лица спала, осунулась, исхудала, румянец со щёк сбежал, огороды свои забросила, скотину голодом заморила, верный конь Бурка на вольные хлеба убежал. А сама Настасья кушать и спать почти перестала. Всё в постели лежит да бредит.

* * *

Скакал как-то раз мимо терема поляницы великий русский богатырь Добрыня Никитич. Искал он супротивничка-поединщика себе равного для боя смертного иль потешного. Едет Добрынюшка на добром коне дорогами прямоезжими, тропками лесными, да орёт во всю глотушку:
— Э-э-эй, э-ге-гей! Выходи, вылезай, добрый молодец иль поляница удалая! Будем битися, махатися, до первой кровушки дратися!
Затрепыхало сердечко у Настасьи свет Микуличны, вспомнила она своё предназначение великое — богатырям бошки скручивать да тела на кулак наматывать. Слезла баба, кряхтя, с кровати и поволоклась искать своё платье богатырское, шелом могучий, вострый меч, палицу тяжёлу да крепок щит. Отыскала. Шелом от землицы избавила, одёжу от пыли отряхнула и на себя напялила. В зеркало на себя перед дороженькой глянула, расстроилась. Велики ей стали доспехи те, на тощих мослах болтаются, кольчужными колечками гремят, с ума сводят: «Дзынь-дзынь, хозяйка, есть хотим, пить хотим, хотим Безыменя твоего, хотим, хотим…»
— Ничего-ничего, и умом поправлюсь и телом! — буркнула богатырша и бегом во двор.
Свистнула она Бурку верного. Оторвал конь голову от травы сочной, прискакал к своей хозяйке юродивой и смотрит с укором. Ан нет, радость свою скрыть не может: мордой о Настеньку трётся, ржёт, спину конскую под седёлко подставляет. Оседлала поляница друга верного и поскакала догонять Добрыню Никитича. Нагнала богатыря и ткнула ему в спину вострый меч.
Оглянулся Добрынюшка:
— Что за комарик меня в спину укусил?
А «комарик» этот с коняжки свалился и чуть ли ни в обмороке валяется, траву-мураву глазами поедает. Склонился богатырь над девицей, хотел её в чувство привести, да не удержался, в губки поцеловал.
Прикрыла глазки Настенька, зашептала сладко:
— Безымень.
Добрыня хрясь её по лицу! Безымень и выскочил из тела девичьего, да в лес побежал. Взял былинник деву, в бою павшую, на руки крепкие, взвалил её на Бурушку верного и повёз домой, во терем тот высокий. Выходил он бабу русскую, вылечил, откормил, как умел, а как не умел — пришлось научиться. Двор, скотину в порядок привёл, огород поправил, сад обиходил, поля вспахал да засеял. Тут и Настенька поправилась, на ножки встала, повеселела. Добрыня не стал медлить, зовёт девушку замуж. А поляница ему и не отказывает: идёт за богатыря замуж. Вот выходят они вдвоём из леса дремучего и едут во стольный град Москву. Там же и свадьбу сыграли: закатили пир почёстный для всех поляниц удалых, могучих русских богатырей, князей да бояр. А люд простой на пирование забыли позвать. Да и бог с ним, с людом тем! Чего ему, окаянному, будет?

Ой люли, люли, люли,
летите в небушко, гули.
Не мешайте курям
шастать по чужим дворам!

Далее..

Жанр: Байка

от 26.01.2017 Рейтинг: 0

Карась Ивась и Слепая курица

О том как курица свиную лохань искала

 

Жила-была курица, обычная такая курица. Наелась она как то куриной слепоты и ослепла.
Ослепла и квохчет:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко (не вижу, мол, я) никоко!
А увидеть то хочется, ну и пошла курица куда глаза не глядят.
Дошла до сарая, наткнулась на свинью и подумала: «Корыто.» Стала клевать.
Свинья разнервничалась:
— Поди кошку поклюй, она меня вчера цапнула ни за что, ни про что.
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, я не вижу никоко! — ответила птичка.
Свинья разнервничалась ещё больше:
— Ну тогда из моей лохани поешь чего нибудь, может и пройдёт.
Пошла курица лохань свиную искать. Дошла до собаки, споткнулась об неё, клюнула на всякий случай:
— Ты лохань? 
Собака забеспокоилась:
— Чья лохань?
— Свиная, — объяснила рябушка.
Собака ещё больше забеспокоилась:
— Нет, я не лохань. Лохань там дальше вдоль забора.
Побрела курица дальше. Заморосил дождь, промокла пернатая, замёрзла вся, заплакала:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая я, слепая, мокрая курица, до свиной лохани добраться не могу!
Услышал её плач ветерок, пожалел жалкую, слепую, мокрую курицу, подул сильно-сильно и подбросил её прямо в свиную лохань.
Увязла птичка в помоях, стала совсем уж жалкой, мокрой, грязной и слепой, закудахтала с горя:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая, жалкая я квочка, мокрая, грязная и слепая, не могу до свиной лохани добраться!
— Ты в ней стоишь, — хрюкнула свинья из под навеса. — Покушай, мне не жалко!
Возмутилась курица, захлопала мокрыми крыльями, а они не хлопаются — в помоях все.
— Ну вот, — заплакала птица, — теперь я мокрая, грязная, слепая и нелетячая. Где тут можно удавиться?
Хрюшка хмыкнула:
— Вон чурка стоит и топор рядом, а хозяин в доме спит. Позвать?
— Зачем это? — закудахтала курица нервно.
— Как зачем? Выйдет, башку тебе отрубит, сама ведь просила, — зевнула свинья.
Курица в ужасе замахала крылами, задёргала ногами и побежала! Добежала до навозной кучи и увязла (казалось бы, навсегда).
Но тут вернулась хозяйка из магазина, увидела, что её пернатая задыхается в навозной куче, вытащила несушку сачком, выкупала в бочке, дала по заднице и отпустила во двор гулять, обсыхать.
Высохла курица и поняла, что она уже не мокрая, не грязная и не вонючая, но всё ещё слепая! Мелькнул у неё в памяти разговор со свиньёй: мол, надо из свиной лохани поесть, попить и всё пройдёт. И пошла курица опять свиную лохань искать.
А скотина дворовая изумляться да перешёптываться:
— Надо же, вроде бы и не свинья, а всё туда же!
— Куд-ку-да, куд-ку-да туда же? — удивлялась рябушка, в третий раз заканчивая свой путь в навозной куче.
И всем обитателям скотного двора уже казалось, что всё это безобразие может прекратить только хозяин с топором. Но не тут-то было! И вот, когда в четвёртый раз в куриной голове мелькнул разговор со свиньёй… Это жутко не понравилось чувствительной до чужих мыслей кошке. Она подошла к дурёхе и очень осторожно коготком сняла с куриных глаз плёнку. И ряба, наконец, прозрела!
Но тут в куриной голове мелькнул самый первый разговор со свиньёй: «Как увидишь кошку, заклюй её до смерти!»
Набросилась птица на кошку, заклевала её чуть ли не до смерти.  И весь скот дворовый, глядя на это дело, стал хором  звать хозяина с топором. 

Нет, я не сомневаюсь, что хозяин вышел. И вышел непременно с топором. Я другого никак не пойму: отчего так трагически всё закончилось — от тупости куриной или от скотости скота?

 


Карась Ивась

 

 В озёрах глубоких, во морях далёких жили-были караси-иваси. И жирнее тех карасей-ивасей не было и в помине! А ходили они пузом по дну, да говорили с набитым ртом: о чем говорили — никто не знает, только от их разговоров озера глубокие дыбились, а моря далёкие пенились. И был среди них один карась по фамилии Ивась, а по прозвищу… Пока не придумали. Вот вздумалось тому карасю Ивасю среди других карасей-ивасей выделиться: по заграницам погулять, травы-муравы понюхать, во поле чистом побегать, на людей посмотреть, себя показать.
 И пошёл карась Ивась! Шёл, шёл он из озера глубокого, из моря далёкого. Долго шёл. Но наконец вышел. Глотнул воздуха чистого, расправил жабры, встал на хвост и поплыл, танцуя, по полю чистому, по мураве колючей. Доплясал он то ли до деревни, то ли до города и в первую же хату постучался.
 Открыли ему хлопцы Бойкие дверь и за стол зовут ужинать. А на столе караси-иваси да плотва жареные.
Заплохело карасю Ивасю: «Мне бы тины морской!» — просит он.
А хлопцы Бойкие и отвечают:
— Так что ж ты молчишь, как рыба? Мы тебя вмиг до болота подбросим!
Отказался карась Ивась от болота, распрощался с хлопцами Бойкими и дальше побрёл — себя показывать да на людей посматривать.
 Доковылял он до города большого, шумного. Видит, дедок Ходок на ярмарку едет. Запрыгнул карась Ивась к нему в телегу и начал разговоры вести пространные про жизнь в озёрах глубоких, морях далёких, да про то как они, караси-иваси, друг с другом смешно разговаривают: ртами шлёпают — пузыри идут! Слушал дедок Ходок, слушал и плюнул: скинул назойливую рыбину с телеги.
 Угодила та прямо на лавку торговую. А на лавке караси-иваси грудами лежат. Обрадовался карась Ивась, целоваться со своими полез. Пощупал, потрогал рыб, а они все мёртвые. Заплакал карась Ивась горько-прегорько, скатился с лавки на мостовую, и от телег да от ног людских шарахаясь, запрыгал куда глаза глядят.
 Допрыгал он до речки Горючки, присел у кустика и опять зарыдал. Но долго плакать ему не пришлось. Заметили карася мужички Рыбачки и к себе зовут порыбачить. Подкатился к ним карась Ивась с надеждой великой, уселся на свой хвост и в воду уставился. А в воде удила клюют, мужички Рыбачки про уловы свои невиданные рассказывают, а в ведре караси-иваси да рыбы-лещи плещутся — на свободу просятся, задыхаются.
 У отважного карася Ивася глаза кровью налились. И пошёл он на мужичков Рыбаков ругаться, кидаться, да просить, чтоб те карасей-ивасей и рыб-лещей выпустили в речку Горючку на свободу. Засмеялись мужички Рыбачки и пообещали самого карася Ивася в ведро посадить надолго! Нет, карась Ивась уже на всё насмотрелся, не пожелал он участи поганой, прыгнул в речушку буйную и поплыл обратно в озёра глубокие, моря далёкие — к себе домой.
 А как домой воротился, так стал ко всем рыбам приставать: про жизнь земную рассказывать, пугать и стращать животных морских людями да человеками! В общем, ртом шлёпает, пузыри идут — ничего не понятно. Так и прослыл карась Ивась в морях далёких, озёрах глубоких дурачком великим — не от мира сего!

Вы таких дурачков среди своих друзей не встречали? 
А мои подружки встречали — на меня кивают почему-то.

Далее..

Жанр: Байка

от 20.01.2017 Рейтинг: 1

Улица Бед

 ----------------  Добро гуляющее ----------------  


Добро, гуляющее по деревне и городу,
седина и бес ему в бороду,
недобрыми занималось делами,
зловещими мучило снами,
беспросветной накрывало тоской
и податью, как пеленой:
подать нищим, подать в казну,
подать сирым, подать попу.
 
Добро, гуляющее по деревне и городу,
сединой обеляло бороду,
прикрывало людские похоти,
грехи отмывало от копоти
и складывало в рядок:
грех за взятку, грех за стишок,
грех за убийство, грех за тираду.
  
— Не надо добра нам, не надо! — 
кричал уставший народ. —
Засуньте себе его в рот,
добра вообще нам не надо!

Покладистая поклада.
Уходило добро... Провожаем,
дела свои обеляем —
выбелили набело.
Бес в ребро! Не надо нам
божьей милости от природы,
Не к добру добро народу,
хорошо и так жить в коем веке,
мы ж не люди, а всего лишь человеки.

 

 ----------------  Ледяные варежки ----------------  


Я скоро надену тапочки, 
праздничное пальто
и ледяные варежки,
на площадь выйду. Я тут никто.

И закричу, наверное,
или пойду домой,
а на маленькой кухоньке
сниму тапочки и пальто.

Но ледяные варежки
скажут мне: «Бытиё
просто так не уходит,
на душе не оставив след.
Если ты чувствуешь холод,
значит, тебя уже нет!»

«Да, конечно», — вздохну я.
Вот руки немеют уже,
а ледяные варежки
клонят меня ко сну.

Нет, мне незачем площадь,
трибуна мне не нужна.
«Я никто!» — так думать ведь проще,
и мимо людей прошла.

 

 ----------------  Говорила б я с вами  ----------------  


Я живу в зачарованном доме,
в зачарованном доме живёт моя кошка,
мёртвая кошка… немножко.
Тут же горшок с цветами.

Говорила б я с вами
о любимой себе бесконечно,
но зачарованная квартира
дверь открывает: в вечность
сразу же попадаю,
а там говорю: «Бог с вами!» — 
ведь я попадаю в вечность.

Руби, батяня, скворечник
да сразу же поджигай!
Да лихом не поминай,
я уже иду за тобою
к мёртвому, мёртвому морю.

 

 ----------------  Нет, не сидеть мне по тюрьмам ----------------  

 

Ах, какие железные нервы
в Матросской той тишине!
Мне не бывать там, наверное,
я и так всё время на дне.
 
Дно, оно хуже распада,
дно — поволока сна.
А душа всё просит награды.
Нет, это не про меня.
 
Про меня королевские мысли,
про меня ожидание, смерть.
Что? Я сумела выжить?
Да нет же. Как пахнет весной!
 
А там, в тишине Матросской,
может быть, очень темно.
Нет, не сидеть мне по тюрьмам —
меня дно пригрело давно.

 

 ----------------  Деревня дураков ----------------  

 

Мы в деревне Дураков
долго жили без мозгов.
 
— Вы в деревне Дураков
как живёте без мозгов? —
нам всё время говорят.
 
Очень мутный это взгляд,
ведь мозги искали мы:
две руки, две ноги,
голова, плечо, живот.
А мозги? Нет, в ум нейдёт!
 
Значит, жили без мозгов
мы в деревне Дураков.
Хорошо, неплохо жили:
сеяли, пахали, жнили,
свадьбы весело играли,
много деток нарожали.
 
Так бы жили мы всегда,
но пришла одна беда:
к нам приехал муж учёный
и пером своим точёным
стал выискивать «ай кью» 
от дурака да к дураку!
 
Всех ощупал, осмотрел
ерундой поднадоел,
глупыми вопросами
о цифрах и о космосе.
 
Мы в ответ сказали так:
«Космос — это всё пустяк,
главное, спасти покос
от дождя, коров и коз!»
 
Но училу не унять,
он пошёл нам раздавать
маленьку брошюру:
«Книжица не дура!»
 
Заглянули мы в неё,
там ведь то ещё дерьмо:
«Не Россия — ваша мать,
а Америка». Как знать,
что нам, дурням, ближе:
может, то, что выше?
 
И совсем не думая,
решили мы по умному:
возвести забор большой
вокруг деревни родной.
 
Забор назвали СНГ —
«Свои Ноги к Голове»
кажется, поближе.
 
Плюнул муж и вышел.
И пошла голова ученая!
А куда? Да чёрт его знает,
до сих пор Зубкова шукает,
а как найдёт, так скажет.
Тут его и повяжут.

 

 ----------------  Копилка страстей ----------------  

 

Мы в копилку страстей
побольше кинем новостей.
 
Новость первая, самая страшная:
королевство наше бумажное,
и под каждой обёрткою никотин.
«Не забудем! — кричим. — Не простим»! —
на площадях самых жутких,
по которым не ходят маршрутки,
а вроде в шутку или всерьёз,
на брусчатке застрял паровоз.
 
Новость вторая (не такая активная)
про нашу жизнь прогрессивную:
все ракеты, не долетев до Луны,
оторваться от Земли не смогли.
Так и закончилось марсианское чудо:
если есть корабли, то они из верблюдов.
 
Третья новость самая смелая:
стоит страна где-то там, белей белого,
жить в ней вовсе не страшно,
потому как красочно разукрашен
божок перламутровой краской.
Нет, он не скажет «здрасьте»,
но от этого жителям той страны
ещё веселей. Увы,
на белом свете больше нет новостей.
 
Поэтому шапку снимай поскорей
и кидай её в небо,
видишь, как оно светло!
Это значит, что ты на свободе
и ноженьки не в колоде,
на сердце дружок иль подружка.
А копилка ещё послужит
для денег звонких, пузатых
и лап загребущих, мохнатых.
 
Вот так бы и я жила,
да обнищав, сошла с ума.

 

 ----------------  Модный приговор ----------------  

 

Век за веком, век за веком
где-то жили человеки,
что летали в небеса.
«Не, ну эт не про меня!»

Век за веком, век за веком
просто быть бы человеком;
да были б руки: топоры
вырубят на всех гробы —
ложись и лети!
 
«Что же там на небеси:
золотые города
иль кругом одна беда?»
 
Век за веком, век за веком
там летали человеки
и рубили топором
очень модный приговор:
медь попу и смех болвану,
власть царю и смерть тирану.
 
«А куда они летят?»
Да хоть на Марс, а нам плевать!

 

 ----------------  Хоронила я мужа ----------------  

 

Хоронила я мужа, закапывала
тридцатью лопатами закидывала:
лежи родной, не подымайся,
дыши мой милый, не сдавайся!
 
Ах ты, чёрт окаянный
належишься, встанешь первозданным.
Просыпайся, чего разлёгся!
Почему тебе не встаётся?
 
Не поётся, не пляшется,
в кулачном бою не машется,
с девками не гуляется.
от чего душа твоя мается?
 
Пойди-ка, пройдись по воле:
поищи-ка лучшей ты доли,
кресты на могилках потрогай.
Поймёшь какой ты убогий.
 
Не у бога забрали забрало,
я твою жизнь украла
да на себя повесила.
Самой красивой невестою
разгуляюсь на новой свадьбе
Чёрт придёт: «Ай, украсть бы!»

А ты полежи, подумай,
раз ты у нас самый умный.

        * * *
Но думать мужу не хотелось.
А у меня колесом всё вертелось:
в поле, с поля, до хаты,
и кругами ходит, ходит чёрт горбатый.

 

 ----------------  Мужики и просто дети ----------------  

 

Жили-были на планете
мужики и просто дети.
Мужикам хотелось строить,
воеводить, мастерить.
 
Просто детям не хотелось
по-мужицки материть
лес, дорогу и друг друга.
 
Мужики сказали: «Худо,
надо, братцы, что-то делать,
ведь народ растёт несмелый.
Нужно просто детей
отобрать у матерей
и устроить в лесорубы.
Вот тогда будет не худо!»
 
Порешили, совершили:
просто деток отлучили
от грудастых матерей,
увезли с собой скорей.
 
Привезли в леса, в леса
и пустили в погреба,
одели в робу:
«А теперь попробуй
не покрыть нас матом
(мы, вроде, виноваты).»
 
Дети глянули устало,
матюкнулись, рядом встали
и валили лес, лес
под чей-то волчий интерес.
 
Быстро дети повзрослели,
просто так заматерели
и сказали себе:
«Материть будем уже
не отцов-дураков,
а у власти злобных псов!»
 
Как вымолвили это, так и сгинули.
Их искала вся планета. Они двинули
по другим мирам да с пилами:
пилить, материть тех, кто вынули
жизнь из душ ни в чём неповинных.
 
Ты забыл о том? А было ведь.

 

 ----------------  Рот зашей ----------------  


Я сидела, зашивала
белой ниткою свой рот.
 
Дай мне, мама, покрывало,
я укрою им народ,
чтобы больше не просил он
пирогов и калачей,
да на власть чтоб не гундосил.

Говорю им: «Рот зашей,
рот зашей и не проси!
Тихо сидя на печи
ты закройся в покрывало,
чтобы вас я не видала,
не видала никогда!»

* * *
Улетит душа моя
в бездну синюю навечно.
Рот зашью там неизбежно
у больной своей души.
 
Сверху крикну: «Не кричи,
не проси, народ убогий,
калачей, рублей... И чтобы
не орал ты никогда,
напущу я холода!»
 
Скинь мне, мама, покрывало
с поднебесья. И устало
облетев вокруг земли,
мы проверим ваши рты!

 


 ----------------  Как же скучно в автобусах жить ----------------  

 

А я в автобусах скучаю,
ведь шофёр не нальёт мне чаю
и место за рулём не уступит.

Он взгляд напряжённый потупит,
когда я спрошу его: «Знаешь,
никогда ведь же не угадаешь,
кода гаишник умелый
помашет тебе черно-белым
и пригласит поздороваться —
чайку попить иль постоловаться.»

Мне скучно с тобой, водитель:
ты не руководитель, 
не президент, не бог.

Слышишь, мотор заглох,
приходится выходить:
— Может, пойдём чай пить
и разговаривать по душам
о грибах, рыбалке... Я дам
тебе номер свой телефона.
Звони в Рай, ответит Зубкова.

 

 ----------------  Разговор с антиПризраком ----------------  

 

антиВремя антимашет
антиАнгела крылом,
антиПризрак антипляшет
и кричит: — Антиумрём!

Анти-анти-анти-анти,
антураж, такой уж век. 
В этом веке был бы с нами
анти, антиЧеловек.
 
Ну вот и всё. Моё сердечко
расщепилось на куски,
потому что на крылечко
села тень антиТоски
и сказала: «Как же скучно
кушать ваши пирожки!» 

— Ты б взяла, подружка, ручку:
разорвала на куски
эту пыльную планету
бойкой повестью своей!
 
Я вздохнула: «Конец света,
не пишу я повестей».

 

 ----------------  Наши дети по тюрьмам ----------------  

 

Зарешеченные окна,
напускные мебеля,
над судьбой конвой хлопочет —
так проходит жизнь твоя.
 
Ой, душоночка пустая
лишь хохочет. Вот смешная!
Ты не с нами, не со мной,
не с папой, мамой, чёрт с тобой.
 
А на улице прохлада,
а на улице зима.
Довела ведь до сарая
пацана его шпана.
 
Вот ходи теперь и пой
от столовки в общий строй!
 
Ты ни папкин (и ни наш),
не твоя рука тряслась
наливая в чашку чай:
— Был сын. Вышел. Потерял.

* * *
«На возвратку, на возвратку,
на возвратку!» — лишь мечта.
 
А возвратка покатилась,
побежала, понеслась:
те же драки, тот же вор.
 
Командир на нары лёг
и закрыл глаза: «Покой.
Придут завтра за тобой!»

 

 ----------------  Какая картина ----------------  


— Это ж какая картина! —
я сама себе говорила. —
Чудесная просто картина.
И сколько ж я денег пропила,
а могла бы купить картину
и повесить её на стенку.
 
Тогда снимали бы пенку
с тёплого, тёплого пива,
рассматривая картину,
мои дорогие подружки,
говорили бы: «Инна, ты душка,
что купила эту картину»! 

А потом смеялись мне в спину:
«Дура наша подруга,
она поэт, и в этом вся скука!»

 

 ----------------  Скоро Новый год ----------------  


Наши сани едут сами!
Скоро, скоро Новый год!
Почему-то нам с усами
никто денег не даёт.

А мы и не просим!
Но дитё подарочков просит,
баба золотую цепочку,
а тёща сорочку,
и тесть (чтоб он лопнул)
ждёт, чтобы я с ним рюмочку хлопнул.
 
Нет, денег мы совсем не просили —
не наша это прерогатива!
Мы лопаты в руки и топоры:
«Ну с Новым годом, Мороз, мы пришли!»

 

 ----------------  Дети в школу пойдут ----------------  

 

Завтра дети красивые в школу пойдут:
хошь не хошь, заставят учиться,
а плакать и материться
станут бабушки и отцы,
нет, не потому что они, как псы,
а просто сильно переживают.
 
Век скороспелый себя изживает.
Скоро и вы, детки, будете материться,
ибо, учиться
заставите своих деток и внуков.
Да за что же Земле така мука?

 

 ----------------  Не писать бы ни о чём и никогда ----------------  

 

Не писатьо счастье в кои бы веки!
Да странные рождались вокруг человеки:
чего-то им не хватало.
И у них большое хватало
отросло до самого неба.
Хватай звезду и ко мне бы!

Так нет, звёзд им было мало,
о счастье души кричали!
А где я его вам встречу?

Пишу стихи и перечу:
— Не в счастье вовсе отрада,
которая за оградой,
а где-то совсем близко, близко.
Зубы, смотри, не стискай.

 

 ----------------  Поп и поэтесса ----------------  


Я вчера подружилась с попом,
хороший такой поп, наш, деревенский,
шепелявит немного, и танец венский
он танцевать не умеет,
а что-то твердит о боге.

А я слушала и умилялась:
господи, какой же он милый,
и шепелявит немого.

«Здравствуйте, а я сахалинская недотрога:
стихи пишу и от местных их прячу —
в интернет кидаю.» Поп озадачен,
он стихов давно не читает,
лишь кадилом своим махает.

Господи, какой же он милый
этот поп деревенский,
и танец венский,
жаль, танцевать не умеет.

Он глаз лукавит, добреет
мир вокруг и деревня наша.
— Ты, батюшка, прав, я поэтесса ваша!

 

 ----------------  Разделили всё человечество ----------------  


А нам с вами делить больше нечего,
ведь разделили всё человечество
на четыре равные части.
 
Одна часть была безучастной,
вторая часть равнодушной,
третья вовсе бездушной,
а четвёртая никому не нужной.
 
Вот эту не нужную часть
и постигла злая участь.
К этой части относимся мы.
 
Бесполезно строить друг к другу мосты,
по ним уже ходят другие:
вроде бы неплохие,
но бездушные,
безучастные и равнодушные.
 
Их больше
и нервы у них потолще,
в общем, они красивее,
потому что мудрее:
никогда под пули не лезут.
Они никуда не исчезнут!
 
А нам с вами делить вовсе нечего,
ведь разделили всё человечество.
Хотя ... нетронутым оставили небо.
Вот до него и бегай!

 

 ----------------  Дальше неба нет в небо дверцы ----------------  

 

Пора покидать планету,
когда денег в кармане нету,
проблемы всю плешь проели
и жениться вы не успели.
 
Пора улетать куда-то,
если жизнь похожа на вату:
каждый день на работу,
а с работы домой неохота.
 
«Пора, пора!» Ай, лети уж!
Лети, потому что хуже,
хуже уже не будет.
И пусть тебя быстро забудет
родня, коллеги, начальство.
 
Прощаясь: «Прощайте, прощайте!» —
не махай. Мы тебе не помашем,
мы тихо в кровати ляжем,
а проснувшись, ещё кого-нибудь потеряем.
 
И вспоминая вас, не поминаем,
а представляя, не представляем,
как где-то там, на каком-то там небе
инопланетяне покидают планеты,
потому что они устали:
денег им недодали,
проблемы их шибко заели,
жениться они не успели,
потому что жизнь их, как вата,
и новая жизнь не зачата,
лишь старичьё доживает —
друг друга кряхтя ругает.
 
И некуда, некуда деться!
Дальше неба нет в небо дверцы,
дальше неба небес не бывает. 

Пусть каждый из нас доживает
какую-то жизнь распоследнюю:
богатую или бедную.
И улететь не мечтайте,
там всё тоже самое, знайте!

 

 ----------------  Улетала душа — метель просила ----------------  


Улетала душа, не просила хлеба,
улетала душа, просила снега,
снега просила лютого:
«Пусть мою душу укутает,
и забуду что было со мною,
с душою старою, не молодою.»
 
Это было. Так я умирала
и каждый раз возвращалась,
не потому что тянуло,
а просто добро уснуло,
уснуло оно навеки.
И глупые человеки
закидали добро самоварами,
телегами, тряпками: «Жалко ведь
добра, оно же такое —
руками его построишь,
а придёт время, разрушишь.
Что сидишь без дела? Покушай!»
 
Да ладно, сыта я, наверное,
самоварами, тряпками, хлебами,
грудами макулатуры 
и вредностями для фигуры.

* * *
Улетала душа, однако,
и не просила злата,
а просила метелью укутать,
чтоб уснуть хоть на минуту —
забыть одеяла да тряпки,
гвозди, войны, домашние тапки
и избавится от кошмара:
«Чтоб мне ни дали — всё мало!»
 
Это было, так я погибала,
и погибая, знала:
снова рожусь, буду думать
о еде, серебре... Засунуть
мне б это всё между рёбер,
гвоздями прибить, и чтобы
я навсегда забыла
в каком веке добро я любила?

 

 ----------------  Где ты молодость, честь и совесть ----------------  


Стар призывал млад к чести,
сам прожив жизнь бесчестно:
— Где ты молодость,
где ты честь, где ты совесть? —
бесконечно будут долдонить
прожившие жизнь не в чести, 
бессовестные старики.
 
Была молодость и уж нету,
совесть к ответу
устала всех призывать,
а на честь совсем наплевать!
 
Молодость, честь и совесть
в бою и в огню, вот повесть!
Ищите, свищите по свету
повесть заветную эту.
 
А пока молодость, совесть воюют,
честь с нами ещё поворкует:
«Честному жить не в чести,
пока гуляют полки
жуликов и воров!»
 
Обманываться ты готов,
старый-престарый старик,
что ж ты к морали приник,
когда тебе уже поздно
строить мосты к ярким звёздам.

 

 ----------------  Всё история моя ----------------  


Не смотрите, люди,
ничего не будет,
потому что мой отец
ненавидел этот свет:
реки, горы и моря —
всё история моя.
 
Не смотрите, люди,
мира вам не будет,
потому что мой отец
был и вовсе молодец —
не ходил за мной кругами,
говорил: «Да и бог с вами!»
 
Не смотрите, люди,
а то черти судят.

 

 ----------------  Как-то по доброму улыбаются ----------------  


Позапрошлые люди, 
никому от них горя не будет
и счастья не будет тоже,
и толку ничуть. Ну и что же.

Позапрошлые наши люди,
«жаря внуков на блюде»,
как-то по доброму улыбаются
и  жизнь вспоминая, не каются.

 

 ----------------  Если радость рекой льётся ----------------  


Никому не будет больно
в мягкой совести своей.
Отчего ж так сердцу вольно?
Надо сжать его скорей!

Не дышать — пускай не бьётся,
может, станет веселей.
Если радость рекой льётся,
значит, совести теплей.

 

 ----------------  Снисходительные боги ----------------  


Снисходительны сегодня были боги:
мир полюбив наш немного,
спуститься к нам не посмели,
а может, не захотели,
или как знать, побоялись.

И кому бы не улыбались
снисходительно сверху боги,
очень страшен им мир наш убогий.

 

 ----------------  Покупая на рынке семечки ----------------  


Невезучие мои соплеменники:
невезучие я и ты!
Покупая на рынке семечки,
заглядываем в штаны
продавцам, обещающим праздник,
сулящим рай на земле.

Смотри, очередной безобразник
уж загадил наши умы!

 

 ----------------  Честь, душа и тело ----------------  


Какая маленькая душа!
Такое огромное тело.
Пела душа, плыла...
Тело старело, скрипело.
Тело хотело есть,
ну а душа орала!

И если на свете есть честь,
то её тело попрало.

 

 ----------------  Что лучше ----------------  


Если ты в своей постели 
не проснулся утром рано,
а из облака седого
вниз на всё глядишь сердито,
то конечно ж, это лучше —
ничего уже не делать,
а как дураку, просторы
родные просто облетать.

 

 ----------------  Афоризмы ----------------  


* * *

Ах какие коварные боги
столпились у наших ворот:
смотрели, как мы плевались,
попадая друг другу в рот!


* * *

Так зачем же ты, воин привычки
полез тягаться со мной?
Ты не куришь, а я держу спички,
потому что ход теперь мой!


* * *

Ироничные сегодня были боги,
и прочтя истории уроки,
как решили, так и порешили:
"Люди, никогда мы не грешили!"


* * *

В старости душа готова собой гордиться,
да тело не даёт.


* * *

Если ты думаешь, что ничего не думаешь —
ты зря так думаешь.

Далее..

Жанр: Белый стих

от 14.01.2017 Рейтинг: 0

Маша в хрущёвскую оттепель

О том, как Маша замуж выходила

 

 

Собралась Маша замуж: прибралась, настирала, наготовила, села, сидит, ждёт мужа с работы... Тот не идёт. Входит мама: 
— Чего сидишь?
— Замуж собралась: прибралась, настирала, наготовила, сижу, жду мужа с работы... Не идёт!
— Долго же тебе сидеть придется!
— Чего так?
— А свадьба была?
— Не было.
— Надо свадьбу играть.
— Ведь постирала я все платья! — заплакала Маша, сидит, ревёт.
Входит папа: 
— Что за драка без войска?
—Замуж мы выходить собрались, а все платья перестираны, — вздохнула мама.
— Непорядок, — нахмурился папа, — платья через час просохнут, а где жениха живым брать будем?
— Папулечка, видно тебе придётся, — обрадовалась Мария, — больше некому!
— Оказывается ты, дочь, хочешь, чтоб я прямо сейчас с твоей матерью развёлся?
— Нет! — зарыдала девочка горько-горько.
— Дурочка моя! — отец взял малышку на руки. — Придётся тебе подождать ещё лет 16 или замуж идти за кота!
Взяла Маша кота на руки и пошла его наряжать. 
— А платья? 
— Да ну их, эти платья, просохнут!

 


Маша и дед Мороз

 

 

Собралась Маша в лес по грибы. Хорошо собралась: надела шапку ушанку, шубу, валенки на калошах, корзину взяла большую и пошла. Шла, шла да и заблудилась. Заблудилась, плачет! А вокруг ёлки, ели, снег и снежинки. Холодно! Вдруг, откуда ни возьмись, подходит к ней Дед Мороз и спрашивает: 
— Чего, красавица, плачешь?
— Заблудилась я, дедушка, а ведь дел то совсем ничего было: пошла в лес по грибы да по ягоды.
— Кто ж по грибы зимой ходит, дурочка?
Оглянулась Маша по сторонам, пожала плечами:
— Не знаю кто ходит, я, наверное.
— Ну и чего ты хочешь теперь: домой или грибов?
— И грибов, и ягод, а потом домой, я ведь девушка запасливая!
Вздохнул дед Мороз, развёл руками и исчез. И вдруг всё вокруг преобразилось: снега растаяли, дерева зазеленели, поляна травой проросла. А на полянке самовар стоит, боками глянцевыми блестит. Маша распарилась от жары, одёжу поскидывала, развеселилась, раздула самовар, села на травку, чай пьёт. А самовар весь баранками утыкан мягкими, поджаристыми. Хорошо стало Маше, тепло. Напилась она, наелась, встала, оглянулась: грибов вокруг полно, и красной ягодой мурава утыкана. Набрала Машенька полную корзину и того, и другого. 
Домой пошла, самовар подмышку прихватила, да и шубку с валенками не забыла. Идёт домой, песни поёт. Своя ноша не тянет. И тропинка как-то сразу нашлась. Вон он, дом родной! А дома люд больной: все ревут да плачут.
— Чего слёзы льёте? — спрашивает девонька родных.
Родня слёзы лить перестала, все кинулись масенькую обнимать, целовать, приговаривать:
— Донюшка наша миленькая, доченька наша любименькая, мы же тебя полгода назад схоронили, где ты была, ненаглядная наша?
— Да я, вроде, вчерась по грибы, по ягоды в лес пошла. Январь был, тринадцатое число.
— Ах ты, дурочка, кто ж в январе грибы, ягоды собирает? — мама и папа сказали.
Ну вот уже и стол накрыли, гостей созвали. Сели все чай пить из самовара нового, с баранками поджаристыми. А дедушка и бабушка у Маши совсем старенькие были, они и сами не знали чему больше радовались: внучке с войны вернувшейся или самовару новому, медному, блестящему.

 

 

О том, как дед Машу в лес увозил

 

 

Подросла Маша немножко, кушать стала больше среднего. Накладно это деду показалось. Одел он внучку, обул, на санки посадил и в лес повёз. Завёз дед Машу в глубокую чащу и так бросил. Хотел было к ёлочке привязать, да передумал, домой поехал.
Сидела Маша в санях, сидела, вся замёрзла. Хотела кричать, но некому — лес кругом. Вдруг выскакивает волчище и говорит: «Чего глаза пучишь, в брюхо хочешь?»
— Не хочу я в твоё брюхо, противный, отвези меня к папе с мамой!
«Я жрать хочу, а не в санях бегать. Застрелит меня твой батя, как пить дать, застрелит!»
— За дочь не застрелит, а накормит. Дурак ты, волк!
Волк подумал, подумал и как-то странно, но согласился: «Ну ладно, запрягай меня, дочь отцовская!» 
Накинула Маша на волчью шею верёвочку и поехали они. Даже дорогу не пришлось показывать, волчище сам её чуял. Доволок волк Машу до отеческого дома и сдал в руки отцу с матерью. Обрадовались родители, Машу обнимают. А батя как-то недобро на волка всё поглядывал, а потом как закричит: 
— Барбос, родной мой!
Волк и бросился на отца. Мать в крик! Глядь, а они не грызутся, а обнимаются. Волк то оказался старым дедовским псом Барбосом, которого наш дедуля лет десять назад в лес отвёз. Тоже, видимо, жрать просил.
На радостях решили больше никогда не пускать Машу и псину во двор к деду, а то ведь мало ли чего? Года длиннее — ум короче. А мама побежала на родительский двор проверять: не увёз ли дед в лес бабку? А то с него, дурака старого, станется!

 

 


О том, как Маша подросла и родному деду отомстила

 

 

Прошло два-три, а может и все пять лет. Выросла Маша большая-пребольшая, стала ни с того, ни с сего о прошлом задумываться. И поняла, что дед у неё — дерьмо и причём уже давно. Думала Маша, думала как же деду отомстить? И придумала. Вспомнила она самовар глянцевый, медный, дедом Морозом ей подаренный, на который дед с бабкой позарились и себе оттяпали.
«Пойду, верну свой самовар себе обратно! — решила Маша и пошла; идёт и думу думает: Самовар то я заберу, а как же бабушка? Она у меня хорошая, привыкла я у неё чай пить. Бывало, приду в гости, а бабуля на самовар сапог накинет, баранок, блинов на стол вывалит, у деда аж щёки отлетают!» 
Рассердилась Маша пуще прежнего: «Нет, пойду, заберу свой самовар. Хватит дедуле нахлебничать! А мне всё память какая-никакая от деда Мороза останется!»
И пошла, и забрала, а на бабушкины слёзы даже ни одним глазочком не взглянула! Гордая поставила самовар дома на стол и села чай пить.
Вскоре мать с работы пришла. Дюже ей вся эта история не понравилась, в крик кинулась, дочь внучкой дедовой обозвала, и добавила:
— Вся в деда пошла, забирай свой самовар и уходи к нему жить, глаза мои на тебя глядеть не хотят!
Села Маша на пол и рот раскрыла:
— Это я то, как дед?
— Бегом беги, а то отцу всё расскажу, он тебя выпорет, — утвердительно кивнула мать.
Подхватила Маша свое добро и недолго думая, к дедушкину дому помчалась. А пока мчалась, подумать кое о чём успела: «Снесу-ка я самовар деду Морозу, отдам ему это бесовское орудие да поругаю старого!»
Но тут деда родного встретила. Тот как увидел свой самовар не на месте стоящим, так на вой изошёл: 
— Пошто казённое имущество воруешь, окаянная! Говорил же, воровкой вырастет, так и вышло. А ну на сани садись, в лес повезу!
Оттолкнула Маша задумчиво деда с дороги, в избу вошла и к бабуле кинулась:
— Прости меня, родная моя! Тащи сапог, будем пить чай с баранками, вот... — и протягивает толстую связку баранок.
Бабка закряхтела, поплелась за сапогом и за ремнём, на всякий случай: 
— Эх, Маша, нехорошая ты у нас с дедом выросла!

 

 

Как Маша самовар разукрашивала

 

 

Так вот, коль Маша деда не убила, а самовар блестящий, медный, глянцевый бабушке вернула, так ей и скучно стало. Села, задумалась и говорит:
— Чего-то самовар у нас совсем неинтересный, может, раскрасим его нарядненько как-нибудь?
Деду эта затея подозрительной показалась:
— Возьмёшь, значит, самовар раскрасить, а сама его опять заныкаешь. Ищи-свищи потом тебя вместе с самоварищей!
Усмехнулась Маша как-то не по-доброму:
— Дедуля, так ведь, я хотела, чтобы ты самовар выкрасил, вроде и некому больше.
— Тятеньку своего попроси, а лучше маменьку, она на краски в детстве спорая была: бывало, задам ей задачку печь побелить, и пяти минут не пройдет, как её уже и след простыл, калитка только шуршит!
Выслушала Маша это, вздохнула:
— Нет, дедуля, видимо, тебе придётся самовар красить. Подожди, кисточки из дома принесу! — пустилась Маша бегом домой за кистями.
А на бегу, подумала: «Кисти есть, а краски самоварной нет!» 
Знала Маша, что акварельной краской самовары красить нельзя. / Ответь, почему? / 
Надо в магазин бежать. Прибежала Маша в магазин и спрашивает:
— Краски самоварные в наличии имеются?
— Нет таких красок в наличии! — хмыкнула продавщица.
— А где есть?
— В райцентре, наверное. 
Вот так! Ну, на этом дело не кончилось. Съездил батя в райцентр, купил красок нарядных, самых что ни на есть самоварных, и заставил деда самовар любимый раскрашивать. Дед самовар расписал, как смог. А что получилось, смотрите сами. Нашей родне очень нравится! Машка же по деревне пошла, подвиги самоварные себе приписывать стала да хвастаться. А мама вечером головой покачала и сказала:
— В нехорошую ты сторону, Мария, к самовару привязалась, вся в деда с бабкой пошла!
Дочь ртом, набитым баранками, что-то бурчала и пила чай из самовара цветастого, расписного, узорчатого. Дед аж горшок устал во двор выносить.

 

 

Маша влюбилась

 

 

Долго ли, коротко росла Маша, наконец, доросла до школы. И пошла в школу. Всё ей там нравилось: и шторы бархатные, и стены в плакатах, и парты свеженькой краской выкрашенные, и учительница нарядная. Даже сосед по парте Васька сильно Марии нашей понравился, хороший был мальчик — соседский, давно она его знала, да только рядом не сидела ни разу. А тут как уселась и всё! Влюбилась наша Маша, сильно влюбилась, да так влюбилась, что Васю в гости позвала к своим дедушке с бабушкой чай пить с самовара старого, любимого, разными красками разукрашенного, цветастого. А Вася взял и согласился погостить. Вот идут они с Машей по деревне, а слухи впереди самовара бегут: «Жених и невеста тили-тили тесто!» 
Но молодым плевать, они так друг другом увлеклись, что не слушая свиста малышни, до бабушкиного дома дошли. 
Бабуля руками всплеснула:
— Ба, Машуха, никак, жениха привела!
А Маша Васю уже в хату ведёт, самовар ставит, сапог на самовар вешает, угли раздувает (хозяюшкой себя показать хочет) и говорит строго:
— Дед, где баранки наши любимые?
Дед, глядя на такое дело, руками развёл:
— Ба, Машуха, чай, жениха привела? — и бегом в магазин поскакал, через пять минут вернулся с баранками. 
Зато продавщицы до самого закрытия будущую свадьбу обсуждали:
— Полезно, однако, в школу ходить, бабоньки!
Но нам все эти разговоры побоку! Мы чай пьём, баранками закусываем.
— Я решил, пойду космонавтом работать! — говорит Васька.
А Машка отвечает:
— Я вот думаю, надо в класс побольше цветочков принести, всё нарядней будет!
Так прошло часов пять или десять. Напились дети чаю, наелись. По домам пошли провожать друг друга туда-сюда, туда-сюда. А во дворе темно, прохладно. Ай и ладно!

 

 

Как Маша баянному делу училась

 

 

Маша росла девушкой деятельной, за все дела сразу хваталась, во всех кружках, секциях перебывала по месяцу, по два. Подходит она как-то к маме и говорит:
— Хочу я, мамулечка, баянному делу обучаться в клубе нашем у худ.рука Потапыча!
Мама поморщилась:
— Машуль, ты же ни в один кружок долго не ходила, а музыкалка ведь платная.
— Ну, мамулечка-красотулечка, я стараться буду и не брошу никогда-никогда, уж больно баян люб сердцу моему!
Усмехнулась мать на слова такие мудрёные да думать ушла. Думали они вместе с отцом недели две, наконец, придумали:
— Дадим дочке шанс!
И пошла Маша в клуб баянное дело изучать у деда Потапыча за отдельную плату, через кассу проведённую. Долго ли, коротко училась Маша, но выучила ноты, кнопочки на баяне запомнила, музицировать научилась совсем простенькую мелодию «Дождик». Но тут одна заковырка образовалась, оказалось, что у Маши нет музыкального слуха.
— Слух баяну не помеха! — сказал Потапыч, он как мог, старался, на пенсию не хотел.
Маша тоже старалась, ведь она слёзно обещала родителям музыкантшей стать.
Прошёл год. Выучила Маша композицию «Дождик» наизусть, без нотной тетради. Сыграла её парадно на сцене клуба перед дедом, бабушкой, матерью и отцом. После этого встала, положила баян на стул, откланялась низко и сказала:
— Спасибо вам, милые мои, за тепло, за заботу, за деньги заплаченные, но сил моих женских больше нет!
Усмехнулись родственнички на слова такие, заранее предполагаемые и зааплодировали. Потом дед поднялся на сцену, покрутил ус да и говорит: 
— Пойдем уж, внучка, к самовару любимому, чай пить.
Сдала семья баян худ.руку Потапычу на хранение пожизненное, старик даже не заплакал, лишь перекрестился, и попёрлась вся дружная, честная компания домой чаи гонять. Потапыча тоже позвали. Тот шёл и бурчал ласково:
— Не быть тебе, Маша, баянисткой, видимо, в космос полетишь, как Гагарин!
— У меня есть кому летать, — буркнула Маша, вспомнив Ваську своего и побежала жениха к чаю звать.
Ну на том и порешили.

 


Как Маша дружбу водила

 

 

Заскучала наша Машка на каникулах, надоело ей одной по деревне ходить да вечерами с самоваром своим возиться. Есть у неё дружок Васька. Но опять же, какой из него друг, когда любовь такая прёт?
«Нет, надо что-то в жизни менять!» — подумала Маша и пошла в калитку тёти Любы стучаться:
— Тёть Люб, выдавайте сюда вашу Светку, буду с ней дружить!
— Ну дружить так дружить, — выдала тётя Люба Марии свою Светку, плюнула в огород и пошла грядки полоть.
— Чего хотела? — спросила Светка.
— Да так, ничего, — ответила Машка. — Пойдём на речку, там пацаны рыбу удят.
— Ну пойдём! — обрадовалась Светка, ей в огороде сидеть надоело.
Пришли девушки к реке, а там и правда мальчишки мелочь всякую ловят: карпов да карасей. Но самое главное, среди этой оравы и наш Васятка стоял. Он как свою красавицу увидел, так вцепился в неё и стал рыбачить учить. Учил долго, до вечера. Светка поскучала, поскучала одна, плюнула в воду и домой пошла. А нашу Марию было кому до дома проводить да половину улова отдать.
На следующий день Маша опять до тёти Любы побежала и стала уже целенаправленно Светку кликать.
— Нет уж, дудки, иди сама к своему Ваське! — ответила Светка, развернулась и поплелась к матери в огород, огурцами хрустеть да из лейки их водищею заливать.
А когда Светка отходила от калитки, то какую-то нехорошую женскую зависть почувствовала Маша в этой уплывающей в огород спинище.
«Тебе показалось, дочка, — услышала Мария голос с неба. — Маленькие вы ещё обе!»
Ужинала Маша вечером дома одна и думала: «Так что это всё-таки было: детские обиды или женская зависть?»
Думала она, думала, пока у матери не спросила. Мамулька в ответ расхохоталась:
— А ты поди к нашему деду, обними свой самовар и жди, что тебе посудина медная расскажет!
Не обиделась на мать Маша. 
«А почему бы и нет?» — подумала, ведь она голос с неба уже слышала.
Закряхтела молодица, вылезла из-за стола и поперлась к деду, самовар обнимать да медную посудину слушать. Шесть часов вечера — чай не ночь.
«Иди, Маша, да не плюй на дорогу, не то лёгких путей тебе не видать!» — предостерег её голос с неба и умолк до поры до времени.

 


Как Маша на квас перешла

 

 

Маша и сама понимала, что ей давно пора слезть с самовара и присесть на что-нибудь другое. И Маша присела на квас! Квас у её бабушки и без того был вкусный. Но тут старая придумала модернизацию: повадилась корки чёрного хлеба в духовке обжаривать, от этого квас делался терпким, коричнево-чёрным, почти как тёмное пиво. Полюбился Машеньке этот квас, к взрослой жизни, видимо, готовилась; стала она его не только сама пить, но ещё и матери в огород носить, отцу в поле, деду в амбар, а бабушке в курятник. Всех замучило дитятко этим квасом! Из-за этого квас в кадушке быстро заканчивался, и бедной бабулечке приходилось настаивать новый.
А в перерывах между квасными делами, Машуха скучать и не думала. Ведь летом куда ни пойди, везде хорошо! Повадилась она с девочками на качелях кататься: кач-кач-кач... Весело. Девки орут! Пацаны в кустах прячется: смотрят у которой из «баб» платье выше задерётся, наверное, мужиками поскорей стать хотят.
Хороши каникулы в деревне летом! Можно до звёзд ночных гулять, о замужестве мечтать, да женихов делить до драки и дёрганья волос. Ведь каждая хочет замуж выйти непременно за такого, как Юрий Гагарин. Каждая, но не Маша! У нашей девушки уже свой будущий космонавт растёт — Васька. 
«Васька! — вспомнила Маша. — Как же так, я всех квасом напоила, окромя Васьки!»
Побежала она, набрала из кадки ядрёненького кваска и понесла его любимому. Принесла:
— На, Вася, пей!
Попил Василь и говорит:
— Мария, а может, лучше чайку? Самовар то у деда твоего поди поспел.
Вот так Маша с кваса и слезла. Вася помог, космонавт будущий всё-таки. Да не просто космонавт, а в самой лучшей стране, которую потом все ругали. 
«Плохо нам жилось, плохо!» — говорили.

 


Маша и родители

 

 

Не знала Маша почему ей так плохо живётся в Советском Союзе: деревня как деревня, лес как лес, поле как поле. Но её папа точно знал, что во всём виноват Хрущёв и его политика, направленная на маленькую папину зарплату добросовестного колхозного тракториста. Отец называл Хрущева клоуном, и Маше это почему-то очень нравилось:
— Хрущев клоун! 
Она очень любила клоунов. А мама вздыхала и говорила отцу:
— Тебя посадят.
Маша на это смеялась:
— Мамулечка, папка и так сидит на стуле!
— Не посадят, не тридцать седьмой! — кряхтел отец.
Однако же, на людях он никогда не называл Хрущёва клоуном. Впрочем, Маша никогда не забивала голову большой политикой, она коровок любила и молочко. Прибежит бывало к Маме на ферму, погладит бурёнок, попрыгает по бидонам, напьется парного и бегом к деду с бабкой. А с собой бутыль молока несёт. С чаем вкусно! А в хате самовар любимый ждет, жаром дышит: «Хочу чай с молоком, хочу чай с молоком.»
Машины родители, тоже плохо живущие в СССР, также любили чаи гонять. Дома самовар стоял не такой красивый, как у деда, но кипяток в нём был такой же. Вот сядут мать с отцом у своего самовара, чаю надуются и спорят: до революции лучше жилось или сейчас? Мама любила рассказывать, что её семья зажиточно жила, и если б не семнадцатый год, то они сейчас жили бы богаче.
— Наша фамилия — это не твой босяцкий род! — ухмылялась мать на отца.
Тот пыхтел, как чайник:
— Да что ты знаешь! Когда моего деда раскулачивали, вся деревня рыдала.
«Это батя от зависти так говорит», — вздыхала Маша по-взрослому и шла спать.
Впрочем, такие разговоры дальше хаты не ходили, и дочь не знала почему. Мария весело жила, она была уверена: папка с мамкой, конечно, немножко ку-ку, а у неё самой — самое счастливое советское детство на свете!

Далее..

Жанр: Байка

от 6.01.2017 Рейтинг: 0

Горемычная я

 ------------ Инна и её раны ------------ 


Зализывала Инна раны
каким-то образом странным:
то пила, то ела,
то в окно пустое глядела.
 
А жизнь как-то не торопилась
отвечать на «Ты б отпустила!»
и не мучила ежедневно
своим временем верным.
 
Ведь лет было — середина.
Инна у неба просила:
нет и не смерти даже,
а чтоб старость была покраше.
 
Но с чего бы ей быть покраше,
когда юность босая машет,
а невесёлая зрелость
кивает на дом, там серость
и полный таз мыла:
«Ты не все углы перемыла!»
 
И этот круг бесконечный
раны её не залечит,
боли её не залижет.
Огонь в печурке всё ближе.
 
Кушай, Инна и пей,
нет судьбы добрей,
чем твоя одинокая,
такая, как яма, глубокая!

 

 ------------ Мальчики, которых не забуду ------------ 

 

Эти мальчики, смотрящие устало
на мои молчащие уста.
Я сегодня что-то не сказала?
Я наверно, просто молода!

Эти мальчики, смотрящие устало
на неповторимое чело.
Я всегда глядела, вроде, прямо.
А намедни просто понесло!

Эти мальчики. Нет, вас я не забуду!
Каждого в уме переберу.
И назло судьбе сильнее буду,
потому что мимо них пройду.

 

 ------------ То что я икона, не сознаюсь ------------ 

 

На меня, как на икону, не смотри.
У иконы много плесени внутри,
на иконе много гала-волокна.
Я такою никогда и не была.
 
Я такою (пыль сдувать) не стала,
прожила биллион лет — устала.
Вот, уставшая живу ... нет, прорицаю:
что нас в будущем всех ждёт — не знаю.
 
Не смотри ты на меня, как на икону.
Я в мужской любви совсем не тону`,
не тону в руках, в губах — не надо.
Я и так сама себе — прохлада.
 
Прохлаждаюсь я голодная и злая,
всех бы на пути перекусала!
А на самом деле, улыбаюсь.
То что я икона, не сознаюсь.
 
Не сознаюсь я, что пыль с меня не сдули,
гала-волокно не натянули,
как простые нервные волокна.
Я устала, взгляд мой — поволока.

 

 ------------ Мои стихи и непродажные коровы ------------ 

 

На бумажные мосты
понавесили хвосты
непродажные коровы:
Сидоровы, Ивановы,
Петровы, Водкины, Зубковы.
 
Из-за этих то хвостов
треснул остов у мостов:
подкосились мосты,
и бумажные листы
полетели по ветру!
 
А через пару километров
камнем на воду упали
да плотинищею стали,
и стоит плотина та
непреклонна, как сама
природа!

И не было урода,
проходящего мимо,
не плюнувшего в плотину.
 
Вот сижу оплёвана,
нервная, не сломлена.
Хоть ложись, помирай
да коров хвосты считай:
Сидоровы, Ивановы,
Петровы, Водкины, Зубковы.
 
И хочется крикнуть в воздух:
— За что же меня этот остров
так не уважает:
стихи мои не читает?

 

 ------------ Плач девы красной ------------ 

 

«Что, дева красная, плачешь?»

— Злые недруги надругались.
Злые недруги надругались,
они со мной целовались.
Они со мной целовались,
а я была безучастная,
у меня ведь горе ненастное.
Горе такое большое,
всеобщее горе, людское:
то мор, то голод, то дети
не слушаются. И плети
даже не помогают.
Уж которые розги ломают
об граждан приставы эти!
А мы всё бродим, как йети,
и песни поём дурные.

«А недруги то холостые,
те, которые целовались?»

— Я с ними больше не знаюсь,
я им ничуть не верю.
Я открываю двери,
а там писем целая куча.
Как рассказать получше?
Каждый в тех письмах хочет
в ответ получить мой почерк
с коротким ответом «да».
Говорю себе: никогда
не пойду за недругов замуж!
Потому как в пропасти канут
все земные народы —
таков вердикт у природы!
И не надо меня жалеть,
на Луну хочу улететь.
Ходят слухи, там дети послушны
и приставы бродят ненужны.
А природа, так та — королева,
лунных жителей пожалела
и ни топит, ни мочит, ни жжёт,
а лелеет и бережёт!

«Ты б замуж пошла за меня?»

— А ты кто таков? Ну да.
«Беги тогда, девка, за мамкой,
пусть та приготовит санки.
Увезу я тебя на Чукотку.
А родителям вышлем фотку:
ваша дочь, куча внуков, хибара.
Чего ж ты хотела, родная?»

— Ой, ничего не хотела.
Это мамка кричит: «Перезрела!»
Увези меня, милый, отсюда,
клянусь, про Луну я забуду.
Приставы есть там?

«А как же!
У каждого галстук наглажен,
и ждут от тебя письма
с коротким ответом «да»!»

 

 ------------ То грязь на дворе, то простуда ------------ 

 


Когда ты одна, 
а твоя квартира, как клетка,
то выйди на улицу, там ворон на ветке
в чёрный цвет разукрашен.
Нет, снаружи мир не менее страшен:
там на ветке синице
никак не сидится,
журавлю не летается,
убийцам не кается;
прошлое с будущим перемешалось,
настоящее не отзывалось,
а вокруг тишина. 

Ты искала себя сама,
не находила.
В саму себя уходила,
зачем-то рыдала.
Чего тебе было мало?
Что пропало, то и пропало —
не подберёшь, не склеишь,
дыханьем не отогреешь. 

Вот и ходи теперь с богом
всё одним и тем же порогом.
Ключ у тебя с собой,
им свою дверь закрой,
и дома сиди очень тихо:
не пролетит ли лихо,
ворон ли не прокарчет,
дитя ли где не заплачет?

Тебе нет до этого дела,
ты наружу выйти не захотела,
тебе мир за дверью так страшен,
в черно-белый цвет перекрашен. 

Но выходить когда-нибудь, да придётся:
шаг-другой и нога разойдётся,
размашутся руки,
от величайшей скуки
раскричится голова,
и пошла, пошла, пошла
на «Вы» одна-одинёшенька! 

* * *
Какая ж дева у нас хорошенькая
в пустой квартире томится.
Спи родная, пусть тебе снится
море, берег да оберег —
твой родной человек
и с ним любовь или дружба
(если он тебе нужен).

Что ж, выбор за ней иль за вами,
а я подожду, когда свалит
цвет черно-белый отсюда.
То грязь на дворе, то простуда.

 


 ------------ Десять тысяч некрасавцев ------------ 

 

Ой да на нашу раскрасавицу
10 тысяч некрасавцев найдется:
«Мы тебя не сделаем счастливой,
мы тебя не сделаем любимой,
а ежели чего, с тебя же спросим:
почему таки мы нехороши,
почему живем мы небогато,
и пошто у нас кривые хаты,
в рукомойниках вода зачем застыла?
Как же так, царя ты не побила,
и весь мир не превратила в остров,
на котором жить было бы просто!»

Я думала, гадала, сомневалась,
с некрасавцами своими соглашалась,
ну а согласившись, заболела,
заболев, плохую песню спела:
как жила я вовсе небогато,
не имея ни двора, ни хаты.
Кошка воду выпила с корыта. 

Вот, сижу больная, неумыта,
а до царской доли не допрыгнуть,
остаётся лишь к забору липнуть
у себя на острове дремучем,
проволокой окутанным колючей.

Отвернулись 10 тысяч некрасавцев:
«Ладно, мы пошли, одна справляйся,
тебе не привыкать ... ну, поправляйся!»

Мне не привыкать, я поправляюсь
и на острове своем одна справляюсь:
я медведям плакаться устала.
Села, встала, села, встала, села, встала
и пошла по замкнутому кругу —
ни невеста, ни жена и ни подруга.

 

 ------------ Песня плакательная про Любашу ------------ 

 

Как играла на дудочке
наша девочка Любочка,
наша девочка Любочка
играла на дудочке,
а за девочкой Любочкой
журавли да цапли,
и росинки капали.
 
«День, день, дребедень, —
пела, пела дудочка
в руках, губах у Людочки. —
Дзень, дзень!» 
Через пень,
через пень и кочку.
 
— Ах ты, наша дочка,
куда ж ты побежала,
куда, куда позвала
журавлей да цапель?
 
— Я, отец, на паперть,
я, маманька, в монастырь,
мне бел свет уже не мил!
 
Пойдёт Люба умирать, умирать,
позабыв отца и мать,
а за нею журавли, журавли
всё: «Курлы, курлы, курлы.»
 
А за нею цапли:
«Не хотим на паперть,
не хотим в монастырь,
Люба, Люба, не ходи!»
 
Люба, Люба, Любушка
девушка голубушка,
брось проклятую дуду,
а то я с тобой пойду
в монастырь, на паперть.
 
Будет папа плакать,
начнёт мать по мне рыдать,
завалившись на кровать.

* * *
Не ходите вы туды,
куды богу нет пути,
куда нету ходу
даже пешеходу,
пешеходу смелому,
судьбу который делает
само-само-самостоятельно!
 
Какая у нас плакательная
песня получается.
 
Терпение кончается
у нашего народа:
«Иди за пешехода
ты, Любаша, замуж —
тридцать лет, пора уж!»

 

 ------------ Я одна с кошкой и чаем ------------ 

 

А дома одной 
хоть волком вой!
Кабы не дела,
сошла б с ума.
 
Вот день прошёл, другой проходит,
ко мне никто не приходит,
щи, СМИ и кошка.
Повышиваю немножко:
в паутине всемирной запутаюсь —
от своих плейлисточков мучаюсь.
 
Вот и третий день прошёл,
никто в гости не пришёл,
телевизор, fасеbооk:
друг, друг, друг, друг —
у меня друзей
да с разных волостей!
 
Рада я друзьям, как дура!
Толстеет сидячи фигура,
жирнеет кошка.
Чай попью совсем немножко:
литр, два, три...
Женихи не подходи!

 

 ------------ Плакала девушка ------------ 

 

Плакала девушка горькими слезами:
мокрыми глазами, белыми словами
горю не поможешь, прошлое не сложишь:
«Ты меня не бросишь, ты меня не кинешь?»
 
Он уйдёт, не спросит, не кивнёт, не обнимет.
В его чёрную спину камень ты не кинешь:
«Ты меня не обманешь?»
 
Он тебя не обманет,
всё как было оставит:
все твои девичьи слёзы
под ноженьки себе бросит —
перешагнёт, растопчет.
Он ничего не хочет.
 
Плакала девушка горькими слезами,
белыми губами шептала:
«Как больно, будто мама
в детстве побила.»

— А мать тебя также любила?

 

 ------------ Хоронить или любить ------------ 

 

Не спешите меня хоронить:
положите на скатерть белую,
и не надо по мне скулить —
я для вас ничего не сделала.
 
Плачь, не плачь — не вырастут розы,
от рыданий завянет цвет.
Некрасиво мёртвую спрашивать:
«Любила кого или нет?»
 
Не люблю, не люблю, не любила,
только косами травы косила,
косищами травы косила,
никого о том не спросила.
 
Петлю скрутила, лежу,
никем из мужчин не спрошенная,
не встану теперь, не пойду —
я трава зелёная, скошенная.
 
Я бы так век лежала,
но собака мимо бежала,
мимо бежала да разбудила.
И во мне невиданна сила
(не снаружи) внутри раскрылась.
Люди добрые, я влюбилась!
 
А в кого и сама не знаю,
но по нему скучаю.
Встану, пойду с косою
по деревне, все двери открою
и найду его, хоть за печкой.
 
Сяду с ним на крылечко,
ни о чем он меня не спросит,
лишь косу стальную забросит
подальше куда-то, куда-то.
Я живая, я не виновата!

 

 ------------ Когда ветер на свете кончается ------------ 

 

Я на лодочке вдаль уплывала,
уплывала я вдаль и не знала,
что кончается ветер,
кончается ветер
на всём белом свете.
 
А когда ветер кончается,
никто на пути не встречается,
никто на пути и не встретится,
ведь лодка больше не вертится,
не вертится моя лодочка,
стоит, никуда не торопится.
 
А как стоя стоять устанет,
так потонет. Никто не узнает,
что плыла я по морю синему,
по попутному ветру сильному.
 
Но ветер на свете кончается.
Недолго осталось маяться,
недолго осталось мучиться.
 
Безветрие — не попутчица,
безветрие — бесприданница.
Вы не знали, а я изгнанница.

 

 ------------ Полетела б я душой до того света ------------ 

 

Заболела я душой, захворала:
не пила, не ела, не писала,
а пошла гулять по белу свету:
где добро живёт, а где и нету.
 
Заглядывала я в больные души,
нашептала слов в чужие уши;
в оголтелые глаза глядела,
ничегошеньки я в них не разглядела:
кому рубль, кому два, а кому надо
дом, дворец и сад с златой оградой.
 
Посмотрела, плюнула на это дело
и на родину родную полетела.
А на родине лебёдушки да утки,
серые дома и проститутки.
 
Разболелась телом, расхворалась:
о несбыточном каком-то размечталась:
полетела б я душой до того света,
но писала письма. Жду ответа.

 

 ------------ Горю, горю, догораю ------------ 

 

Говорило нам ярило:
«Не болтайте языком!»
Говорило мне ярило:
«Тебя запросто сожжём!» 
На ярило ведь не накинешь узду.
Я сижу в сторонке и жду.

А дорогое ярило
меня вечным огнём накрыло:
«Гори, гори ярко, 
моя ты Худоярка,
гори, гори страстно,
ведь лик твой распрекрасный
вовсе и не на беду
с собою в вечность унесу!»
 
Горю, горю, догораю,
и свято ведь знаю:
я одна была такая
с рожденья, что ли, неземная.

 

 ------------ Не давалось мне счастье ------------ 

 

Мне никак не давалось счастье,
я искала его, но «здрасьте»
говорили какие-то люди.
Мы этих людей забудем
и выстроим новое племя!
 
Я искала и бремя,
но никому нет дела 
умерла я или сгорела.
А я в поиске билась:
на небе я или влюбилась?

«На небе, на небе счастье!»
Я и туда со стихами. Здрасьте!

 


 ------------ Поиски моей жизни ------------ 

 

Кто с ней был? Только море.
Кто с ней спал? Только лес,
да мистер Твистер, который
в старую книжку полез.
 
Мистер Твистер наденет
на бумагу перо
и сто точек наметит:
«………. Это её ремесло —
водить пером по бумаге,
расставляя на место слова.
И кто бы её не гладил,
у ней болит голова.»
 
Кто с ней был? Только море.
Кто с ней спал? Только лес.
Шли поиски моей жизни.
Ты ищи! Я пишу полонез.

 

 ------------ У меня умерла кошка ------------ 

 

Я скоро, конечно, стукну 
по столу кулаком.
Всё что было со мною — 
это лишь сон дурной.
 
Даже если любимая кошка 
сегодня уже мертва,
я промолчу об этом, 
потому что мои дела
никого не волнуют, 
даже природу саму.
Спи моя кошка спокойно, 
скоро и я усну.
 
Зачем мне рождение это 
дало грудастую жизнь?
Некому грудь мою трогать, 
и ты к ней не подходи!
Не подходи, я сегодня 
очень серьёзно больна.
Боль от тебя. Боль от кошки. 
Боль стучит кулаком. Не ушла.

 

 ------------ Жизнь на планете кипела ------------ 

 

Странное было дело —
жизнь на планете кипела,
кипела и не сдавалась.
 
Я в электричке мчалась
и думала: «Странное дело —
жизнь на планете кипела.
И кому это нужно,
чтобы мы жили дружно
и никогда не болели?
(в вагоне народную пели) 
Да, странное было дело,
я никуда не успела,
а может быть, не хотела.»
 
Так думала я, засыпая,
и век шёл какой — не знала.

Далее..

Жанр: Любовная лирика

от 29.12.2016 Рейтинг: 1

История наша

 ------------ Левый из Петрограда ------------ 

 

«Она что, на смерть нарывается?»
— Да, да, смертью всё и кончается,
всё заканчивается тризной,
когда нет уже веры в отчизну,
а наши большие медали
мы глупым врагам раздавали.
 
Нет, жизни такой мне не надо!
Эй, левый из Петрограда,
ты правого, что ли, обидел —
нож из кармана выудил...
 
Я всё это проходила,
всё это было, было
и повторяется вновь.
 
И ещё сто раз повторится.
Ты забыл, мир в Мир не влюбился,
Миру мир не нужен, однако.
 
Прощай, мой воин, ты в драке
погибнешь. Я старой стану,
кости твои достану
и напишу как было:
ты победил его —
правого из Петербурга.

* * *
Внучка кушает булку,
хлеба на полях сжигают,
зачем-то все едут в Израиль.

 


 ------------ Мы больше не будем ждать ------------ 

 

Нет, ты больше не будешь
ждать уже ничего,
эти порталы-порты
связь времён, вот и всё.
 
В стране каучуковой воли,
в стране бумеранго-грёз
не было лучшей доли,
как осколки копить из слёз.
 
Душа зачем-то держалась,
за что-то цеплялась трава.
Если ты не взорвалась,
значит, сегодня жива.

* * *
Может быть и недолго
нам всем тут осталось жить,
но мы собираем осколки
для того чтобы ими бить!
 
Нет, мы больше не будем
ждать уже ничего.
Зачем-то твердим: «Не забудем!» —
это все, что осталось нам. Всё.

* * *
А небо сыпет «подарки»
градом из взрывов и пуль,
мы кровью пишем ремарки:
«Сегодня я умер. Уснул.»

 


 ------------ Река времени ------------ 

 

Река Времени — это реченька.
Я плясала для вас от печеньки:
от порога от самого дивного,
пела песни былинные.
 
Сказками дело не кончилось,
стихами писалось, строчилось.
Наложила на себя я, навесила
большую, большую ответственность.
 
Пройтись — никого не обидеть,
накормить, напоить и ответить
за все грехи ваши тяжкие,
маленькие бедняжки вы!
Всё воюете и дерётесь,
матерей да с детями жрёте.
 
Ни добра в вас, ни милосердия.
И совесть висит на вертеле
в пустынной, печальной местности.
Да за что ж я несу ответственность?
 
Брошу я род людской, кину
и далече куда-нибудь двину —
на святую звезду Андромеду.
 
Я на той планете поеду,
поплыву по Времени-реченьке
и у них запляшу от печеньки:
от порога самого дивного,
путь проложу былинами
для людей в тех краях живущих —
воюющих, жрущих и пьющих.

 


 ------------ Книга каменных веков ------------ 

 

Я напишу вам книгу каменных веков,
в ней мало кто будет жить без оков,
в ней день на день ложится.
Кто спит, тому ничего не снится;
кто не спит, тот в оковы влезает.
В этой книге даже господь страдает.
 
Жалость помноженная на участие —
вот те маленькое твоё счастье
(пей его воду —
нет в ней броду).
 
Нет у воды берегов!
В книге моей лишь моря без оков,
без берегов. Без лесов леса.
И длинные, длинные волоса
у царицы Печали.
 
Её грустить отучали,
а она всё плакала с неба.
И кто бы где не был,
его накрывали её дожди:
«Дождись, дождись
равенства, братства!»
 
— Мы в рабстве! —
кричали граждане в небо.
В ответ доносилось: «Небыль.»
И века
каменьями ложились пока.
 
Каменные, каменные века.
И длинные, длинные волоса.
Вот и вся книга,
она не длинна, она дика.

 


 ------------ Прошлое прощается ------------ 

 

Прошлое как-то странно с нами прощается:
то навсегда забывается,
то опять возвращается.
Нам от этого лишь икается,
мерещится, кажется, кается.
 
А когда каяться надоедает,
то снова прошлое забывает
неприхотливый народ
и войной друг на друга идёт.
 
Мимо памяти проходят события:
дурно пахнут они, не глядите!
Не глядите, вы там не найдёте
того, что с собой унесёте
в далёкое далеко далёко.
 
Боком выходят, боком
прошлых лет междометия.
Столетия проходят, столетия,
столетия плавятся, как металл.
Я за них не отдам
ничего, что мне бы хотелось.
 
Вот так потихонечку пелось
прошлое, с нами прощаясь,
то уходя, то опять возвращаясь.
 
Я гляжу в далёкие дали:
вы прошлое не встречали?
«Нет,» — шепчет ветер.
— Нет! — говорят дети.
«Нет,» — океан Эльзы бормочет.
 
Никто прошлого возвращения не хочет.
И тебе о нём думать не надо.
Бери-ка, дружок, прохладу
и кидай её в море!
 
Видишь сколько в нём горя:
корабли, корабли и кости.
Из костей ты выстроишь мостик,
и мы по нему пройдём,
что-нибудь да найдём.
 
Ведь в черепушке каждой две повести:
одна плохая, другая на совести
не людей, а слова простого «прошлое» —
звук пустой, а как печально всё сложено.

 


 ------------ А нас всё вроде бы и устраивает ------------ 

 

«Поздно, — сказала ворона. —
Поздно писать повестя,
сегодня мы церкви сжигаем,
а завтра взорвём города!»

Но и у пепелища найдётся
какой-нибудь да дурак,
напишет дивную повесть,
как где-то живут не так!

Поздно, ворона, каркать,
поздно — уже горят.

А повести тоже пишут
о том, что везде не так:
не так, как нам бы хотелось,
не так, как нам бы жилось.

А если тебе всё приелось,
то каркай — дело твоё.

 


 ------------ А меня всё вроде бы и устраивает ------------ 

 

«Поздно, — сказала ворона. —
Поздно писать стихи,
сегодня мы книги сжигаем,
а завтра взорвём мосты!»
 
Но и у пепелища найдётся
дура, вроде меня,
напишет свою поэму
о том, как светла Звезда!
 
Поздно, ворона, каркать,
поздно — земля в дыму.
Я, видишь, устала чёркать
на ветке поэму свою.
 
О том, как всё, вроде, гладко,
о том, как жизнь хороша,
да как у судеб закладки
рвём и рвём не спеша.
 
А если тебе, ворона,
приелась такая жизнь,
закрой уши, не слушай звона.
Я каркаю! Ты пиши.

 


 ------------ Снова я воин света ------------ 

 

Если есть на свете
воины света,
то обязательно где-то
ходят воины тьмы.
 
И где бы они ни ходили,
их воины света ловили,
ловили и ставили к стенке:
«Где те большие застенки,
где томятся воины света?
Ответите вы и за это!»
 
А воины тьмы молчали,
видимо, заскучали
и от скуки плевались только.
 
Но воинам света не больно.
На то они и воины света,
чтоб ловить летающих где-то
воинов тьмы.

«Что сидишь, поэтесса, пошли
не в кулачном бою махаться,
а в бой великий ввязаться:
в эти новые, новые войны,
от которых тебе не больно,
не больно уже никогда —
такая твоя «звезда»!»
 
И я шла в бои те и билась:
сама с собой материлась,
сама себе письма писала,
сама себе задавала
больные, больные вопросы.
 
Может, всё это бросить,
плюнуть на жизнь и двинуть
туда, где не смогут вынуть
душу мою из тела —
на звезду Андромеду хотела.
 
Ведь зачем мне, воину света,
разговаривать с воином тьмы?
Говорю, говорю... Нет ответа.
Да пропадом пропади!
 
Пропадом я пропадала,
да и пропала б совсем.
Но много прошло или мало,
и вот я пишу за всех.
 
Снова я воин света,
ищущий воинов тьмы,
и если есть они где-то,
то должны за мною прийти,
чтобы к стенке меня поставить
и душу вынуть опять.
 
Кто-то должен это исправить!
Не хочу об этом писать.

 


 ------------ Дули мы детям в спины ------------ 

 

Белые бедуины,
чёрные города,
дули мы детям в спины,
казалось бы, навсегда.
 
Песок уходил в воду,
мозоля злые глаза.
Дети по переходу
шли в чужие края.
 
Молча солнце смотрело,
лукавя хитрый свой глаз,
чего-то оно не успело,
но это уже не про нас.
 
Ловко или неловко
в усталые души смотреть.
Дети шли. Мы смотрели.
Им и это терпеть.
 
Белые пароходы
мелькали где-то вдали,
дети шептали: «Уроды!»
Куда, куда ж они шли?
 
Памятники Вселенной —
детские эти следы.
Мы их сотрём, несомненно,
куда б они ни вели.

* * *
Намеренно или просто,
просто текли года.
Тебя, малыш, тянет к звёздам?
Значит, лети туда!

 


 ------------ Не было у них воинов ------------ 

 

Началось всё с Египта.
Не было у них воинов,
не было ничего,
были мужчины из племени
и женщины Вам-чего.
 
Не было у них воинов,
не было ничего,
и поэтому прибывшим воинам
сказали они: «Вам чего?»
 
Не было у них воинов,
не было ничего,
убили их всех те воины.
Пять тысяч веков прошло.
 
И теперь уже наши воины,
крепко держащие сталь,
вспоминают прошлых Не-воинов:
«Были Не-воины. Жаль.»

* * *
И если ты нынче не воин,
ты точно будешь убит.
Времена наступают тяжёлые.
Вспомни тех, кто забыт.

 


 ------------ Спи, тебя найдут, себя прославят ------------ 

 

Снилось мне, что родилась я на новой планете:
там были герои, рыцари, плакали дети.
Там реки чисты, озёра белы и лужи крови,
бесконечные войны и горы,
голуби, куры, мясо.
Планета Землёй звалась.
 
Я проснулась от страха.
«Не бойся, деваха,
завтра снова в полёт
в бесконечные дебри.
И покой тебе обеспечен:
серый волк возле дома рыщет,
полиция тебя ищет,
медведи в двери ломятся!
Спи, нечему больше меняться.»
 
На этой и той планете
грустные, грустные дети
пускают кораблики в лужах кровавых.
Спи, они сами себя прославят.

 


 ------------ Я его у зла не украла ------------ 

 

Исторически так сложилось:
я влюбилась, влюбилась, влюбилась
в старого деда больного.

Он мне: «Ты к смерти готова?»
Я ему отвечаю:
— Пока жива и стираю
с совести тёмные пятна:
боль, зло, фашистские латки.
Но они никак не стираются.
Видно, время с нами прощается.
Ты там сильно устал или хочешь
на меня взглянуть? Ну как хочешь.
 
Он опять мне: «Дура дурная,
спину крутит? Ходи больная.
Ни письма от тебя, ни строчки.»
 
Говорю я: — Строчек не хочет
наша история злая.
Знаешь, она хромая
и горбатая даже.
Мы улетим однажды
в мир свой светлый.
 
«В поганый!» 
— Ладно, туда. А правый
тот, кто смеётся после.
У меня к тебе есть вопросы:
ты правда веришь в победу?
 
«А ты?»
— Я к тебе приеду
когда-нибудь, очень скоро. 
«Победа будет!» 
— Да, это здорово.
 
На этом история пала:
я его у зла не украла!

 


 ------------ Песочное мыло и сладкая сажа ------------ 

 

Мы те века ещё знали,
когда сидя на восточном базаре,
торговали мылом песочным —
торг шёл восточный.
 
Мылом песочным мы торговали,
и когда мылились им, знали:
грязь уйдёт, песок в воду канет,
а время нас всё равно обманет!
 
Вот так и текла неспешно
жизнь у турецкого побережья:
песочные часы, песочное мыло
и гарем у султана самый красивый.
 
Но мы в гаремах тех не бывали,
мы мылом песочным лишь торговали,
торговали мылом, на базаре сидели
и загадочно вдаль глядели.
 
Там, из-за синего океана
поднималось из под тумана
облако-рай,
а в нём караван-сарай
на верблюдах несёт поклажу —
сладкую, сладкую сажу.
 
Куда уж до неё мылу нашему из песка!
Ведь сладкая сажа — мечта.

 


 ------------ Неистория ------------ 

 

Я историкам писала:
не история нас не прощала,
не история загубила
на корню всю человечинку,
не история во зле тут подмечена.
 
Не история от края до края
чувство гордости у всех украла,
не история летит, куролесит,
не история по войнам и по мессам!
 
Не история — теория. А что же?
Не история, а то что много строже,
много строже, много гаже, много злее.
 
Неистория — она всех веселее,
неистория весёлая такая,
что такое грусть печаль не знает.
Неисторики лепили эти тропы,
неисторики, а мы у них — холопы.

 


 ------------ Сказки и история наша ------------ 

 

Сказка ложилась на сказку.
Какие-то злые присказки
вокруг сказок кружились,
в сказки они не сложились,
они сложились в рассказы —
сказочные пересказы.
 
Ты их понимай как хочешь,
но историю не переложишь:
в истории всё как-то серо,
лишь на подвиги смело
рыцари в бой пускались!
Рыцари не сдавались
и кусали народ голодный:
конный и пешеходный.

* * *
«Не проходите мимо,
мы разыгрываем пантомиму,
как шут отравил царя!»
Вот и история вся.
 
А сказки кружились, сказки
строили детям глазки.
К сказкам мы их приучили,
на сказках и сами учились.
 
Сказки — дело хорошее,
в них простая история, сложная,
лишь бы заканчивалась чудесно!
 
Зайцы, русалки, принцессы,
чудовища и драконы.
Читай, подрастай, мой воин,
чтоб победить царя.
Вот и история вся.

 


 ------------ Я там, где бой идёт ------------ 

 

Не смотри ты на меня, как на историю,
я глаза закрою, акваторию
нарисую на прибрежной полосе,
в свою душу не пущу, иди ко мне!
 
Не ходи ко мне, не слышь меня,
услышь меня, я скорбь твоя
я боль веков,
месть городов!
 
Не люби меня, я не твоя,
люби меня,
я мамина и папина.
Никому не скажу, как тратила
свои века на пустоту.
Считай года, а я не тут.
 
Тут кругом города,
а мои глаза
в древней Руси
где калачи,
где труд и пот,
где бой идёт!

 


 ------------ Нет к Истории вопросов ------------ 

 

Я историю писала,
говорила: «Всех люблю!»
Я историю писала
чёрным мелом на полу.
 
Ах, какая история получалась:
в ней добро совсем не встречалось,
там, хорошо или плохо,
но каждый из нас прохлопал
в её движущей силе участие.
 
«Непричастие, непричастие!» —
гудит история паровозом,
и нет у людей к ней вопросов.

 


 ------------ Печали ------------ 

 

Не было на земле Печалей.
Налетели вдруг, раскричались,
раскричались аж свет затмили!

И если б их не убили
совсем другие Печали,
мы б до сих пор скучали.

 


 ------------ Дата рождения — дата смерти ------------ 

 

Добро со злом поспорили:
кому писать историю?

История была написана
красивыми сивыми числами:
«Дата рождения — дата смерти».
И вы в историю эту поверьте.

 

 ------------ Афоризмы ------------ 


* * *

Разбросалось счастье золотое,
по копейкам собирая серебро.
Если ты не знаешь сколько в мире горя,
то оно найдёт тебя само.


* * *

Сидит и долбит мой тролль маляву...
— Да я плохая!
Ведь это я придумала войны,
от которых людям так больно!


* * *

Придумала природа уродов.
Да не просто уродов,
у них ведь и мысли в голове рождаются!


* * *

Патамушта это важно 
не поддаться светлой буре! 
Но не в бой ввязаться смелый, 
а остаться в стороне.


* * *

На улице была осень.
И за это с природы спросим:
«Почему на дворе не лето?» —
ответит она и за это.


* * *

Никуда не денется
природа сама: 
раздвинется и разденется —
это закон бытия.


* * *

Вот и бегай теперь — ищи
бел свет, добрую зиму...
А я в мир ваш камень кину!


* * *

Всё проверено — зла немерено.


* * *

Танцуй да пой,
пока твой друг Армагеддон.

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 25.12.2016 Рейтинг: 2

Наше будущее

 ------------- Апокалипсис, выбор, один остался ------------- 


 
Тебе «смешно» — один остался,
в войну большую не ввязался,
а молча вылез из подвала.
 
Много земли или мало,
тебе выбирать себе место.
Бери палку, иди за невестой,
где-нибудь да найдётся.
 
Диверсант никогда не сдаётся.
Не потому что так надо,
а просто немного нам надо:
ноги, чувство и время.
 
«Нет у вас смены!»

— Нет у тех кто сдаётся, —
разведчик за палку берётся,
но не идёт, а вырубает крест.
Перед глазами «прогресс» —
не восстановишь!
 
И прошлую жизнь не упомнишь.
Не упомнишь её и не надо.
Топор и пила из ада
дом деревянный сложат.
По людям любовь не гложет.
Значит, так легче природе.
Пообещай, вы её не взорвёте!

 

 ------------- Я укрою мёртвых тёплым пледом ------------- 

 

Душа древнее Вселенных
и знает тайны планид.
О Вечности вы мечтали?
Она во мне и скрипит
старостью очень глубокой,
морщинами всех времён.
Привыкаю я понемногу к
«Придёт время, тебя согнём!»

Ах, ваши смерти! Пред мною
души мёртвых встают стеной.
Я их теплым пледом укрою:
— Лежите, а я домой!

И полечу, как прежде,
в темноте искать светлый след,
он где-то есть, я знаю,
он машет хвостами комет!


 
 ------------- Зима на землю опустилась ------------- 


 
На землю тихо опустилась зима.
А за зимою пришла война,
непривычная война, неприличная,
без криков, без лиц, обезличенная,
всё смела на пути, в прах развеяла.
 
А ты жила, как во сне, и не верила,
что сегодня живёшь, а завтра нету
ни тебя, ни родных. Ищи по свету
белый день, тёмную ночь, добрую зиму.

А я душа, я никто, я дальше двину.
Ведь на планету зима опускалась
белым, белым, ледяным покрывалом.
 
Тихая зима пришла, тихая:
ни людей, ни машин, ни лиха. Я
кружила над землёй, кружить устала,
улетела душой, улетала.

А на почву то ли снег, то ли пепел.
Лишь у памятников лик остался светел.
Белым, белым, ледяным покрывалом
накрывало, накрывало и пропало.
Всё пропало, тишина лишь осталась.
 
Ты, Природа, зря что ли старалась?
За зимою света белого не видно.
Деревце растёт. Сыны лежат. Обидно.


 
 ------------- Экологический апокалипсис ------------- 


 
Звери гуляли зверями,
люди были людями.
Но даже народные песни
имеют свойство заканчиваться.
А отмалчиваться
кому-то было не велено,
кто-то молчал намеренно.
 
Да гори оно огнём!
Вина на нем, на нем, на нем...
Звери дохнут, люди мрут.
Кто остался, тот не тут.
 
Не тут «свободная воля»,
не тут «один в поле воин»,
не тут «человечества ради»,
не тут «представлен к награде».
 
Лишь дома пустые и мыши,
заяц конченый волка рыщет,
а искусственный медведь
ищет место — дух согреть.
 
Все это было невесело,
пыль свои пакли развесила
на пороге грядущих лет.
И за что бы ты ни боролся,
Природа скажет: «Доверия нет!»

 

 ------------- Никакой печали — лишь старики и собаки ------------- 

(Прошёл ещё миллион, другой лет.)
 
Не было никакой печали,
старики как-то вяло вздыхали,
головами седыми качали
да говорили: — Нет беды на свете,
потому что проданы дети,
и умерли те, что остались;
все мужчины глупо передрались;
а женщины с панелей упали:
встав, ни честь, ни совесть не подняли.

Вот и остались на свете
старики да дряхлые собаки,
им, куда уж старым, не до драки!
И плакать они разучились —
зачерствели. Не вчера ж они родились.
Их память забыла о всех бедах,
о тридцать девятых победах.

Не помнить — это удобно:
душа сидит не голодной,
а очень умиротворённой —
в саму себя влюблённой.

* * *
Не было больше печали.
Старики головами качали
и вздыхали. Собаки скучали.

Ты в стариков вгляделся,
очень спокойно разделся
и лёг спать после боя-драки,
без детей, без жены, без собаки.

Ты лёг умиротворённый,
в душу свою влюблённый,
и приснился сам себе стариком:
с собакой, клюкой и песком.

 

 ------------- Мрачное будущее (Иди на работу, мистер) ------------- 

 

Ходят, бродят чьи-то люди,
ходят, бродят лизоблюдят,
убивают города;
а во рту одна вода:
воду льют и воду пьют,
воде жизни не дают.
 
Жаждой вечною гонимы
съели дочь, продали сына;
а в итоге нищета,
а в словах одна вода.
С рупором дома обходят
и приказывают: «Спать!»
 
Завтра рано всем вставать
и на фабрики лететь,
там работать, пить и есть
изо дня в день каждый день.

Накрывает век наш лень,
лень прокралась в города,
легла на пашни и поля,
укрывает одеялом.
 
Что же вам недоставало,
людям, людям человекам?
Век за веком, век за веком
разрушение мозгов!
 
Люди ищут берегов:
берег левый, берег правый.
Нет, не видно переправы.
Рвись не рвись, нет тут и леса,
только море интереса:
политического, стратегического,
оружия ядерного, биологического.
 
* * *
Падала, падала, падала печаль.
Капала, капала кровь, капала — не жаль!
Не жаль было нам человечества,
оно гибло от жажды вечности.
И вода, вода, вода
утекала мимо рта.
 
А люди ходили, бродили,
о прошлых годах говорили
и мечтали, мечтали, мечтали
о сеновале в сарае,
синице в руках,
журавлях в небесах,
о воздухе свежем и чистом.
Эх, иди на работу, мистер.
 


 ------------- Твоя жизнь ------------- 


 
Твоя жизнь — неприступная крепость,
ты в ней закрылся, не влезть нам! 
Твоя жизнь, в общем то, прекрасна:
одинока, скупа — неважно.

Не так важна,
ведь в ней нет даже горя,
споров, дорог и моря.
 
Твоя жизнь — большое яйцо
и молодое лицо
не ведающее страха!
Ты, как герой Росомаха —
одинокий и волевой.
 
Слышь, скорлупу открой.
Не видишь, солнце стучится!
Не пора ли, дружок, влюбиться?
И босиком по снегу —
к белому, белому веку!


 
 ------------- Светлое будущее апокалипсиса ------------- 


 
Светлые времена наступали:
войн новых мы не начинали,
грозами не грозили,
мухи в саду не убили,
лишь слащавые песни пели
да в глаза друг другу глядели.

В глаза глядели и видели —
друг друга мы не обидели,
честно детей растили, 
работали, ели, жили,
кучу добра нажили:
машины, дачи, квартиры...

В космос летели, пилили
звёздные, звёздные дали!
Инопланетян там встречали,
те с нами поговорили.
Они тоже дружненько жили:
слащавые песни пели
землян на завтрак не ели,
а кушали макароны.
 
И только чёрные вороны
ворчали на всех планетах.
Зато Счастье гуляло по свету!
Мы одевались и раздевались,
но Счастье вгрызалось и не сдавалось!
 
«Оно что-то у нас  украло,
но что?» — мы не знали точно.
А наши сыны и дочки
в песочнице дружно играли
и копали, копали, копали
то ли песок, то ли чувство.

* * * 
Пусто в душе твоей, пусто!
Ты прыгнул в свою ракету
и полетел со света.
Ты летел в чёрный мрак и думал:
«Теперь то я самый умный!»
 
А самому было скучно,
в ухо мотив беззвучный
о чьих-то подвигах напевал.
Ты родных и друзей забывал.
 
* * *
Я из прошлого спросила тихонько,
плечо твоё тронув легонько:
«Слышишь меня, космонавт,
ты книжки читал про нас?»
 
Опустил пилот свои плечи:
— Все наши книжки в печах.
«Книжки в печах? Зачем, мой хороший?»
— Не спрашивай, всё очень сложно,
зло вытравливали с планеты.
«Так у вас и Булгакова нету?»

— Нет у нас никаких писателей,
у нас всё хорошо! — старательно
он мою голограмму убрал. 
— Просто ... жизнь свою я украл! —
и полетел в свою бездну
ни поэт, ни актёр — безызвестный.


 
 ------------- Просто остров ------------- 

 

Просто был такой остров,
а на дне острова кратер,
и каждый из нас там прятал
свою святую надежду.
Так было прежде.
 
А сегодня совсем уж просто:
стоит под остовом остров.
Пробраться туда непросто,
но кто в него попадёт,
тот там пропадёт.
 
Пропало там много народу,
особенно в речке убогой,
на дне которой дыра,
а в этой дыре Война,
война без конца и края.
 
«Война, ты Любовь не встречала?» —
шумно в дыре и гулко.
Пойду туда на прогулку.
Спустилась. Хожу и вижу:
каждый всё ещё дышит.
 
Ходят по дну реки люди,
они в это время будут
делать простое дело —
спать, есть или белой пеной
пачкать своё лицо:
—Где рыба? «Ушла на дно».
 
А на дне океана Вера
сидит и буянит: «За дело!»
Веру поднять бы со дна,
но как-то нога не шла.
 
* * * 
А вот вам завтрашний остров:
остов без острова, просто
большая гора в океане,
пустая гора. Не с нами
безмятежные эти горы.
 
Мёртвые мы. На воле
лишь Надежда, Любовь да Вера
и плавающая фанера.
Сидим. Вспоминаем войны.
Облака — не остров, не больно.


 
 ------------- Будущее мерещится ------------- 


 
Будущее мерещилось куполами,
ангелами с крылами,
искусственными ногами
и даже бабушками с клюками.
 
А больше всего оно снилось
ядерным, ядерным взрывом
и тарелкой летающей,
никогда не взлетающей.
 
И было всё в этом мире
очень, очень красиво:
красота церквей с куполами,
ангелов ляпота с крылами,
органы глянцевые искусственные;
бабки с клюками, капустами
закидывающие тарелки летающие,
да деды ни о чём не мечтающие.
 
И вот, пока будущее лишь мерещится,
кто-то в церквях наших крестится,
ангелы машут крылами,
ноги танцуют. И с нами
наше сегодняшнее неудачное.
— Зато тотально прозрачное!


 
 ------------- Когда приходят они ------------- 


 
Если ты не такой, как я,
то приходит она, королева Дождя
и мочит, и мочит, топит!
Безнадёжно поэт мёртвый смотрит
с небес на всё это дело.

Королева: «Я зла не хотела
своей дорогой планете.»
Но топит она всё на свете!
Города, селения, дети
в какой-то липкой крови.
— Не смотри на них, не смотри! —
шепчут ангелы с неба.
 
«Да мне бы
спуститься
и Воином вновь родиться,
а не дикаркой поэтом.»
 
— Ну да, — глохнет небо. —
Смотри, вот ты вновь родилась не такой, как ты.
Но опять приходят они, королевы Дожди,
и мочат, и мочат,  топят,
пеной ядерных взрывов кропят.
Тебя тоже всё это задело.
Опять воином стать не успела?
Ты не печалься, а подожди —
смоют дождём дожди
общеземное горе.
Земля — планета не нова.
Таких планет ты видала не мало.
Почему ты на них не скучала,
как я? — безбрежное небо вздохнуло,
спать легло на бок и уснуло.
 
А королева Дождя
Всё топит и топит меня.
Я пропала.
Жаль, я в игры кровавые не играла,
как ты.
— Подожди Дожди, Дожди!


 
 ------------- Камень, души, человечек и Вечность во всём правая ------------- 


 
Каменные души, каменные сны,
каменная площадь, каменный и ты 
камень к камню ставил,
когда город свой ставил.
 
Камень под камнем на суше,
когда сам его и разрушил.
 
Камень за камнем — река,
река Времени. И душа,
вспоминая каменные миры:
— Как же быстро они ушли,
даже память их помнить не хочет!

А Вечность о вечном хохочет:
«Камень я в твою душу
кину — вот будет случай
в жизни моей бесконечной!
Жила душа. Сгинет навечно.»


 
 ------------- Бессмертная я ------------- 

 

Нет на свете круче
звёздной вышины.
Разгоняю тучи.
Поди ка собери!
Разгоняю лето,
разгоняю в прах.
Я сама летяга,
видели размах!
Крылья не обрежешь,
не облупишь мох.
Я лечу не к свету,
я лечу на зов:
не сирена плачет,
не дитя кричит,
стонет мать Природа.
Что у неё болит?
Что болит — не знаю,
но лечу, лечу,
а сама в полёте,
плачу и кричу:
— Я тебя спасаю!
(знаю, не спасу)
Я тебя кохаю!
(кохая, загублю)

Лаская, загубила,
спасая, не спасла.
Умерла Природа.
Я одна жива.
И рассыпались альфа, омега,
расплескалось чёрное небо.
Я видела  Природы начало.
А конец? Пока не встречала.
 


 ------------- Господа Пурги ------------- 


 
Где-то на севере диком
живёт господин Пурги.
Мы ему говорили:
«Господи, пропади!»
 
Но он забирал, сметая
души и наши тела.
Умирая, мы твёрдо знали:
на землю пришла Пурга.
 
Камень брошенный в душу,
проскользнёт и кинется вниз.
Нет ушей, но я слышу:
«Это мы — господа Пурги!»
 
Зло старее планеты,
зло древнее времён.
Откуда оно взялось то?
И кто его подомнёт!
 
Металась душа по вселенным,
калеча господ Пурги.
А они, воскресая из мёртвых:
«Пропадом пропади!»
 
И она пропадала. Пропадало
куда-то и время само.
Умирая и время знало:
зло почему-то живо.

Где-то на севере диком
ходит голодный зверь —
это Пурга безликий,
вечности пионер.
 
Руки у нас опускались
и опустились б совсем,
но живя тоже долго, мы знали:
выстроим Пургам барьер!
 
Видишь, будущее мелькает
(прошли миллионы лет):
ты да я — мы тебе махаем,
дикость мира преодолев!
 


 ------------- Время тихо искалечит ------------- 

 

Время лечит, время лечит,
время правду говорит,
время душу искалечит,
но душа его простит.
 
И прощёнными умами
мы идём куда-то вдаль,
обелёнными сердцами 
ничего уже не жаль.
 
«По другому быть не может!» —
шепчем идучи себе.
Все свои сомненья сложим.
Что ещё носить в душе?
 
Время тикает устало,
ему тикать же не лень!
 
Если б время злое знало,
какой в мире длинный день:
день без ночи, день сплошной
(что за мир такой смешной?)
день без края, без конца.
 
И всего одна звезда
слепит ночью, как бельмо,
а вокруг темно, темно.
Тихо тикают часы.
Вам сюда и нет пути.
 
Время лечит, время лечит,
время тело искалечит.
Время знает: впереди
лишь часы, часы, часы...


 
 ------------- Мы — растворимая даль ------------- 

 

Мы никогда не смотрели
в эти лица — нам всё равно,
и какие б мы песни ни пели,
нас нет тут уже давно.
 
Мы? Нет, мы не из прошлого,
мы — растворимая даль.
Наша жизнь простая и сложная,
а в глазах, как всегда, печаль.
 
Разочарованные планетой,
мы скоро уйдём навсегда:
полем уйдём и лесом,
не вернёмся сюда никогда.
 
Вы в наши глаза глядели
и с нас всегда брали пример,
и что б мы ни совершали,
возглашали вы: «Пионер!»
 
* * *
Народная пелась песня,
строились города,
полем ходили и лесом
могучие поезда,
разукрашивалась пустыня,
хлеба снимали жнецы.
И никому не хотелось
завтрашней пустоты.

Лихо, лихое лихо,
далёкая, дальняя даль —
это мы уходили. Тихо!
На планету пришла Печаль.


 
 ------------- Наша Вечность нам верна ------------- 


 
Из-за неё города крушились,
из-за неё пропадали сны
о каких-то мечтах великих.
С её именем гибли мы.
 
А она присядет неспешно,
отдохнёт век, другой у болота.
Как твоё имя? «Вечность.
Всё пройдёт, даже это.» —
скажет и ветром подует.
Тина болото съест.
 
Где-то голубь воркует —
это призрака треск.
Ну вот и всё, дорогая,
ты вряд ли вспомнишь о нас
(как мы любили, страдали),
другой Вечности нас отдашь.

Она вздохнёт безутешно:
«Я вряд ли вспомню о вас,
о ваших смешных надеждах.
Другой Вечности? Нет, не отдам!
Жаль мне терять ваши мысли,
глупости, моду, успех.
Ваши войны большим коромыслом
на меня навесили грех.
Жаль мне терять всё это —
не подарю никому!
Я сама бы канула в Лето,
да в страшной трясине тону.»


 
 ------------- Дети наших детей — у них всё просто ------------- 


 
Да что они знают,
дети наших детей?
Они похоронки считают,
и фразу вечную «рот зашей»
заучивают наизусть.
 
Дети детей не обучены
почему-то строем шагать:
изобретают гаджеты —
их у них не отнять!
 
Кем-то история писана,
чей-то воюет солдат.
Детям детей на лысины
падает снегопад
то ли зимы новой ядерной,
то ли снег белый из туч.
 
Но дети детей не плакали,
у них нескончаемый путч: 
зима почти до обеда,
после обеда весна,
до полуночи где-то лето,
а ночь — это осень сама.
 
У детей от наших детей всё просто:
если есть пустой полуостров,
отдохнувший от ядерной пыли,
то там они что-то забыли,
им туда непременно надо,
давно там не было града,
который объявит войну
земному всему полотну!
 
Дети детей воркуют
и рисуют, рисуют, рисуют
геометрические объекты.
А я, доедая объедки,
со своего же стола:
«Скоро рожать — дочь у меня.»


 
 ------------- Небо, вечность, человечки ------------- 


 
Небо со звёздами спорило:
«Что-то да я проспорило,
то ли рай человечиков,
толь ответ перед вечностью.»
 
Но небо никто не слушал,
звёздам вообще было скучно,
они зевали, моргали:
«Нет, рая мы не видали.»
 
А вечность, ей дела нету
до какой-то планеты
и даже до всей вселенной.
 Она, моргая нетленным
глазом своим, смеялась:
«В своём я раю купаюсь,
в таком безмятежном и долгом.
Дела мне нет до Волги
и даже до Енисея,
до людей дела нет. Алеет
лишь моё длинное жерло.»
 
«И то, несомненно, верно,» —
небо тихонько вздохнуло,
ангелам улыбнулось
и уснуло навечно.
 
* * *
А ты лети, человечек,
к своим маленьким звёздам,
живой лети или мёртвый,
науку делай, пиши
и в алое жерло спеши —
что-нибудь там да откроем!
— Какое оно, какое?


 ------------- Поздно о звёздах мечтать ------------- 

 

"Поздно, — сказала ворона. —
Поздно о звёздах мечтать,
у нас уже всё готово
для того, чтобы мир ваш взорвать!"

— Ну да, наверное, поздно, —
пожала плечами и я. —
Так отпразднуем пиром почёстным
ещё один день бытия!

 

 ------------- Страна и командиры ------------- 

 

Какая миленькая страна
и милые в ней командиры!
Я думала, что  спала.
Нет, это свет отключили.

А плохо в раю или сладко —
не в этом, не в этом суть.
Главное, все на свете
не дают мне уснуть!

 

 ------------- Пути перепутали ------------- 

 

«Всё хорошо!» — сказали пророки.
«Всё хорошо!» — ответили мы
и то ли у чёрта, то ли у бога
перепутали пути.

Пути перепутали? Ну и ладно,
есть новых путей громадьё. 
Я цветом раскрашу смелым
будущего полотно!

 

 ------------- Не нужны нам автоматы ------------- 

 

В очень лёгком, светлом мире
мы друг другу говорили:
— Не нужны нам автоматы,
бомбы есть и хватит нам!

Как же весело, однако,
посидеть с пивком у речки,
зная, есть на свете счастье —
хата с краю и «лапша».

 

 ------------- Из мира в мир ------------- 

 

Входы в миры, в миры входы.
Нет проще их, они просты.
Из мира в мир, из века в век...
Нет, не прорвётся человек! 
А я легко прошла вперёд —
там спящий мир. Но кто поймёт?

 

 ------------- Афоризмы ------------- 

 

Очень, очень непросто
шагать по звёздам!
Мы, не зная родного наречия,
писали в вечность
и погибали.
Жаль, потомки о том не узнали.

             * * *

На этой планете 
я нравлюсь даже врагам! 
«А сколько у тебя врагов то?»
Семь миллиардов ... но это неважно.

             * * *

Если звёздочки загораются,
то им ничего не прощается.

Далее..

Жанр: Мистика и эзотерика

от 1.12.2016 Рейтинг: 0

Стихи о романтиках

 ------------ Любовь просилась к лицедею ------------ 


Любовь не станет ворожить,
любовь намеренно и просто
заставит с музою дружить
и вознесёт чуть ли не к звёздам.

А ты, рассерженный актёр,
сбежавший от любовных мук,
зачем-то ночью говорил,
что наша жизнь — всего лишь лук:
«И горечь, вроде бы, сладка.
И неминуемо раздеться.
На сцене — это ж всё игра!»

Но не пора ль, дружок, вглядеться
в девчонку, рядом что стоит,
и смотрит преданно и нежно.

Она актриса, говоришь?
Ну что ж, любовь ещё прилежней
в среде шутов и лицедеев.
Смотри, какое счастье между
двух одинаковых обит!

 

 ------------ Музыкант и реки людей ------------ 


Уличный музыкант,
на серые стены похожий,
на гармошке играл,
играл не для прохожих,
он играл потому что душа просила,
страстно просила, с невиданной силой!
 
От его музыки даже дома
серость свою теряли,
и пусть ненадолго, но расцветали
и танцевать пытались —
шатались, шатались, шатались.
 
А заблудшие кошки
про голубей забывали
и подвывали немножко.
И голуби, не боясь, летали — 
крылами своими махали.
 
Какой-то уличный мальчик
подошёл да сплясал, как мог.
Ну и маленький солнечный зайчик
устоять на месте не смог!
 
Солнце вылезло из-за тучи.
Распахнулись окна в домах,
в них тётушек целая куча,
головами качали: «Ах!»
 
Эх, усталость не мука!
Музыкант сыграет на бис.
С тихих улиц исчезнет скука.
И реки людей полились!

 

 ------------ Я и историки все на свете ------------ 


О том как Герда Кая искала —
я, наверное, тоже писала,
и другие сказочные истории.
А чёрствые наши историки
вещали лишь о диктаторах
да о царях узурпаторах.
 
Мне от этого очень плохо!
Полюбить историка сложно,
я ему о Кае и Герде,
а он о министрах и герцогах.
И ему, видишь ли, не скучно
описывать каждый случай
виселицы или казни.
Историк, он не проказник,
а просто вампир —
о каторгах с упоением мне говорил.
 
А я на выселках живу.
Зачем-то Герду в гости жду,
и думаю о Кае холодном,
как об историке злобном.
Чем-то они похожи.
Но чем? Ответить несложно.

 

 ------------ Жизнь Ивана в стране Синема ------------ 


Иван Иванов жил в далёкой стране,
веселил там детей. Так надо.
Иван Иванов жил в такой-то стране,
смех и страх там шли вроде бы рядом.
 
Иван Иванов, не думая о себе,
на героя похож был очень,
он и свет кому-то в окне,
и артист, и в политику хочет.
 
Далёкая смешная страна,
только странная очень.
Дочка чья-то по улице шла.
Она от вида Ивана хохочет!
 
То ли не было шума шумих,
или всему своё место,
но Иван Иванов привык:
кого бы он не сыграл — интересно!
 
Иван Иванов в загадочной жил стране.
Совершил в жизни кучу ошибок.
Но женщины, дети, собаки — к весне!
Таяли девушки от улыбок.

 

 ------------ Играл музыкант ------------ 


Играл музыкант — никто не слушал,
только серые стены домов,
город спал или скучно
было от трелей и слов.
 
Скучно было от песен милорда,
но он упорно аккорд за аккордом
выводил свои трели.
Вот и каши в печах поспели,
кошки устали мурлыкать.
 
«А как, музыкант, тебя кликать?»
— Меня зовут Боже.
«Боже... На что-то это похоже:
на нимб или на небо.
Ты там по случаю не был?»
 
— Нет, не был, я тут играю.
О небесах слагает
моя дуда и бандура.
«Развелось тут вас, трубадуров!» —
ушёл прохожий.
 
А город взял и отложил
своё молчание.
И помчались
по окнам аккорды!
Ай да, милорд ты!
Не быть тебе боже,
но всё же.

 

 ------------ Чем пахнут журналисты ------------ 


Журналисты пахнут газетами,
да, да, типографскою краской,
кнопками клавиатуры,
мониторами, фото-раскраской.
 
А ещё они пахнут снегом,
потому что им всё равно
зима это или лето.
Бегут, сезонам назло!
 
Журналисты пахнут рассветом.
Они встают в шесть утра,
и невзирая на это,
не сходят, не сходят с ума.
 
И суета суетою
пахнут, наверно, они.
Двери редакций открою,
принцессы там и короли.
И от запаха жизни
кружится голова!
 
В каком веке мы все повисли?
Если бы не она,
страна больших телекамер,
диктофонов, статей «сырец»,
и даже тех, кто не с нами —
павших в боях сердец.
 
Журналисты пахнут победой,
праздниками, суетой,
солнечным, солнечным светом!
А теперь и немножко тобой.

 

 ------------ За штурвал держись ------------ 


На кладбище пропавших кораблей
не найти потерянных вещей.
Где-то затерялась твоя жизнь.
Не найти тебе её? Тогда держись!
 
За штурвал держись или за мачту.
Я ещё лет десять здесь потрачу,
но найду пропавшие суда.
Где они? Там где вода, вода.
 
А в воде обломки кораблей,
и свихнувшийся Джек Воробей
ищет «Чёрную жемчужину» свою,
а она идёт, идёт ко дну!
 
Там на дне медузы, крабы, ил.
Ты ещё то дно не посетил?
На кладбище пропавших кораблей,
посреди потерянных вещей
где-то затерялась твоя жизнь.
Удержись за неё, милый, удержись!


 ------------ Ко мне парень с бедою ------------ 


Лес не лес, дол не дол,
просто город у моря.
Плыл не плыл, шёл не шёл
ко мне парень с бедою.
 
Территория страха не страшна,
территория страха смешна.
Глаз-алмаз бьёт без промаха`,
но куда? Лишь печаль и видна.
 
Шла не шла, плечом навалилась
на собственную тоску.
Спала не спала, проснулась,
и вот я сама иду!
 
А ко мне парень с бедою.
Я его не тороплю,
пусть побудет в героях,
за это же и люблю.
 
В героях побыв, он покинет
Землю, не встретив меня.
Этому парню с бедою
и там будет мало огня!

* * *
Лес не лес, дол не дол,
в города ни ногою!
Плыл не плыл, шёл не шёл
ко мне парень с бедою.
 
Секира — полмира!
А пуля — родня.
Я не любила,
когда ратью шла
за мной туманов завеса
да дождей пелена.
Я не звалась невестой,
но рать настоящая шла.

 

 ------------ Думки Добра смешного ------------ 


Можно каяться, можно не каяться.
Никого в живых не останется,
лишь Добро пойдёт по белу свету,
ну а нас, убогих, считай, нету.
 
«Нет вас, совсем не осталось,
все давно куда-то растерялись — 
ни собрать, ни подобрать. Серым цветом
расплескались, не призвать и к ответу!
Я по радуге пройдусь лишь душою,
потому то и зовусь у вас смешною.
Не было меня и не будет,
а умру — никто не забудет,
(да чего уж там, и вспомнят то не сразу),
как я не была у вас ни разу,» —
расходилось Добро, разгулялось!
 
Мы искали его. Не встречалось.

 

 ------------ Повесть про небо ------------ 


Небеса обетованные, повесть дивная.
Деревянный дом, земля не глинная,
луг зелёный и поле,
а на небе целое море:
там корабли на небе.
Ты на них не был,
не был на них и не будешь.
Завтра же позабудешь
эту дивную повесть.

Не с кем мне будет спорить
об обетованном небе,
где ты ни разу не был,
где я шагами шагаю,
время своё измеряю:
сколько мне тут осталось?
Сколькие с нами не знались
челове-человеки,
павших в этом веке?
Всех я пересчитаю,
сложу, прибавлю. Узнаю
страшную, страшную тайну.
 
Небеса обетованные, повесть дивная.
Деревянный дом, земля не глинная.
В памяти ничего не осталось.
Иди в дом. Как то странно смеркалось.

 

 ------------ Девочки и мальчики ------------ 


Правильные девочки поступают правильно,
правильные мальчики нарушают правила.
 
Правильные девочки никогда не лягут
с неправильным мужчиной, им не до отваги.
 
Правильные мальчики лягут с кем угодно,
правильный мужчина, он всегда голодный.
 
Правильная дама правильно скучает:
жизнь проходит мимо, она не замечает.
 
Правильный джентльмен тоже очень скучен:
дом, работа и дела. Не бытие, а случай.
 
Правильные девочки поступают честно,
правильные мальчики «дело шьют» невестам.
 
А правильная девочка плачет, но не может
отступить от правил. И чёрт ей не поможет!

 

 ------------ Анатомия тела, умиротворение ------------ 


Человек, бегущий по солнечному сплетению,
пробегая умиротворение,
зажигает нервные окончания
и нечаянно
прикасается к сердцу.
А сердце,
перекачивая ампер/герцы,
побеждает «конечность движения»:
даже в умиротворении
оно бьётся, бьётся и бьётся!
 
Человек бегущий смеётся
и несётся, несётся, несётся
в твоём беспокойном теле.
Вы б его пожалели
и отдохнули —
умиротворённо уснули.

 

 ------------ Летит метеорит  ------------ 


Летит, летит, летит, летит,
летит к Земле метеорит!
Он просто летит к нам в гости,
разрывая орбиту. И космос
красивый, на страх наш не глядя,
метеориты любовно гладит
и запускает их в разные стороны.

Замысловатые траектории 
метеоритов
на непослушных землян сердиты:
"Ожидают они конец света!" 
Метеорит видит это
и на зов наш летит, летит.

"Видимо, бог сегодня сердит!" -
говорит писатель великий,
глядя в космос безликий,
и мурашки бегут по коже.
Не до наук ему сложных.

 


 ------------ Спасите нас, нам скучно ------------ 


Спасите наши души!
Нам тесно тут на суше,
нам тесно, то ли скучно.
И лишних слов не нужно,
лишь бы глаза улыбались,
лишь бы губы смеялись.
 
Но руки брали гитару,
и все вокруг вспоминали
о том, как души тонули,
как мы их наружу тянули,
а после сидели и пели,
да спали в тёплой постели.
 
Ну а кому не спалось,
тому в ночи сочинялось:
то ли стихи, то ли проза.
Капала свечка воском,
а душа всё рвалась куда-то —
спасать во всем виноватых!


 ------------ Павший зонтик ------------ 


Павший зонтик матерился,
ветер песню пел в груди,
ты в кого-нибудь влюбился?
Ну-ка, ну-ка говори.
 
Не ответишь никогда,
ведь осенняя листва
сильно душу бередит.
Что там, что там впереди?
 
Впереди махает ветром
раскрасневшийся маяк.
Ты моряк лишь на поверье,
у тебя ведь всё не так.
 
Буревестник прикорнул,
ты ж рисуешь, как согнул
птицу жизненный расклад.
Ну рисуй, а я пошла.

*
Павший зонтик матерился,
ветер песню пел в груди,
ты сегодня заикнулся:
«Только счастье впереди!»

 

 ------------ Болен жаждой в города ------------ 


Болен волей, муж мой болен,
болен жаждой в города!
Он здесь город понастроил,
целый город ... или два.
 
Прикажи ему любить,
он не станет тут мудрить,
дом построит, скажет: — Жди,
печь топи и не дури!
 
Печь топила целый год.
Слышу я, как он идёт,
он идёт больной, усталый,
сядет, посидит и встанет,
да пойдёт. Спрошу: «Куда?»
А он: — Строить города!
 
Вот и всё. И нет его.
Взгляд плывёт уже давно.
Замечталась что-то я,
пойду строить города.
 
Потому что муж мой болен,
болен жаждой в города,
потому как нам на воле
не гулять уж никогда:
стройка века ... целых две!

Не ходил бы ты ко мне
парень с жаждой в города,
была б я правдою больна.

 

 ------------ Романтики, покорившие бы Атлантику ------------ 


Романтики, романтики, романтики:
геологи, поэты, даже в мантиях,
романтики больших дорог,
пизанских башен, вечных снов.
Их истории, песни и сказки,
бессмысленные присказки,
как целый оживший век.
Вот человек!
 
Идёт по земле романтик,
девочка или мальчик.
Им не могут не сниться
белые, белые птицы,
белые птицы и ели,
и качели, качели, качели,
качели в прошлое и настоящее,
в будущее манящие,
даже в миры параллельные.
 
«Последние мы или первые?» —
думать об этом  сложно,
не думать совсем невозможно.
Вот и ходит печальный романтик.
Он покорил б и Атлантику,
он бы и Землю свернул!
 
Да летит к вселенскому дну
наша галактика —
нет времени у романтика,
он мечтает, мечтает, мечтает,
в перерывах на арфе играет
и песни поёт красивые
о том, как в загадочном мире
рождаются человеки:
не романтики,
а банкиры, бухгалтеры, дети.
 
Милые вы, романтики,
покорившие б и Антарктику,
не мечтайте о жизни хорошей,
а сделайте жизнь свою — ношей!

 

 ------------ Не тут живые Гении живут ------------ 


Во глубине сибирских руд
чужие гении живут,
чужие гении живут:
хлеб с мёдом, лёд пережуют.
Перенесут большую ложь,
перекуют земную дрожь
и боль людей,
да смерть смертей.
А городов больших огней,
так не увидев, в даль уйдут,
в сибирь, где их оковы ждут.
 
Во глубине сибирских руд
чужие гении бредут,
бредя, на бредни набредут
не тут, не тут, не тут, не тут.
 
Они ни там, они ни тут
живые гении живут,
они в кого-то влюблены,
хотя на вид и холодны,
и по ночам им не до сна,
у них во рту живёт весна!
 
Не тут, не тут, не тут, не тут
живые гении живут.
Вы если гения повстречаете,
то мимо пройдёте,
как бы нечаянно.

 

 ------------ Её имя в газетах бульварных ------------ 


Она снилась им в снах кошмарных.
Они в газетах бульварных
её имя писали
да прохожим «за так» раздавали.
И даже было что-то зловещее
во всех тех, кто клевещут
на судьбу этой вещей души.
 
Попробуй её поищи!
Её искала разведка,
царь искал, но на ветке
лист осенний смеялся:
«Что, господа, не давался
вам девичий вешний взгляд?»
 
Выстраивался отряд
из троллей и ботов.
Кого-то, кого-то, кого-то
им удавалось сломить.
— Но эту женщину не завалить! —
говорил каждый встречный.
 
«Чей она человечек?»
— Нет, она не моя. —
отвечал президент. Кот мурлыкал.
Маэстро на скрипке пиликал.
«Её лик нам невидим!» —
во всех газетах писали.
 
А прохожие делали вид, что узнали
её в угоду царю.
— Кто она? Я о ней спою, —
трубадур слепой скажет. 

Дева скромная, она скажет
своими книгами на всю планету!
А если вживую, то её нет тут.

 

 ------------ Последний историк ------------ 


Пока жив последний историк,
он должен меня изучить.
Пока жив последний историк,
он должен меня полюбить.
 
Когда он будет (не будет)
думать о жизни веков,
эти века забудет
каждый кто ныне живёт.
 
И с какого же света
столько пылающих слов?
Мой последний историк
этого сам не поймёт.

 


 ------------ Молчать к людям из жалости ------------ 


Лучше совсем не писать,
чем новогодние шалости;
лучше все время молчать,
хотя бы к людям из жалости;
 
лучше тихонько уйти,
чем с дураками ругаться
и долго думать в пути:
драться или не драться?

 


 ------------ Афоризмы ------------ 


* * *

Мои стихи — это в будущее письма;
я умру, а они полетят по миру
махая крылами большими такими.


* * *

Ты пиши, пиши писатель,
будет время — разберёмся
почему на книжной полке
столько много твоих книжек.


* * *

Один день из жизни поэта:
кресло, стол, кусок интернета.
Ведь поднимая пыль веков,
к чему сбирать пыль городов?


* * *

Белыми, ласковыми стихами
на чистых, прозрачных листах
мы о гадостях мира писали
в двух, трех, пятидесяти,
миллиардах словах!


* * *

Пока на земле живут такие поэты,
как я, мы не будем бояться за лето,
мы не будем бояться за зиму,
потому что я скоро сгину.


* * *

Пиши пока пишется,
рисуй пока рисуется —
скоро помирать.


* * *

Поэта видно по стихам,
а плотника по дереву.
Никому я не отдам
свою башку намеренно!


* * *

Что бы я ни делала,
как бы я ни старалась,
я нравлюсь даже троллям.
Просто у них работа такая.


* * *

Каждый писатель на этой планете —
диверсант с других миров.

* * *

Велик лишь тот, кто матами писать умеет.

* * *

Я б тоже матами писала, 
да детям начала писать стихи.

Далее..

Жанр: Городская лирика

от 1.12.2016 Рейтинг: 0

Стихи о писателях

 ------------ Поэты людям не пишут ------------ 

 


Я знаю, поэты людям не пишут,
потому что поэты выше,
выше людей!
Но иногда без страстей
живут и поэты,
умирая за это.
 
Если ты меня никогда не увидишь
и ртом не надышишь
моё возрождение,
знай, что каждое воскресенье
я сама воскресаю,
к тебе прилетаю
и спрашиваю: «Как дышишь?»
 
Меня ты не слышишь,
занят чем-то серьёзным,
а я о звёздах
хотела поговорить.
Ну ладно, не буду тебя будить.

 

 


 ------------ Если нам рты завяжут ------------ 

Мы стихи писать не перестанем,
пока есть мел и забор.
Перед нами хоть дверь закройте!
Но есть столб, есть листок.

Конечно, сегодня не модно
на заборах писать стихи,
но если нам рты завяжут,
то мы это возродим.

Листовка — это так просто,
это бумага и стих.
А если бумаги не будет,
то мы её изобретём:
берестяные свитки,
пергаментные слова.

Я знаю, ты злишься, начальник,
ведь муза не умерла.

Она умирать не умеет,
она будет рождаться вновь.
Эх ты, маленький тролльчик,
булавкой стирающий кровь
с моей стареющей кожи.

Да, может быть, я мертва.
Но муза, она всех  больше,
муза всегда жива!

 

 

 

 

 ------------ Как-то плохо поэтам мы верили ------------ 

 


Верили мы поэтам, верили.
Сами себе отмерили
годы и расстояния,
душ больных раздевание.
 
И как бы поэтам ни верили,
мы совесть свою не измерили,
не вычислили линейкой:
сколько ещё километров
до невозвратности мыслей,
мыслей не очень чистых.
 
Мысли рождают поступки,
поступки бывают преступны.
И чёрт знает, кому мы поверили!
Верили им мы и делали
не наши идеи в дела воплощая.
 
Поэты в книгах зависли, прощая.
И молчат на всё это —
на то они и поэты.


*
Верили мы поэтам, верили.
Но не по их всё делали.

 

 


 ------------ Когда-то я читала ------------ 

 


Я когда-то любила читать,
любила читать и листать,
перелистывать старые книжки.
 
Росли, подрастали малышки,
а я продолжала читать,
перелистывать новые книжки
уже для своих малышек.
 
Я любила читать когда-то,
когда было совсем маловато
телевизора, не было «нета» —
чудовища интернета.
 
Я любила читать и люблю:
ежедневно листаю, смотрю
электронную свою книгу,
но не воинов лики вижу,
а политиков. Плаху же
я готовлю Пушкиноведам.
 
Сама себя не люблю за это —
за то, что почти не читаю.
 
И о рыцарях светлых мечтая,
пишу свою книгу прилежно,
а в глазах тоскою безбрежной
плывут, плывут великаны,
карлики и болваны
древних цивилизаций.
 
Я несчастная женщина, братцы!
И все это уже понимают:
«Тебе б замуж иль в бой!» — вздыхают.

 

 


 ------------ Войны сей, войны все и поэты ------------ 

 


Войны катились войнами,
а мы учили добру.
Войны. Поэты не воины,
поэтов поберегут.
 
Сила мужицкая, сила!
К поэтам она не шла.
Бабья краса. Это было?
Поэтесса, как тень из сна.
 
Войны, войны и войны!
Поэты же учат добру.
Я родилась поэтом.
Вот, сижу, себя берегу.
 
А вокруг бесконечное горе.
Я упорно пишу про добро.
На воле, в тюрьме и в поле
я твержу: «Мне не всё равно!»
 
Лист бумажный исписан.
Вдовы слёзы устали стирать.
Я стихи несу тем, кто выжил:
— Возьмите исчёрканую тетрадь.
 
Листочки сложат живые,
мёртвых схоронят опять,
прочтут стихи над могилой,
стихи тех, кто устал их слагать
в тиши чужих чемоданов,
в гуле лихих поездов.
 
Память. Вечная память.
И море, море цветов
несут почему-то поэтам —
не героям всех этих войн.
 
Я устала писать в это Лето.
Поговорим потом.

 

 


 ------------ Видимо, фантастам так лучше ------------ 

 


Думал ли ты об этом,
каким вдохновенным бредом
врывается в мозг тоска!
Одиночество. И глаза
не пропускают мимо
всё, что в них заходило.
 
Книжные переплёты,
ядерные бои, пехоту
прохожих спешащих,
котов на диванах лежащих,
сов Гарри Потера,
орков, троллей и хоббитов.
 
Ах, гениального мальчика
поманит редактор пальчиком:
«Пиши свой роман,
я его подороже продам!»
Ты к этому привыкаешь,
к спешке, к деньгам. А знаешь,
мы с тобой очень похожи.
 
Я поэтесса, ты тоже
болен безумной идеей:
«Я ничего не успею,
старость уже стучится,
роман ещё не случился,
она голой по кухне не ходит.»
— Он блинов моих больше не просит.


Мы выбрали жизнь свою сами:
короткими волосами
думать о длинном пути
в одиночестве. Не подходи!

 

 


 ------------ Как я стала поэтом ------------ 

 


«Как вы стали поэтом?»
— Помню: не было ни весны,
ни зимы, ни лета,
а лишь кочевая луна
над пашней стояла.
Я в чёрную землю упала
и закричала: — Паши!
 
«Пиши! — зашумело эхо. —
О наших делах и грехах.»
— Зачем? — пробурчала я,
но всё же перо взяла
и поломала его о бумагу.
Это первая была моя сага.
 
Сага вторая — жизнь поломатая.
А третья сага занятная,
самая домоседная:
«Здравствуй кошка — соседка моя.»
 
Вот и всё. Ай выйду ль я в поле,
пройдусь ли ещё по воле?
Закричу! Нет, не буду, я воин,
теперь не больна я, а болен.

 

 


 ------------ Лучше бы я не читала ------------ 

 


Не читала б ты, Инна, книжек, 
не стала бы поэтом:
не ходила б тогда за летом,
а ходила лишь за зимою
и во все двери стучалась: 
кто-нибудь да откроет.
 
Откроет и в дом запустит,
накормит и больше не пустит
во все двери стучаться,
а позовёт венчаться.
 
Счастливое было б время,
если бы ты не читала,
а детей нарожала
и считала у мужа зарплату,
ставила на его пиджаке заплату,
да говорила подружкам:
«У меня есть пивная кружка
прямо из Чехии!»
 
Вот так веха за вехою
и катилась твоя история,
если б ты не читала Толстого,
Чехова и Ахматову.
 
А теперь вся душа в заплатах
и больное, разбитое сердце.


Выросли дети без детства,
без детства пошли в институт.
Они там, а ты тут.
 
Твои дочки книг не читают,
потому что кое-что знают:
нет поэтам на земле места,
поэт — ни жена, ни невеста,
поэт — вечное одиночество.
 
Так зачем себе портить отрочество?

 

 


 ------------ Поэт неизвестник ------------ 

 


Её никто не узнает,
её не знает никто.
Нет, она не из рая,
она надевает пальто,
шапочку, белые бусы
и идёт в магазин,
чтобы сказать: «Как пусто!»
или «Пропадом пропади!»
 
Да, да и тут же исчезнет,
как будто и след простыл.
Она поэт неизвестник,
ей белый свет не мил,
из которого слеплено чудо:
реки, озёра, моря.


Да что же это такое? 
«Как пусто!» — мои слова.

 

 


 ------------ Поэты политики ------------ 

 


Поэты каменных веков.
Я не любила вас за это.
Поэты каменных веков —
политики, а не поэты!
 
Не муза сдохла. Нет, чиста
рука, стирающая чудо.
И рифма вроде бы проста.
Откуда ж ненависть, откуда?
 
Я на любви построю храм,
я Русь прославлю до Курил!
Но я ни строчки не отдам
на ваш полузаморский пир.
 
Поэты каменных веков
мне братьями всегда казались.
Поэты каменных веков
врагами стали. Отписались.

 

 


 ------------ Странности поэтов ------------ 

 


Странные поэты бывают:
про Русь они забывают,
мужик к ним не ходит в гости,
и мы их уже не просим
быть к народу поближе,
 
потому что всё выше и выше
они над нами взлетают
и про народ забывают.
А мы им хлопать устали —
наверно, плохими стали.
 
Да ладно уж,
ведь средь поэтов
кто-то стар,
кто-то устал,
кто-то слишком долго молчал.


Вот так мы на всё глаза и закрыли.
Нас за это в лучшую жизнь не пустили.

 

 


 ------------ Споры поэтов ------------ 

 


Спорили поэты, спорили,
сами себя проспорили,
а проспорив, отправились дальше:
— Кто из нас самый старший?
 
«Старший — не значит умнее.»
 
— Ну, всё равно, сильнее,
сильнее силою духа!
 
«Проспорен и он, где Старуха?
Старуха нас всех рассудит!»
 
Старуха: — А с вас не убудет,
от ваших споров великих?
 
— Не убудет! Уж проспорены лики!

 

 


 ------------ Воин Привычки ------------ 

 


Зачем ты, воин Привычки,
спорил всё время с судьбой?
Умирая, ты просил спички.
 
И они пришли. За тобой.
«Какого же чёрта!» — мохнатый
в душу заглянет твою. —
Демона звал, писатель?
Я над тобой хохочу!»
 
Расплескалось синее небо,
растворилась чёрная даль.
Это в душе поэта
навсегда засела печаль.
 
Одинокому одиноко,
глубокому глубоко.
Нет, жизнь не выжмет соки,
ему теперь будет легко!
 
Легко ковыряться в душах,
легко в белый свет плевать.
Конечно, друзей он не слушал,
он с белой войной воевал!
 
Белые, белые войны.
Всё белым, белым, бело.
На почерневшие кости
легло золотое перо.
 
Как легло, стало мёртвым.
На скелет похож новенький стих.
Что же ты, воин Привычки,
в постели своей притих?
 
Видишь, алеет алым
какой-то другой отряд.
Да, он тоже кровавый,
но иначе не вытравишь смрад.
 
Нет, в этот строй не встанет
полумёртвый поэт,
он с лёгкой руки закидает
планету своим памфлет.
 
Так зачем же ты, воин Привычки,
споришь всё время судьбой?
«Прикури!» — подержу я спички,
потому что ход теперь мой.

 

 


 ------------ Я стихами лезу в драку ------------ 

 


А стихов у нас, стихов!
В русской армии полков
столько не было, однако.
 
Я стихами лезу в драку,
я стихами погибаю,
со стихами воскресаю!
 
Не было у нас полков,
сколько писано стихов.
Не было у нас наград,
сколько строчек и тирад!
 
Мы, любимые поэты,
благодарны вам за это:
нас вам хочется читать
много больше, чем стрелять.

 

 


 ------------ Стихи рисовались и пелись ------------ 

 


Как-то быстро стихи слагались,
за ними мы не угнались.
Стихи рисовались и пели
лёжа в тихой постели,
и в автобусе шумном,
а на работе отдушиной
выплывали из-под пера.
 
Была б вечно я молода,
так вам бы совсем надоела,
вы б только моё и пели,
а допев, плюнули и растёрли.
А я листочек протёрла
и новую песню сложила,
если б вечно я жила!


*
Как-то странно слагались стихи:
ни хороши, ни плохи,
а совсем интересные.
Что приглядываешься? / Неизвестная.

 

 


 ------------ Я миф ------------ 

 


Я легенда, я миф, я мечта!
Была на Земле, не была?
 
Не была, потому что земля
былью красною проросла,
байками, плясками, лебедой,
поговорками. Я сюда ни ногой!
 
Не буду никогда тут я,
потому что я не Марфута,
потому как я и не Маша.
Не Маша, а значит, не ваша.
 
Ведь много мне и не надо,
я миф и моя награда —
читающая планета!
 
А тут я иль меня нет —
никому не может быть дела.
Лови, поэма новая полетела!

 

 


 ------------ Стихи о любви ------------ 

 


«Напиши нам стихи о любви».
— Не умею,
я любовью совсем не болею,
а болею жизнью проклятой,
краем родным и хатой.
 
0 любви я писать не умела,
в окно глядела, старела,
года считая: век, вечность.
Ах, о чем вы? Сердечность, сердечность.
 
Не могу я, устала, не буду!
О каждом мужчине забуду,
лишь останется дом мой да вечность,
и сердечность, сердечность, сердечность.

 

 


 ------------ Награды для писателей ------------ 

 


Бывает такой писатель,
он пишет и пишет, кидает
в пространство свои куплеты:
«Бери, пространство! И нет
мне дел до того, что читают
или совсем не листают
мои смешные тирады.»
 
Смерть всё рассудит: награды
раздарит,
быть может, не тем, кто блистает
сегодня.
А тем, кто голодный.

 


 ------------ Убить поэта ------------ 

 


Не так-то просто убить поэта
за то, за это и за это.
Но он пытался, он старался.
Поэт писал, поэт зазнался.
 
А он, ломая свои руки,
рыдал от скуки:
«Зачем нескромному поэту
писать о том, о сём, об этом,
и сидя дома в тишине,
плевать на киллеров в окне?»
 
Не так-то просто убить поэта,
как оказалось, но об этом
расскажет только сам поэт.
Цветы к могиле? Это бред!

 

 


 ------------ Листовки для будущих забастовок добра ------------ 

 


«Стихи, значит, пишем?» 


Нет, мы видишь,
в вечность кидаем листовки
для будущих забастовок
добра. 
Вспомнят потом и меня,
наградят у памятника цветами
(не люблю я цветы, но шут с вами).
 
Мы, значит, пишем стихи.
И они, чёрт возьми, хороши!

 

 


 ------------ Пишу вам с другой планеты ------------ 

 


Кто-то сравнил меня
с Анной Ахматовой,
кто-то даже с Цветаевой.
 
А я сидела лохматая
в полном, полном отчаянье,
перебирая в жизни
какие-то странные числа:
«число рождения, число смерти».
 
Жива я, мертва? Не поверите,
пишу вам с другой планеты
в смешное, смешное Лето.

 

 


 ------------ Я сама для себя  ------------ 

 


Я сама себе сделаю имя,
я сама себе вырублю гроб,
сама себе памятник вскину,
и умру точно к дате и в срок.
 
Я сама себя славить буду,
и с небес кричать себе «ура»!
А если вы стихи мои забудете,
я скажу: — Пришла моя пора.
 
Снова на Земле рожусь поэтом диким,
и опять я напишу вам кучу строф!
Не стереть уже мои вам лики,
улыбающиеся между строк.

 

 


------------ Как же хочется рецензии писать ------------ 

 


Уберите руки с «Призмы»!
От рождения до тризны
не пристало унывать.
 
Как же хочется гулять,
как же хочется прощаться,
расставаться и встречаться,
в гости семьями ходить,
крепко-накрепко дружить
и рецензии писать
в интернет, едрени мать!

Далее..

Жанр: Философская лирика

от 1.12.2016 Рейтинг: 0