Студии звукозаписи

Основание

Авторы: Алексей Войтешик

Жанры: Приключения

Опубликовано: 9.10.2017

Рейтинг: 0

«Если царица Судьба отковала твою суть, будто шпагу, можешь быть абсолютно уверен в том, что основополагающим для тебя в жизни будет урок фехтования», однако! Похоже на то, что у кого-то появилось основание думать иначе…

«Основание»

(11.11. 2009 ― 23.06. 2017 г.г.)

 

               «Sword (англ.) — шпага, меч, сабля»

«Сause, root, occasion (англ.) – причина, корень, повод»

 

            От автора:

            Практически всё, описанное здесь - художественный вымысел. Некоторые имена и события, встречающиеся в этом произведении, на самом деле имели место, но! Не давайте повода историкам потешаться над вами, ссылаясь на меня, как на достоверный источник информации.

 

*(Уважаемый читатель, в данном произведении автор, отдавая дань старым правилам русского языка и исходя из простого желания поэкспериментировать, использует приставку «без», как указание на отсутствие чего-либо, а «бес» на присутствие Тёмных Сил).

       

            ЧАСТЬ 1                                               

            ГЛАВА 1

            Сквозь опускающуюся пелену предсмертной слабости он продолжал видеть свою возлюбленную. Горячие слёзы Михалины капали на его лицо, стекали в глазницы, и от этого мир, прощаясь с Ричи, расплывался безформенными, тёмными кляксами. Едва Ласт Пранк осознал, что ступил на порог своего исхода, тяжёлая реальность последних минут его жизни шагнула в сторону. Он понял это, когда вдруг ясно почувствовал себя каким-то крохотным существом, безпомощно ползающим по дну неестественно глубокого, вытянутого, словно колодец жестяного ведра! С неба на него хлынул шумный, тёмный поток; мир запах землёй и погрузился во тьму.

            Тело Ричи с тяжёлым хрустом стало продавливать жирную, переплетённую тысячами корней почву. Земная кора разверзлась! Ласт Пранк вздрогнул, готовясь рухнуть в заслуженные объятия испепеляющего адского пламени, но! Вместо красочно описываемого святошами Пекла, грешная сущность пирата жёстко ударилась о каменный пол затхлого подземелья, в котором ему уже пришлось побывать ещё при жизни.

            «Врут епископы, — рассуждал, осматриваясь Свод, — всё врут! Да и откуда им знать, что из себя представляет ад, раз они мнят себя слугами светлого Господа? Ходи они на самом деле под ним, разве он допустил бы их в эту грязь? Не-е-ет, всё здесь не так, — заключил он, чувствуя неимоверную лёгкость от того, что вдруг отступила острая, жгучая боль переполнявшая его тело. — Теперь я точно знаю: смерть одинаково отделена и от рая, и от ада, смерть – это нечто третье, нечто иное. А это место? Наверное, просто Чистилище – привход в царство смерти? Наверняка это так, ведь я попадал сюда в своих видениях именно тогда, когда рядом со мной проходила эта сухая старуха с косой. И умерший Эшенбурк! Он тоже был здесь! А ведь на тот момент я не знал, что он уже погиб…»

            — Они пришли-и-и-и, — отчаянно заскулил кто-то во мраке и в голове Свода словно выстрелило: «Бог мой! Это же он, Никаляус Эшенбурк! Это его голос!»

            Сердце Ричи похолодело: ведь именно это и предрекала ему старая леди, лечившая его! Он снова угодил в место, в которое приходят страшные Тени – охотники за душами грешников.

            — Не-е-е-е-ет! — продолжал отчаянно выть где-то исстрадавшийся призрак Никаляуса, и Свод увидел, как из чёрных расщелин каменного пола, беззвучно начали подниматься безликие, зыбкие фигуры. Так рыщут по углам чёрные воришки у корчмы, прячутся таясь, чтобы в глухой ночи вспороть брюхо случайному прохожему и первым прихватить его тощий кошелёк. Не было сомнения, Тени пришли либо за Сводом, либо за беднягой Никаляусом Эшенбурком?

            Свод шагнул назад и прижался к стене. Его непростая внутренняя сущность, даже очутившись в этом месте ничуть не потеряла привычки сопротивляться неблагоприятным обстоятельствам. Страшные гости подземелья почувствовали это. Перестав шнырять по углам, они вытянулись до потолка и, загораживая Ричмонду путь, выстроились полукругом.

            — Вот он, вот он, вот он…, — словно шорох осенней листвы, летел над каменным полом шёпот чёрных Охотников.

            Похоже, подобная решимость оказавшегося в Чистилище человека явилась для них полной неожиданностью. Страшные и всесильные Тени вдруг замерли. Свод, готовясь отразить нападение, не мог себе представить, как это можно делать – бить или разить то, что по своей сути бесплотно? Что им его кулаки или даже сабля? «Эх, — подумал он с сожалением, — сабля. Где же она сейчас, моя сабля»?

            Мир погрузился в тишину. Её нарушали лишь глухие стоны Эшенбурка, доносившиеся из глубины подземелья, да мерная водная капель в чёрном жерле коридора. Вскоре её разбавили чьи-то тихие, неторопливые шаги. Звук, хорошо отражаясь от массивных, каменных стен, безпрепятственно долетал до Ласт Пранка. Сквозь металлическую решётку, заграждающую выход из комнаты с Тенями, стал слышен слабый, женский голос:

            — …хватились. …ой ..елать. Упёрлись в …чертового, горемыки? Что с вас взять? Давно уж такого не видели.

            — Это, за мной? — отозвался издалека заплаканный голос Эшенбурка. — Ты пришла за мной?

            — Тебе ещё не след, — ответил голос, — будешь маяться здесь, пока тот чёрт, которого Тени в углу прижали, не распутает и твой клубок. Сиди уж, коли сам виновен: ослепил свою Душу? Натворил дел сослепу? Вот и получай теперь…

            — Паначка, вельможная паначка, — взмолился Никаляус, — оставь мне свечу!

            — А ты её видишь? — холодно удивился голос. — Право – это чудо! Даже не знаю, что с тобой теперь и делать. Навязал ты, неразумный, узлов в судьбах людских, натворил делов по глупости. Жди теперь, зданька, своего часа. А свечи моей не проси, не тебе её несу…

            В тот же миг, вырисовывая слева проём решетчатой двери, дрогнули в слабых сполохах света толстые железные прутья. Тени преисподней беззвучно расплылись в стороны, и чуть слышно зашелестели: «Она идёт..., Мара к нам…, берегись».       

            В коридоре становилось всё светлее. Бледная, прекрасная женщина в белом, скорбном наряде, искрящемся, будто заиндевелое на морозе покрывало, несла перед собой горящую свечу. Вошла, стала напротив и осветила поочерёдно каждого из Теней так, словно могла их различать.

            — Чего переполошились? — Не в пример разговору с Никаляусом властно прозвучал её вопрос. — Все черти обычно катятся к бесам, а этот, вишь, слегка упёрся. Однако ж и он не Бог. Как и все черти ходит по черте, только и всего. Да, ему нет пока пути в Тёмные миры, но чего вы отпрянули? Самим что уже и не разобраться? — Она повернулась к Своду и смерила его заинтересованным взглядом. — Хоть такой исход и не нов, — заметила красавица куда-то в сторону, — а последний такой «чёрт» уж и забыться успел. Ишь ты, кулаками хрустит, очами ярыми дыры в Тенях прожигает! Не мудрено им и опешить. Что, горемыка! — обратилась она к Ласт Пранку, — меркуешь, что уж отмучался?

            Свод с ответом не торопился. Он догадывался кто перед ним:

            — Когда, так строго спрашивают, наверняка знают и ответ, — сдержанно произнёс Ласт Пранк.

            — Верно, — не стала спорить женщина, — но знаешь ли ты ответ?

            — Нет, — откровенно признался пират, — но и у меня есть вопрос.

            — Спрашивай.

            — Ты… смерть?

            — Хм, — даже не улыбнулась, а просто безстрастно и коротко выдохнула женщина, — в мире, в коем ты жил, одно из моих многих воплощений можно назвать и так. На самом же деле вне вашего мира яви всё течёт совсем не так, как вам, людям рисуется.

            Придумали себе робу[1] о смерти и пугают друг друга из поколения в поколение тем, что умирать страшно.

            — На самом деле страшно, — не сдержался Свод.

            — Да ведь не всем, — не стала спорить дама. — Лишь тем, кто по лени ли глупости своей толком и не понял, для чего жил. Только этим, заплутавшим по жизни сущностям исход и кажется чем-то жутким. Это они, неразумные и тёмные, рисуют себе страшный и неправдивый образ смерти…

            — А говорят ещё, — оттягивая свой предполагаемый час расплаты, снова не сдержался Свод, — что ты – старуха с косой?

            — Вы, — вздохнула женщина, — и мыслите криво, и толком уразуметь язык свой древний уже не можете. Старухой меня считают только потому, что помнят Мару ещё из седой древности. По меркам времени явного мира, я не то слово – старуха. А что до косы, так она и на самом деле есть, вой, я ведь женщина. Правда, видели её немногие. Что? Не слыхал средь людей о том, что когда Тени в спешке кого-то волокут в Пекло, или с Моста Небесного спихнут по ошибке, назад из миров иных выбраться можно только ежели я косу свою сброшу? Будто канат, выпавшему за корабельный борт…

            — Как? — не поверил услышанному Свод. — Смерть может спасать?

            — Отчего же нет? — Спокойно ответила Мара. — Я ведь не для того введена в миры Вышними Богами, чтобы умерщвлять.

            — Но ведь ты умерщвляешь?

            — Это токмо домыслы людские.

            — Как же? — возмутился Ласт Пранк. — Сколькие люди на моих глазах погибли? И это не ты?

            — Не я, — холодно ответила та, в присутствии которой робели даже Тени, — все те, о ком ты говоришь, сами убивали друг друга. Я здесь не при чём.

            — Хорошо, — не сдавался Свод, — а умирающие в муках старики?

            — И здесь я только помогаю найти исход тем, кто сам довёл телеса свои и внутренности до предела жизненной силы. Но это только их выбор. Богами ведь сказано жить иначе. Люди тешатся своей гордыней и, как итог, сущи неправедно, и только от того все поголовно дряхлеют, хворают и умирают.

            — А отчего тогда умирают дети?

            — И на то есть свои причины, поверь мне. Причины есть на всё. Другое дело, что людям сложно докопаться до них, проще списать всё на старуху с косой, которая косит всех без разбора. Знай – это не так. Я лишь хожу вдоль черты и приглядываю за тем, чтобы никто не нарушал Конов исхода из одного мира в другой. Вот и тебя, застрявшего между ними, я заверну обратно в мир Яви. Затем сюда и пришла. На, бери свечу…

            Она протянула светоч, пламя которого горело ровно и на удивление никак не реагировало на ощутимое движение воздуха в подземелье. Едва ладонь Ласт Пранка коснулась воска, огонь словно нырнул в его тело и в подземелье стало темно.

            — Иди обратно, — сказала Мара, — не пустят тебя дальше, Карна всё равно вернёт. Я это сделаю за неё…

            — Куда?! — всполошился Свод, чувствующий, как мягкие лапы Теней схватили его, оторвали от твёрдой поверхности и стали поднимать вверх. — Стой! Зачем мне обратно? Я ведь погиб! Зачем я там нужен?

            — Бог знает…

            — Ты что? Какой Бог?

            — Крышень. Толкайте его назад, Тёмные, слишком уж много от него шума…

            Тело Свода вдавило в потолок с такой силой, что ему стало нечем дышать. Почти сразу же к нему вернулась нестерпимая боль, граничащая с паникой. С одной стороны, он вдруг понял, что до этого момента у него странным образом не было потребности дышать, а с другой ощутил, что если сейчас же не вдохнёт, безпощадные Тени втащат его обратно и, на этот раз, прекрасная дева Мара уже не станет с ним вести задушевные беседы.

            Ласт Пранку, финал жизни которого, обрисовывался многими церковниками, как гарантированное падение в Пекло, сейчас снова выпал шанс на отсрочку страшного приговора, а свои шансы урождённый Ричи Шеллоу Райдер использовал всегда.

            Чудовищным усилием воли он подтянул к груди руки и упёрся в потолок. Странное дело, но верхний свод Чистилища в пику каменным стенам и полам его основания оказался намного мягче и податливее. Грудь просто выворачивало от нестерпимой боли, но он собрался с силами и толкнул перекрытие, ещё раз, и ещё. Недавний жёсткий монолит был нарушен. Вскоре Своду даже показалось, что в какой-то короткий промежуток времени над ним блеснул свет. Да нет же, не показалось! Продолжая раскачивать давящий сверху навес, Ричи вдруг понял, что над ним не камень потустороннего подземелья, а простое земное полотно, присыпанное землёй.

            Нащупав слабину в разрыхлившейся сверху почве, он вытолкнул руки на поверхность и, наконец, почувствовал свободный приток холодного, такого сейчас желанного воздуха. Отстранив сырое покрывало, он, рыча от боли, выбрался из могилы и откатился в сторону. Его сознание, едва вернувшись в израненное, грязное тело, снова покинуло его. 

            К моменту, когда он снова сумел подняться на ноги, слабое ноябрьское солнце, уходя на покой, уже висело над горизонтом. Лёгкий морозец хватал за пальцы, выкручивал суставы, но, как это ни странно, отвлекал от боли. Ласт Пранк, держась за ствол кривой берёзки, то и дело отводил взгляд от собственной разворочанной могилы, от покосившегося, сбитого из ольховых веток, перевязанного красивым рушником креста и упирался головой в прохладный ствол дерева, под которым ему так и не суждено было упокоиться. Русские сулицы и шипы бердышей расковыряли его тело так, что стоило только удивляться тому, как осенний ветер не проходит сквозь него, как через частокол.

            Скорее всего Михалина хоронила его сама. Где-то взяла рушник, чистый холст, чтобы завернуть любимого, погребальную, чистую рубаху. Ведь именно благодаря тому, что закопать его тело глубоко она не сумела, Свод и выбрался из Преисподней. Где она теперь, его Михалина, что с ней?

            Ричи оторвался от дерева, и сделал несколько шагов по направлению к дороге. Кладбище стояло на краю леса, и наезженная телегами колея огибала его, уходя в просвечивающийся перелесок. Похоже, за ним было открытое пространство. Добравшись до поворота, за которым раскинулось покрытое стернёй поле, Свод опёрся о дерево и немного отдышался.  

            Местность вполне узнавалась. Ласт Пранк прекрасно помнил: именно через это поле они скакали к дому ведьмы, передавшей ему перед смертью свою мистическую силу. Странное дело, но, исходя из своеобразности чувства юмора Судьбы, вполне могло случиться так, что эту старуху похоронили на том же самом погосте, что и самого Ричи. Впрочем, какая теперь разница? Важно лишь то, что он снова остался жив, и ещё то, что переданная ему Сила ведьмы оказалась столь велика, что смогла вытащить человека даже из Чистилища.

            Конечно же, Свод радовался тому, что хоть и дырявым, как упревшая палубная тряпка, а всё же и в это раз выбрался из смертельной западни. Одно плохо, с «подарком» ведьмы, всё выходило не так уж и гладко. Что и говорить, раз уж сама Смерть не захотела с этим связываться и отпустила Шеллоу Райдера обратно в явный мир, то выходит, что тайны Никаляуса Эшенбурка, из-за которых даже самых отъявленных пиратов вытаскивают из самого ада, по поверку могут оказаться куда как хуже «объятий» Теней Чистилища.

            Свод ясно различал вдалеке знакомую крышу панского замка. На фоне пасшихся в поле волов и тёмных силуэтов осенних деревьев эта мирная картина шла в разрез с его недавними воспоминаниями о нём. Перед глазами поплыли видения: наполненный солдатами двор; Ричи ищет среди них, зовёт своего друга, пана Войну и вдруг понимает, что эти военные, скорее всего убили Якуба, и теперь с чувством победителя, нагло смеются в лицо Своду и тащат из замка Войны всё, что только могут поднять. Да разве мог Ласт Пранк такое простить?

            «Да, — заключил он, прижимая руку к пропитавшейся сукровицей и отдающей ледяным холодом вышитой рубахе, — драка была что надо. Жаль только, что Войну всё равно уже не вернёшь…»

            Свод оторвался от дерева и сделал несколько мучительных шагов по направлению к замку. Грудь нестерпимо заныла, а в боку, как казалось, кто-то провернул столярный бур.

            — Волов моих не спугни, — услышал он со стороны и едва не упал от неожиданности. Ричи готов был поклясться, что рядом с ним никого не было, а тут! На валуне, всего в трёх шагах от дерева, за которое он только что держался, сидел совсем ещё юный, лет шестнадцати от роду, пастушок со светлой, вихрастой гривой волос и такой веснушчатый, что его лицо в свете заходящего солнца, как казалось, отливало золотистым. Обращало на себя внимание и то, что полотно его зипуна и порток были далеко не дешёвыми: и сшиты ладно, и крайне редкой расцветки, в тон грозовой туче.

            — Волов? — Рассматривая неведомо откуда взявшегося пастушка, спросил Ричи и насторожился. — Ты? Т-хы меня понимаешь?

            — Понимаю, — ответил юноша, и в это миг Ласт Пранк решил, что-либо он сошёл с ума, либо видения из Преисподней продолжаются. Он явно слышал голос собеседника, но и так же чётко видел, что тот даже не открывает рта.

            — Откуда ты? — Едва ли не открыто намекая на отношение пастушка к тёмным залам Чистилища, продолжал допытываться Шеллоу Райдер.

            — Я-то? — Ззапросто переспросил юноша, и тут же ответил, — издалека.

            — Издалека? — Недоверчиво улыбнулся Свод. — Хочешь сказать, что пригнал волов за сотню миль для того, чтобы они могли здесь пастись на пустой стерне? Чем же они набьют свою сыть, юнга? Ведь крестьяне увезли с поля даже полову…[2] 

Пастушок ничуть не смутился. Всё также, не открывая юных уст своих, он лишь обернулся к полуживому человеку и Свод услышал:

            — Эти волы сами знают где и когда им пастись, им никто не указ.

            — А ты? — Принимая это за издёвку, поинтересовался Ласт Пранк.

            — И я.

            — Но, — не сдавался Ричи, — ведь это земли пана Войны, верно? Ты служишь у него?

            — Нет, — снова неведомо как прозвучал голос юноши, — он не из моего Рода, я ему не служу.

            — Тогда, выходит, что ты служишь кому-то из своего Рода? Нет, — поправился Свод, — у вас говорят не так. Назови мне имя твоего Рода?

            — Коляда…

            — А твоё имя?

            — Чайтан.

— Как?

— Чай-тан.

            — Я таких имён не встречал, — устало заключил Ричи и, намереваясь продолжить свой путь, развернулся к замку, — знаешь, — заметил он через плечо, — мне сейчас немного не по себе, так что ты уж прости, а придётся мне пройти через твоих волов?

            — Куда тебе? — Улыбнулся юноша. — Это тебе не шкодящие вои русского князя, коих ты порубил нещадно. Через строй моих волов так просто не пройти. Их, — юноша хитро улыбнулся, — и увидеть-то не каждому дано.

Свод, уже шагнувший к пасущемуся недалеко стаду, вынужден был остановится.

            — Ты-то их видишь, — продолжал назвавшийся Чайтаном, — и пройдёшь этим полем, не можешь не пройти. Иди. В замке твоего друга уж нет тех, кто хотел, кто должен был тебя судить, значит, теперь ты не их судом судим будешь. Тебя все чтут за упокоившегося и все, даже судьи твои людские таковым и видели. Одного не узрели на предсмертном омовении; от стрелы смертельной, что торчала из твоей спины, уж и следа не осталось. На-ка вот, — юноша протянул Своду тонкий пруток чёрного, неведомого дерева, — с ним волы тебя пропустят, а за ними уж и боли станет меньше. Только не выбрасывай его, неси в замок, там он тебе пути и откроет. Ступай…

            Ричи взял пруток и нерешительно шагнул к замку. Шаг, два, три. К середине воловьего стада, как и было обещано, начала утихать острая боль в груди и боках. Огромные, смирные животные расступались, пропуская его вперёд и Ласт Пранк не оборачивался, пока не доковылял до края поля, где явно различалась наезженная дорога, что уходила вниз, к основанию замковой горы. Он был уверен, что на камне у края леса уже никого нет.

Поднимаясь к замку, Свод всё же не удержался и посмотрел назад. Не то, что странного пастушка Чайтана Рода Коляды, в погружающемся в туман поле уже и от волов не осталось и следа.     

 

            Панский слуга Казик, дометая двор у конюшни аккуратно подровнял кучу мусора, оставшегося после разграбления панского имения и тяжко вздохнул, окидывая взглядом знакомое ему с самых пелёнок место. Сколь не мети, не греби по двору, а все черепки да осколки не выберешь. Странно в всё в Божьем мире обустроено: что-то строится, ладится людьми годами, веками, а налетит какой разбойник и всё испортит в один час. Что к примеру, им, татям тем, с панской посуды? На кой было её бить? Не могли унести, так оставили бы. Ан-нет, ни себе, ни людям. «Ай знатна, — рассуждал молодой Шыски, — вельмі знатна за тое парубіў іх пан Свод. Так ім і трэба, небаракам. Ух і сколькі ж крыві зцадзіў тут на панскі двор гэты глічанін?»[3]

            Хоть и тяжко было Казику сначала мертвяков, а после песок мешками от канавы таскать, чтобы кровавые лужи засыпать, однако то, что рубака-Свод сполна отомстил за все их несчастья, не могло не скрасить его многие тяготы. Жаль только, что так и не вышло пану Рычы (так на белорусский манер звал Свода Казик) обучить его, сына панского истопника, рыцарскому делу. Не успел этого сделать добрый к нему пан. Загубили его вои русского царя.

            Шыски тихо заплакал, вспомнив, что даже толком не знает, где похоронен тот, с кем ему было так интересно и так весело. Когда судья Кернажицкий и, приехавший с ним дьякон Никон начали разговор с паном Войной в усыпанном трупами дворе имения, помимо рассказа о дерзком нападении русских воев на поданных Короны судье сразу было сообщено, что обвиняемый в смерти Анжея Патковского пан Свод погиб и лежит у панских ворот оплакиваемый каханкай[4] Михалиной.

            Судья, прослышав про то, сходил к въезду, посмотрел на страдания безутешной девушки, посмотрел и на мёртвого пана-иноземца, который к загубленной душе несчастного Анжея Патковского, вдруг взбесившись в боевой ярости, добавил ещё несколько десятков душ.

            За суетой судебных разбирательств с Замковым судьёй и дьяконом Свято-Николаевской драгичинской церкви, а также за неподъёмной тяжестью пережитого в имении Войны и, фактически сгоревшего дотла маёнтка[5] его соседей в Патковицах, никто и не заметил, как к вечеру пропали от ворот и скорбящая Михалина, и окровавленное тело пана Свода.

            Казик снова тяжко вздохнул, вспоминая разговор судьи Кернажицкого и дьякона Никона и с его отцом. Понимая, что на молодого пана Войну и так уж слишком много свалилось в эти дни, пан Викентий и дьякон быстро оставили его разграбленный замок, но перед тем уведомили пана Якуба, что приедут снова, чтобы разобраться с его слугой Казиком Шыским, поскольку тот многое видел и знал о Своде, а никому ничего не рассказывал.

            Пан Война, выслушивая это, как раз собрал людей, чтобы отправить их в Патковицы. Там нужно было похоронить панну Ядвигу – мать его возлюбленной пани Сусанны, и обгоревший труп Анжея, её брата, который с трудом отыскали среди пожарища.

Добрый, вельможный пан! Казику век нужно будет молиться за его огромное, доброе сердце. Едва уехал судья, пан Война тихо подозвал Антося – отца Казика, и сказал: «добра б было, Антосе, адаслаць твайго Казіка кудысьці так далёка, што б пра яго тут і забыліся. Не салодка будзе і яму, і нам усім, калі суддзя з Ніканам возьме яго за глотку ды дазнаецца ўсё пра Юрасіка».[6]

            Казик вспомнил растерянный взгляд отца. Куда старый Шыски мог отослать своего сына, когда во всём белом свете у них никого из родни уже не осталось? «Нешта будзе, — подумал слуга, — так, як было ўжо не застанецца». [7]

            Он лениво почесал за ухом, взял метлу, лопату и, намереваясь идти подметать двор у ворот, поднял взгляд к широкой каменной арке. Опершись о стену замка, в перепачканной грязью, вышитой рубахе стоял, едва держась на ногах, никто иной, как отчаянный рубака и опоец, безудержный кутила и человек слова, удалой пан-иноземец Рычы Свод….

 

            ГЛАВА 2

            Якуб Война и Сусанна сидели рука об руку. В жёстких дубовых креслах, у камина, укрывшись дорогими войлочными покрывалами, каким-то чудом не попавшими на глаза разоряющих имение солдат. В топке весело потрескивали поленья, давая благодатное тепло широкому, пустому залу.

            Обычно здесь в это время уже не жгли огня. Знаток истопной науки Антось уверял, что в случае прихода холодов, печь: либо должна топиться постоянно, либо не топиться вообще. В противном случае на добротно отделанных потолках и стенах гостевого зала замка станет собираться влага и тогда дорогостоящего ремонта пану не избежать. С хозяйственным и бережливым истопником не поспоришь, гостиная пана на самом деле с холодами практически не использовалась, а потому из её убирали мебель до самой весны, но! Сейчас был другой случай.

            После налёта солдат русского царя многие, находившиеся в услужении у пана люди не вернулись на свои рабочие места. Их можно было понять: этот погром в Мельницком замке, а до того в Патковицах и других селениях виделся им предвестником грядущей войны польской Короны с Россией. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы знать о том, что все войны в первую очередь проистекают от знати и по ней же, также в первую очередь и бьют, а потому находиться рядом с паном значило гарантированно угодить вместе с ним под бердыши соседей.

            Горстка прислуги и работников, что всё же осталась в замке, в большей своей части начинала служить здесь ещё при бабушке Якуба: кто-то с детства, кто-то нанялся позже, а кого-то привёз сюда отец Войны. Истопник Антось был как раз из таких. 

            Кто знает, какими обязательствами или тайными клятвами Антось Шыски и ещё четверо мужиков из панской прислуги были повязаны с Писарем Великого Княжества Литовского и королевским подскарбием паном Криштофом Войной? Однако Антось, знакомясь с молодым паном, принимающим во владения Мельник, от лица всех четверых, присутствовавших там же товарищей, тихо шепнул, что даже если пану понадобятся их жизни, то в знак уважения и благодарности за участие в их судьбе его отца, он всецело может ими располагать.

            Так уж вышло, что та самая Судьба тут же решила и проверить на деле слова этих, в целом, добросовестных и исполнительных людей. Пришла к пану беда с востока и! Вся клявшая в верности пятёрка, вместе с самим Антосем, без всякого зазрения совести покинула замок, и ушла вместе с другими людьми в Мельник, отсиживаться в стороне от чинимого «Василёвыми» солдатами разбоя.

            Но Якуб не судил их за это строго. Куда им до цепных псов русского царя? Да и кто знает, возможно, это только многим раньше их жизни и на самом деле целиком принадлежали панам? Прошло время, все пятеро обросли семьями и так уж выходило, что жизни собственных семей, что вполне объяснимо, были им куда дороже панского сына и его имущества.

            Сидя у огня Война рассуждал ещё и о том, что доведись ему погибнуть от рук налетевших на его замок солдат, ещё неизвестно, стали ли бы стоять в стороне Антось и его друзья или поступили бы как все, бросившись растаскивать всё, что уцелело в его имении. К слову сказать, у соседей, в тех же Патковицах, где был дом родителей его возлюбленной, селяне «прибрались идеально чисто» за войском Василия ІІІ, ничего не осталось даже там, куда не добрался пожар.

            Якуб бросил взгляд на Сусанну, и тяжело вздохнул. М-да, в отличие от хозяев Патковиц он, с божьей помощью, всё же уцелел. Мало того, спас Сусанну и, между прочим, сына клятв отступника Антося Шыского – Казика.

            Почти наверняка именно из-за этого теперь, чувствующий вину истопник, совместно со всеми вернувшимися работниками, взвалил на свои плечи всю тяжесть наведения порядка в округе и замке.

            Потянуть в одиночку похороны погибших в Патковицах Война был бы не в силах. Пожар, вспыхнувший в имении его любимой, мало что оставил от и без того небогатого приданного этой несчастной девушки. Да и какое там приданное? На данный момент не было даже кому благословить её на замужество. Последнюю родную ей душу, мать, даже похоронить не удалось как следует. На месте, где лежала зарубленная солдатами пани Ядвига, оказались лишь обугленные останки, причём принадлежащие нескольким людям.

Скорее всего, вместе с ней пострадал и сгорел кто-то из прислуги. Так случилось и с останками брата Сусанны – Анжея. Его гроб стоял в доме, а от дома остались лишь головешки, да остов печи. Как тут разберёшь, где ещё дымящаяся панская кость, а где чернеют мощи тех людей, что происхождением попроще? Посудило траурное посольство из Мельника так и эдак, а после собрало всё к одному месту и, с позволения панны Сусанны, разделило всё по-христиански между усопшими примерно поровну. С тем и похоронили.

            Жить несчастной девушке было негде, но и разделить ложе с любимым она тоже пока не могла. Потому и сидели они сейчас у камина, глядя то на огонь, то на две заткнутые подушками дыры в раме гостевого зала. И кому было надо выбивать цветные, привезённые отцом из немецких земель стёкла? Позволено грабить – грабьте! Но зачем бить рамы или посуду?

            Якуб невольно дёрнулся, и тут же ощутил боль в раненном предплечье. Вспомнились груды валявшихся во дворе солдат, лужи крови. «Ох, Свод! — С горечью подумал молодой пан. — Чёртов безумец. А ведь он снова, хоть и не так как думалось, но сдержал своё слово! Защитил пана как мог. Сам погиб, однако же сполна спросил с «василёвых солдат» и за Патковицы, и за каждый черепок в захваченном ими замке Войны…»

            За окном, будто отзвук вчерашнего пожара, пылал яркий закат. За стенами, в коридорах было слышно, как двигается мебель, гремят дрова у печей, шумят метёлки, скрипят под тяжестью многих ног половицы. Это Антось с женой и его подручные заканчивали убирать и обустраивать пану и его гостье комнаты. Верно говорят старики: «мёртвым мёртвое, а живым – живое». В мельницкий замок снова возвращалась жизнь.

            Якуб, стараясь скрыть от любимой то, что рана доставляет ему какие-то неудобства, взял её холодную ладонь и поцеловал. В тот же миг, словно в сказке, вдруг начали затихать за стеной звуки, смолкли голоса, шаги и два любящих сердца поняли, что мир, несмотря на все случившиеся с ними горести, всё же не отвернулся от них окончательно.

            В дверь гостиной постучали. «Комнаты готовы, — устало улыбаясь, подумал Война. — Наверняка Антось уже и воды принёс. Боже мой, как же я хочу помыться и лечь спать! Нам обоим надо поспать, — глядя на бледное, заплаканное личико Сусанны, на «золото» её великолепных, густых волос, заключил он. — Завтра наступит новый день. Теперь всё будет иначе…»

            Скрипнула створка, но Якуб не спешил оборачиваться. Ему не хотелось отпускать руку любимой. В пустые стены зала ввалился людской шёпот. Сусанна подалась вперёд. Её лицо вытянулось и застыло. Боль не дала молодому пану возможности повернуться быстро и на миг скрыла от него причину испуга девушки.

            — В чём дело, — превозмогая боль, спросил он, — Антось? Казик?

            Сердце Войны мощно ударило в грудь! Проём двери буквально распирало от любопытствующих, а перед ними, повиснув на плечах Антося и Казика, с трудом держа тянущуюся к земле голову, висел никто иной, как мистер Свод, он же Ричи Шеллоу Райдер, или чёртов кровавый рубака Ласт Пранк!

            — Боже, — тихо выдохнула Сусанна, — Якуб, он снова принесёт нам лишь несчастья. Что за человек? Его даже земля не принимает…

            — Хм-м-м, — прохрипел в ответ Ричи, — Война. Чёрт побери, это Вы – старина. Вы живы. А я, признаться, Казику не поверил.

Якуб с трудом поднялся и подошёл к вернувшемуся из преисподней другу:

            — Я? — Спросил он, вглядываясь в пропитанную кровавыми разводами сорочку пирата. — Да, Ричи, слава богу я пока жив. Но, как? Как оказались живым Вы? Я не могу поверить. Может быть, это какой-то кромешник[8] перекинулся в Вас?

Ласт Пранк зло ухмыльнулся:

            — Хоть произнесённое Вами слово мне и не знакомо, но подозреваю, что речь идёт о каком-то демоне. Оу, мой друг. Не хочу Вас окончательно запугать, но смею уверить, что не только Ваша леди осталась крайне недовольна моим появлением. Теперь я точно знаю, что даже в самом Чистилище, в коем, даю слово, я всё же побывал, меня тоже побаиваются и потому, попросту выбросили обратно…

            — Что Вы такое говорите? — Испугался Война. — Он бредит? — Обратился пан к Антосю.

            — От же, пане, — не давая съехать Своду на пол, закопошился у его в подмышке истопник, — калі паглядзець на дзіркі ў яго скуры і на тое, на кого ён зараз падобны, то як тут не паверыць, што яго з Пекла прагналі? Вы ж яго, пане, добра ведаеце. Чаму тут дзівіцца? Вы лепш кажыце куды яго зараз несці? [9]

            — Его комнату не убирали?

            — Што там прыбіраць? — Удивился Антось. — Русакі і тыя пабаяліся ў той пакой сунуцца. Там усё як і было.

            — Хорошо, Антось, — косо глянув в сторону Сусанны, замялся Война, — тащите его туда. Скоро придёт Климиха, меня перевяжет и его посмотрит.

 

            Добрая, старая женщина Климиха и представить не могла, что за сюрприз ожидает её в замке. Война, зная её неоднозначное отношение к Своду, не торопился сообщить бабуле о том, что её недавний гость, тот, кого и похоронили-то в холсте и сорочке выделенной сердобольной Климихой Михалине – ожил и выбрался из могилы.

            Обработав рану Якуба, старушка засобиралась уходить, но пан Война вдруг взял её под руку и повёл вглубь спящего замка.

            — Бабушка Параскева, — начал издалека молодой пан, — тут ещё одно дело к Вам. Спросить хотел. У Вас ещё Михалина, каханка заможнага[10] пана, что погиб?

            — Зыйшла яна, — коротко ответила старуха. — Што ёй тут рабіць? Брата забілі, каханага забілі. Яна і пайшла ў свет…  [11]

            — Давно? — всполошился пан.

            — Яшчэ ўчора, з рання і пайшла.

            — Та-ак, — задумался Якуб, не зная, как сказать Климихе о воскресшем иностранце. — И не говорила куда пойдёт?

            — Дак, — стала что-то подозревать бабка, — для яе зараз увесь свет адкрыты. Дзе ні сядзе – там і пусціць карэнне. Але ж і блізка не застанецца, каб не ўспамінаць нічога. Мабыць, зыйдзе далёка. А нашто яна Вам, паночку?[12]

            — Мне, — простецки почесал здоровой рукой затылок Война, — она незачем, но есть человек. Вы, Параскева Климовна, только не пугайтесь.

            — Чаго мне пугацца?

            — Да тут у нас. В общем, опять нужна Ваша помощь.

            Война открыл дверь комнаты Свода и всегда непроницаемое лицо Климихи окаменело от ужаса.

            — Навошта вы яго выкапалі? — С нескрываемым страхом в глазах, спросила она.

            — Никто его не копал, не выкапывал, — поправился Война, — он сам, понимаете, ожил, вылез из могилы и пришёл.

            — Ды як жа? — Не поверила услышанному бабуля. — Яго ж наскрозь як вожыка зтыкалі. Ці сам чорт яго да вас давёў?[13]

            — Говорит, что не чёрт. Какой-то пастушок.

            — Што Вы, пан? — Начала приходить в себя Климиха. — Нашы тут не пасцяць, а чужы? Хіба што хто захоча, каб яго адлупцавалі і кароў забралі за выпас на чухой зямлі?[14]

            — Я спрашивал у мельницких, — задумчиво и, в подтверждение слов старухи, ответил Якуб, — никто никакого стада не видел. Мы и сами ездили днём в Патковицы, в полях пусто. Но Свод говорит, что, когда вышел с кладбища, у края поля встретил пастушка, присматривающего за стадом волов. Не скрою, и я сразу подумал, что этот пастушок мог ему привидеться, однако он дал Ричи вот это…

            Война протянул Климихе тёмный, ровный пруток из неизвестного, твёрдого дерева. Старуха взяла его и осторожно провела по его ровной поверхности сухим, мозолистым пальцем. Сделав два шага к масляной лампе, она поднесла пастушков дар к свету и стала всматриваться в блестящие бока тёмного, благородного дерева.

            — То Богава, — дрогнувшим голосом вдруг произнесла она, — такое пісанае з даўніны. Яго толькі старыя ведакі ў лесе могуць данесці як след. Кажуць, — вспомнила она, — Бог Каляда прыходзіць на Зямлю пастушком з залатымі валасамі, і валы ў яго ад Маці-Карміліцы Багоў нашых старых, Земун.[15]

            Война смотрел на старуху и никак не мог понять, бредит она или вдруг сошла с ума? А ведь Свод на самом деле, пока ещё был при памяти, сказал, что пастушок был из рода Коляды! Однако, одно дело, быть одним из сотен людей, коих множество проживает в округе под такой фамилией, а другое – принять тот факт, что пастушок и оставленный им пруток – материальное свидетельство существования каких-то Старых Богов.

            — Параскева Климовна, — стараясь привести в порядок свои мысли, осторожно спросил Якуб, — Вы ж ходзіце да касцёлу? Што ні імша, то і Вы з людзьмі. Які стары Бог?[16] Бог жа един!

            — Едзін, мой хлопча, — спокойно ответила старуха, — але ж нельга яго разбіваць на Хрыста, Каляду ды й Пяруна Вялікага. І ты, і я, і Хрыстос, і Сварог Нябесны, мы ўсе адное – Бог, а ён, гэта – мы. Вось твая рука, — Климиха дотронулась до больной руки молодого пана. — Баліць жа табе, а не ёй, праўда? Хаця рука – гэта яшчэ не ўвесь ты, пане, так? Але яна гэта таксама і ты, толькі не ўвесь, а частка цябе. Так і ўсе мы – толькі часткі Бога.[17]

            — Клімаўна, — предостерегающе остановил её Война, — не приведи господь нас кто-нибудь услышит. Вы столько сделали для моего Рода, но и я не смогу Вас защитить, если ксендзы с епископом или дьякон Никон дознаются про Ваши речи.

            — А ты не кажы ім пра мяне, пане.

            — Я-то не скажу, — заверил Якуб, — но ведь, как Вы тогда ходите в костёл? Это же, я даже не знаю, как назвать?

            — А то, мой пане, я не ведаю, на якім месцы той касцёл стаіць? — Прижимая к груди пруток, сдвинула брови, старуха. — Як падлогу там мянялі, то і зараз відно, што ў зямлі каменне велькае пад ім ляжыць з такімі ж старымі знакамі, як на гэтым прутку. Там нашыя Продкі маліліся яшчэ с пачатку Свету, таму няма нічога дрэннага, калі і я ад чыстага сэрца памалюся. Каб застацца, каб жыць на замлі Продкаў не то крыж са Зраіля на выю сабе накінеш, і зорку Сатанаіла а пяці канцах на лоб зладзіш. Але ж выя і лоб – гэта не сэрца, а да сэрца люцкага ні Нікану, ні ксяндзам не дабрацца. У ім ёсць толькі Бог. Дзіўна мне, што гэтаму чорту далі прут з пісьмом. Відаць, пане, трэ гэтага бязбожніка з божыім прутом вясці да ведакоў. Яму тут не месца, калі сам Бог яму адкрыў шлях. [18]

            — Так он же, — возмутился сбитый с толку Война, — куда ему сейчас? Умереть может.

            — Нічога, — отмахнулась Климиха, — раз да таго яшчэ не адкінуўся, то й надалей яго цяжка будзе злажыць у труну перадад аналоям.[19]

 

            Вопреки ожиданиям, известная в округе вещайка[20] не стала трогать страшные раны иностранца, а, твёрдо заверив молодого пана в том, что утром англичанину станет значительно легче, забрала дар пастушка и, собралась уходить. Война, всё ещё думая, что Климиха просто забыла дать какие-то рекомендации относительно раненого, провёл её до ворот, но бабушка спокойно попрощалась и, бережно сжимая в руках пруток, побрела на ночь глядя, только почему-то не в сторону Мельника, где находился её дом, а куда-то к лесу, через панский парк.

            Молодой пан ещё какое-то время постоял у ворот, а затем, чувствуя, как тяжело звенит в его голове колокол усталости, мысленно махнул рукой на всё происходящее. В конце концов, Климихе виднее. Если уж судьба восставшему из мёртвых Ласт Пранку за эту ночь снова отправится в Преисподнюю, вряд ли на этом пути его сможет остановить даже бабушка Параскева.

            Война вернулся в замок, прихватил по пути за локоток топчущегося в коридоре Казика и, усадив его во всеношный караул возле продолжающего пребывать вне границ собственного сознания Свода, отправился отдыхать. 

            Осенние ночи длинны. Нужно отдать должное несчастному Шискому, долго, до тех пор пока не начало светать упирался он в своей неравной схватке со сном, но! Едва только тронуло серым светом на востоке чистое, слегка подмороженное небо, он всего на миг закрыл глаза и тут же провалился в забытьё.

            Ему грезились светлые рощи с птичьим многоголосьем, а в них грибные поляны и такое ласковое и доброе солнце, что хоть ты помирай и оставайся в том раю. Он явно слышал шорох листвы, запах леса, тёплое дуновние ветерка, но вдруг над его головой кто-то тихо сказал:

            — Спіць малы…

            Казик вскочил, и густо краснея отступил от двери. Перед ним стояла бабка Климиха, а к постели пана Свода за её спиной прошёл какой-то огромный бородатый мужик в сером зипуне. Густая грива чужака была аккуратно расчёсана и, спадая до плеч, закрывала вышитый тёмно-красной нитью ворот.

            — Не шумі, хлопча, — тихо прошептала баба Параскева, — то да заможнага пана лекар. Так трэба. Сядзі тут, калі пасадзілі, але ж маўчы і не вошкайся… [21]

            Казик, не отрывая взгляда от бабки, нащупал спинку тяжёлого панского стула и тихо сползая на него, повернул голову в сторону косматого гостя. Тот стоял у постели Свода и держался так, словно раненый был при памяти и они о чём-то мирно разговоривают. Шыски вопросительно глянул на Параскеву Климовну, но та лишь прижала тёмный от нелёгких крестьянских трудов палец к своим губам и, угрожающе сдвинув брови, таким образом приказала ему молчать.

            Казик перевёл взгляд на пана Рычи. Тот продолжал мирно спать, прикрыв ладонью безобразные розовые кляксы на наспех сварганенных челядью полотняных повязках. Тревоги Шыского, оберегающего сон панского друга, стали отступать. Где было знать несчастному «караульному», что обезумевшее после смерти сознание покоящегося в данный момент на широкой кровати пана снова старательно перемешало его явь с потусторонним миром.

            Свод спал, но в то же время видел всё, что происходило вокруг него: и замершую у двери старую и добрую миссис Климиган, и заспанного, перепуганного Казика, и самое главное то, что даже в безразмерные понятия сна вместить было сложно.

            В его комнате стояло огромное, старое дерево, пышная крона которого, даже несмотря на глубокую осень, зеленела и поднималась выше уровня замковых стен! «Что за…? — Негодовал удивлённый Ричи. — Я же ясно вижу потолок, а ветви? Как так может быть?»

            — Может, — вдруг ответило ему дерево. Ласт Пранк, всматриваясь в его испещрённую вековыми морщинами древнюю кору, начал различать неясный образ огромного человеческого лица. Вместо глаз зияли два чёрных сучковых отверстия, а над ними вековые наросты «век». Носом в этом пугающем портрете выступал массивный нарост чаги, под которым чернело небольшое дупло недвижимых древесных «уст».

            — Дивно тебе? — Тут же вылетел из этого отверстия ясно различимый вопрос. Свод опешил. И даже не столько от того, что стал слышать голос дерева, нет. Слово, «дивно» которое оно произнесло, было англичанину неизвестно, однако же он прекрасно понимал о чём его спрашивают.

            — Див-но, — будто завороженный, по слогам произнёс Ричи впечатлившее его слово и похолодел. Он попросту сходил с ума. Слово ясно прозвучало, он сам его слышал, но ведь губы Шеллоу Райдера оставались сомкнутыми! Более того, сейчас он вдруг почувствовал, что никто и ничто было не в силах заставить их даже пошевелиться! «Оу, — осенило Ласт Пранка, — а ведь точно также, не открывая рта, на удивление понятно ему, англичанину говорил на языке русов с ним мальчик-пастух Коляда, что встретил его возле кладбища. «Я на самом деле схожу с ума», — заключил Ласт Пранк, вглядываясь в безжизненные дырочки «глаз» дерева. — «Растения не разговаривают…»

            — Ты не сошёл с ума, — снова раздался тихий и мягкий баритон дерева, — ты сейчас в стороне от него.

            Свод судорожно пытался привести в порядок свои мысли. Было понятно, что раз уж дерево может говорить, не открывая рта, то все внутренние рассуждения Шеллоу Райдера становятся доступными собеседнику ещё до того, как они прозвучали.

            — А это не одно и тоже, сойти с ума и находиться в стороне от его? — Заставляя себя свыкнуться с подобным общением, спросил Ричи.

            — Нет, — ответило дерево, — не одно. К примеру, ты спрашиваешь у себя что-то вроде того: «а не ковыряется ли это дерево в моей голове?» Есть такое?    

            — Есть, — согласился Свод и почти утвердился в том, что все его мысли уже известны оппоненту.

            — Ну вот, — как показалось, весело, прогудел повсеместно считающийся бездушным предмет, — а ведь это не так. Просто так уж вышло, что мне понадобилось сторговаться с тобой без лишних ушей.

            Ричи насторожился:

            — Да уж не душу ли ты собралось, …собрался у меня выторговать?

            — Нет, — последовал ответ, — не душу. Продай мне тот пруток, что подарил тебе Чайтанйя.

            — Кто? — удивился Свод.

            — Пастушок, что встретился тебе в поле.

            — Бери, — легкомысленно ответил англичанин, — тоже мне ценность?   

            — Не говори так, — назидательно остановило эту зарождающуюся бесшабашность древо, — се есть дар Божий.

            — Что-то вроде того, что позволяет говорить, не открывая рта? — Хитро заметил Ласт Пранк.

            — Да, — с едва различимым смешком, подтвердил оппонент догадки англичанина, — что-то вроде того. Но тебе не следует ничего опасаться, я не ведаю твоих мыслей. Эта способность – молвить, не открывая уст своих, есть у всех людей, только они позабыли о ней за каждодневной пустой болтовнёй.

            Твои мысли понятны тебе, мои – мне, и даже если мы в яви изрекаем что-то молвью друг другу непонятной, излагаемые нами мысли создают образы. Мы с тобой обмениваемся этими образами, а уж твой и мой ум, с которого ты, братец, уверяю тебя, всё же никуда не сошёл, нам обоим растолковывает их по нашему собственному разумению. Пойми, ум это всего лишь котомка, кою каждый из нас таскает за собой всю жизнь. Одни складывают в неё умения, понятия, чувства, а другие злобу, зависть, пустые обиды. А есть ведь и третьи, и четвёртые, и пятые.

            Когда человек собирает полезное для себя, а, стало быть, творит добро для Рода своего, то ум ему долго в том деле будет первый помощник. Но! Стоит только до конца понять все свои земные пути-дорожки, тогда уж ум начинает человеку мешать.

            Скажи по правде: трудно было тебе с ним бороться, когда в покоях твоих возвысилось древо, что прошло ветвями сквозь непробиваемую толщу стен и сводов? А когда оно с тобой заговорило? А я ведь намеренно проявился в древесном образе…

            Внутренний голос тебе правильно подсказал выход – надобно было просто сойти с ума. Оттого ты и спросил: «не сошёл ли я с него?» толком-то и не понимая, что порой сойти с ума бывает не так уж и плохо.

            Коли ехал ты, скажем, по делам, а твою телегу ни с того ни с сего стало трясти да подкидывать, что вернее всего сделать? Да, слезть с неё! Слезть и посмотреть, что там с ней не так? Видя и понимая новые образы, твоя котомка сегодня заметно пополнилась умениями и разумениями, скажешь нет?

            — Я понял, — догадался Свод, — ты хочешь взамен прутка пастушьего одарить меня умением разговаривать, не открывая рта и понимать образы мыслей других?

            — …Так будет не по правде, — ответило древо не сразу, — умение се есть уж у тебя, а теперь, после того, как ты понял, что подобное свойство имеется в мирах и положил память о сем умении в свою ума «котомку», и дара-то как такового выходит – нет. Но и не одарить тебя я не могу, только, ответь сразу: продашь мне пруток?

            — Сказки какие-то, детские, — непроизвольно вырвалось у Свода.

            — Так и есть, — не стал спорить его собеседник, — сказки, по ним мы все жизни и учимся. Ты мне так и не ответил…

            — Продам, — простецки вздохнул англичанин и добавил, подыгрывая затронутой сказочной теме, — не продешевить бы только.

            — О том не безпокойся, — заверило древо и, продолжая говорить своими замудрёными образами, продолжило, — тебе сейчас главное не прихватить с собой лишнего.

            — Ты это о чём?

            — Скажем, есть у тебя в котомке только гребень, нитки да иголка, а тебе надобно перебраться на другой берег реки. Трудненько будет придумать путь к исходу с эдаким-то скарбом, верно? Тут хорошо бы топор иметь, чтобы плот сладить, а ещё верёвку...

            — Не понимаю, — признался всё более осваивающийся в этой непростой беседе Свод, — о чём ты говоришь?

            — То-то и оно, что не понимаешь. А пожелай-ка ты, дружок, нечто сродни тому о чём мы говорили? А? …Хочешь получить дар – разуметь и слышать кого-то из усопших?

            — Зачем это мне? — удивился Ласт Пранк. 

            — Во-о-от, — коротко протянуло древо, — это ум тебе так говорит – «не бери, зачем?» Он, невидящий дальше рамок «котомки», пока не разумеет того, что ему понадобится.

            — А ведь ты, — стал догадываться Свод, — ты-то сам, знаешь? О-о-о, я понял, ты всё знаешь! Ты, и только ты можешь ответить мне на все мои вопросы.

            — Могу, — не стало отпираться древо. — Раз уж мы с тобой в торгах, спрашивай…

 

            ГЛАВА 3

            Ласт Пранк собрался с мыслями, но вдруг спросил то, сего сам от себя не ожидал, но то, что первым пришло ему в голову:

            — А зачем мне слышать умерших?

            — Не всех, — ответило древо, — только одного.

            — Почему только одного?

            — Коли дать тебе слышать даже не всех, а только кто находится «рядом», ты в самом деле подвинешься рассудком.

            — Зачем мне слышать этого?

            — Это важно для тебя, быстрей исполнишь свой урок.

            — А у меня уже есть урок?

            — Ты с ним появился в этом мире.

            — Погоди, — задумался Свод, — то есть выходит, что вся моя жизнь – этот урок?

            — Да, так и есть.

            — А это у всех так?

            — Нет, не у всех. Одни приходят в явь для того, чтобы наполнять «котомку» опытом проявленного мира; другие – кому дано познавать что-либо из миров соседних, набираются опыта и там, и здесь; третьи, что не доработали или сделали что-то такое, что изрочило, изменило Судьбу других сущностей и ход игры Богов, приходят сюда с уроками.

            — А…, у всех уроки такие же, как у меня?

            — Нет. Есть те, чей урок просто поднять камень у дороги и забросить его в реку, а есть те, чей урок быть камнем, а есть и те, чей урок быть рекой.

            — А мой? Какой мой урок?

            — Это сложно, — задумчиво ответило древо, — на то, чтобы понять в полной мере даже самый простой урок тебе будет мало образов, что хранятся в твоей «котомке». Однако же и открыть тебе его я обязан…

            — Обязан, — зацепился за слово Ласт Пранк, — кем?

            — Получается, — нехотя произнесло древо, — что Богом Колядой, но вернее будет сказать, что уроками иных сущностей и самой Судьбой-Макошью.

            Чайтанйа, давая тебе пруток с Рунами знал, что тебя вынесет ко мне. Издавна читая многие уроки я и подумать не мог, что доведётся столкнуться с подобным. Божий промысел и самым мудрым из нас мало понятен, а тут вдруг такое проявление Высших сил. Выходит, мил человек, и не торг у нас с тобой ладится. Через тебя Бог дал мне письмена. Образы их в толковании Уроков просто безценны. Чайтанйа тем самым; и меня за труды долгие сполна отблагодарил, и тебя ко мне направил, дабы я открыл тебе путь.

            — Так это что? — озадачился Свод и со страхом вымолвил: — Выходит, я …отмечен Богом?

            — Отчего же только ты? Все отмечены, поелику как в Ведах сказано: «Боги наши суть Отцы наши, а мы дети их»…

 

            Война спал плохо. Не то чтобы его безпокоила раненная рука или он ворочался, или просыпался, нет. Просто вопреки вечерним ожиданиям свалившиеся на него сны были под стать измотавшим его в последнее время событиям: тяжёлыми и неприятными. Но вот что странно: чтобы сегодня не происходило в ночных видениях оно обязательно вертелось вокруг мрачной лесной поляны и стоящего посреди неё огромного дерева. Будто кто-то специально привязал отбывающую куда-то на ночь сущность Якуба к этому старому, испещрённому глубокими морщинами стволу.

            К моменту, когда серый свет сделал различимыми очертания предметов в его комнате, молодой пан настолько был измотан этими однообразными картинками с поляной, что решил не искушать Судьбу далее, снова пытаясь погрузиться в сон, а тихо оделся, перебросил через шею косынку, подвязал руку и вышел в коридор.

            Замок был тих и загадочно прекрасен в этот час. Едва заметный свет от дальних окон добавлял широкому коридору завораживающей пустынной мистики. Возникало чувство, что ты бродишь где-то в привходе ночного костёла или даже кладбищенской часовни. Второе виделось куда-как ближе, если учесть, что гладкую плоскость пола в дальней части и середине коридора перескали бледно-жёлтые клинышки света. Они пробивались через приоткрытые двери комнаты раненного Свода и из-под рамки покоев Сусанны. Свет в расположении англичанина был впоне объясним: рядом с ним был оставлен на бдение Казик, а вот то, что не спала его возлюбленная, Войну не могло не безпокоить.

            Молодой хозяин мельницкого замка осторожно постучал в дверь. Тихо скрипнула древняя, дубовая кровать вглубине комнаты.

            — Якуб, — прозвучал откуда-то издалека голос Сусанны, — это ты?

            — Я, — тихо ответил он. — Ты не спишь?

            — Нет, — произнесла девушка, торопливо поправляя постель, и тут же добавила: — Входи.

            Война, стараясь не шуметь, потянул на себя массивную створку и боком, дабы не открывать её полностью, проник к любимой. В комнате горел масляный ночник и пахло какими-то травами.

            — Я сегодня почти не спала, — призналась стыдливо натягивая до подбородка одеяло Сусанна. — Сходила к Гражине, та дала какие-то успокаивающие травяные порошки. Говорит, что остались ещё от иностранного лекаря, что приезжал когда-то к твоей бабушке. Наверное, они старые, не помогают. Мне всё равно не спится.

            Знаешь, около полуночи Климиха приводила к Своду какого-то великана с бородой. Я не знаю, что они там делали? Странно это всё. Дверь в комнате открыта, а в коридор не просочилось ни слова. Я сначала думала, — заговорщицки зашептала девушка, — что виной всему моя дверь, поэтому, когда шла пожаловаться Гражине на лекарство, специально не стала её закрывать. Не больше, чем за час до рассвета сама Гражина приходила сюда, справиться о том, не стало ли мне легче. Я спросила её про космача. Представляешь? Она по пути заглядывала и к Казику на огонёк. Никого там не-е-ет, — с дрожью в голосе протянула Сусанна, — ни Климихи, ни её косматого гостя. Гражина говорит, что мне это всё привиделось. Разве такое может быть, Якуб? Я ведь его ясно видела.

            Боюсь даже думать об этом. Хотя, — едва заметно улыбнулась Сусанна, — я и на самом деле немного спала, да только ведь во сне не великана этого видела. Глаза закрою, и как наваждение – передо мной стоит дерево. Большое, раскидистое…

            — Дерево? — Не поверил своим ушам Война.

            — Да, — принимая его удивление за простое участие, снова вздохнула Сусанна, — никогда бы не подумала, что не смогу спать из-за такого пустяка. Смешно, правда?

            — Ты, — неловко дёрнулся к выходу Якуб, — …подожди меня. Я сейчас. Нужно проверить Казика, вдруг Свод очнулся?

            — Я с тобой, — отбросила от подбородка одеяло Сусанна.

            — Нет, — остановил её Война, — не нужно. Это же Казик. Мало ли, — пояснил свой отказ Якуб, — прелестные глазки молодой панночки заметят то, что ей не пристало видеть? Я скоро…

            Он беззвучно проскользнул в коридор и на цыпочках подобрался к двери Свода. Взору предстала вполне себе мирная картина: скрутившись калачиком и поджав руки к раненным бокам на краю широкой кровати глухо храпел англичанин, а на приземистом кресле, обычно стоявшем у камина в гостиной, его «песне» раскатисто подводил младший Шыски. Глядя на это, можно было подумать, что пламя масляного светоча, который Казику ещё с вечера было запрещено тушить несмотря на царившее в замке разорение, пляшет не от тянувшего из окна и коридора сквозняка, а целиком от трубных вариаций этой парочки.

            Молодой пан в данный момент мог бы вполне этим утешиться и тихо отправиться во ясны очи любимой, если бы только он не знал, как умело эти двое могут маскировать свои тёмные делишки.

            — Надеюсь, — воровски озираясь по сторонам и тихо, чтобы не было слышно в коридоре, произнёс Война, — дорогой мой Ласт Пранк, что Ваш храп, говорит о том, что воздух из Вашего нутра наконец-то снова обрёл исключительно только отпущенные природой истоки? Ваши раны больше не сквозят. Бросьте же, наконец, кривляться, — продолжил после паузы Якуб, твёрдо начиная верить в то, что англичанин на самом деле спит мертвецким сном.

            — Як на то холера…, — выругался себе под нос Война, намереваясь беззвучно покинуть погружённое в дрёму помещение, но сладко почивающий Свод, вдруг гулко потянул носом, и открыл глаза:

            — Чёрт, — хрипло вымолвил он, — Вы снова меня раскусили, мистер ночной гость.

            — Гость? — Не без сарказма заметил молодой пан и вскинул брови. — По-вашему я уже тут гость?

            — Не цепляйтесь к словам, — заметил Ласт Пранк, с гримасой боли поправляя съехавшую на бок подушку за своей спиной.

Якуб подошёл к другу и начал помогать тому устроиться поудобнее.

            — Климиха была? — Участливо спросил он, пока Ричи не откинулся назад и не перестал корчиться от неприятных ощущений.

            — Была, — сухо ответил англичанин.

            — И что?

            — Ничего хорошего, — кисло выдохнул Свод, — по её разумению, вокруг меня, как и прежде лишь скорбный мрак и непроглядная темень.

            — Ну хоть какая-то стабильность, — шутливо заметил Война.

            — Это точно, — улыбнулся в ответ Ласт Пранк. — Эх-хе-хе-е-е, — досадливо продолжил он, — мог ли я когда-нибудь подумать, что к означенным временам моя жизнь из взрывного образа снопа пороховых искр вдруг перетечёт в какое-то траурное, кладбищенское существование? Ей богу, уж лучше в аду скакать на сковородках, чем так маяться, как сейчас.

            Посмотрите на меня: не жив, не мёртв. Моё существование в данный момент, это какая-то поминальная кутья. Нет, в самом деле, Якуб, это так. Вроде и не горькое питьё, но такое противное!

            Как-то один из моих былых товарищей, надеюсь, Вы понимаете о каких товарищах я говорю, завещал нам отпеть его после кончины в христианской келье на острове близ Корсики. Кто знает, возможно наслушавшись христианских священников, он просто решил спасти свою душу? Ведь они гарантируют, что способны любую из них очистить от грехов, стоит только просто раскаяться. Хочу заметить, что любой из нас хотя бы раз искренне раскаивался, я имею ввиду моменты, когда нас ловили. Но, никогда, слышите, мой друг, ни-ког-да! даже после самого искреннего покаяния никому из стражи или вояк и в голову не приходило хоть кого-то из нас отпустить на волю. И всё это в присутствии эпископов. Как видно и сами они не до конца верили в силу искреннего покаяния. 

            Ну, разговор, как говорится не о том. Этого моего товарища звали Эрлах. Наверняка он чувствовал, что с ним скоро что-то случится. Кстати, подобное чувство и ко мне приходило несколько дней назад. Однако, кто из нас слушает голос Бога?

Так вот, епископ, когда к нему прибыла похоронная ватага «бывалых моряков», выпучил глаза и ответил нам, что тот персонаж, что рискнул бы заниматься грехами нашего, кстати, вполне мирно усопшего от гангрены товарища, ныне находится на работе! Он, де, вечно занят тем, что разогревает для всех нас смолу в своих адских чанах.

            У нас на тот момент не было никакого желания ни с кем ссориться. Не затем, как говорится, приплыли. Тех денег, что оставил нам Эрлах Борно на погребение и хлопоты, было вполне достаточно чтобы стоять, потупившись и молчать хоть целый год! Тут, однако, не могу не заметить, что не зря люди говорят о чудесах, происходящих в лоне римской церкви, честное слово – не зря.

            Когда толстяк-епископ увидел сумму, отряжённую усопшим на погребение, он (о чудо!) в тот же миг закрыл перед нами врата ада и выстелил ясные перспективы нашего будущего в райских пущах. Разумеется, при определённых условиях.

            Я, что вполне объяснимо для неверующего человека, не очень сведущ в деле отпевания мертвецов, но на мой взгляд самого короля Испании этот епископ отправлял бы в последний путь с меньшим старанием. И, вот, казалось бы, всё бы хорошо: Эрлах отправится на небо. Но! О, мистер Война, эта кутья…

            Ведь ничего особенного: вода в миске, мёд и кусочки пресной лепёшки. Но вкус! Мне на тот момент казалось, что я лобызаю холодные уста нашего Борно. А ведь испить это надо было трижды! Понимаете теперь, почему я называю свою нынешнюю жизнь кутьёй? Нет? Сейчас попробую объяснить ещё.

            Бедняга Эрлах Борно был среди нас самым начитанным моряком. Одному богу известно, где он так блестяще обучился грамоте? Уверяю Вас все, кто вступал посредством его с нами в переговоры, были удивлены тому, что говорил и читал он на всех известных языках просто превосходно. Есть неписанный закон пиратов: никогда не выспрашивай ничего у товарища о его прошлом, будет нужно – сам расскажет. К сожалению, Борно ничего так и не рассказал. А было бы интересно послушать.

            Мы, когда прозябали без дела на судне, занимались чёрт-те чем: играли, спали, пили, а умница Эрлах читал всякие там Библии, арабские сказки, толстые книги эллинов о былинных героях и великанах.

            И вот я думаю, Якуб, если взять то моё, разухабистое время? Что если бы оно попало на перо какому-нибудь сочинителю! Ведь сколько со мной было всякого интересного! Если немного отвлечься, то поверьте мне на слово, выходка с призраком, обитающим в разрушенной церкви, просто детский лепет по сравнению с моими былыми «подвигами».

            — Могу себе представить…, — улыбнулся Война.

            — Нет, — замотал головой Ласт Пранк, — не можете, мой друг, не можете. Разговор не о том, а о том, что даже эта простая история в умелых руках сочинителя стала бы вполне увлекательной, Вы зря смеётесь, Якуб. Эрлах Борно читал нам и куда более кислые и длинные рассказы, повествующие о жизни христианских святых, однако же и эти неприглядные, а порой и весьма сомнительные истории кто-то отобразил на пергаменте или папирусе? Ведь кому-то же было надо распространять эту скуку по всему миру?

            Якуб непонимающе посмотрел на заливающегося сладким храпом Казика, и спросил:

            — Всё равно не могу понять, Ричи, к чему это Вы мне рассказываете?

            — Эх-хе-е, — тяжко выдохнул пират, — а это я к тому, Война, что не дай Бог кому-то пришло бы в голову описать не ту мою жизнь, полную перца и соли с порохом, а теперешнюю: эту сладкую погребальную «кутью». Вот разве только какой-нибудь кладбищенский смотритель? Ведь не часто из могил выползают ожившие люди? Или священник? Я ведь, по сути, воскрес?

            — Полно Вам, — отмахнулся молодой пан, — на Вашу, впрочем, как и на мою жизнь никто не стал бы тратить ни чернил, ни киновари.

            — Якуб, — вдруг сменил тон Ласт Пранк, — мне нужно уходить.

            Красные от недосыпания глаза хозяина мельницкого замка округлились.

            — Куда, Ричи? Что Вы такое говорите?

            — Меня зовут в дорогу те самые «взрывные пороховые искры», мой дорогой друг. Кстати, и не только они.

            — Какие искры? Вы с ума сошли?

            — Вполне может быть..., — не стал спорить Ласт Пранк.

            — Да ведь через дыры в Вашем теле можно муку просеивать!

            — Ну-ну-ну, — урезонил разыгравшуюся фантазию Войны, англичанин, — стоит ли так утрировать?

            — Куда там ещё утри-ро-ва…, — Якуб умолк на полуслове, глядя, как Ласт Пранк стянул вниз одну из повязок на своём правом боку.

            Ещё вечером там ясно зияла дыра и, хотя муку через неё при всём желании было не отсеять (тут, конечно, со стороны сына королевского Подскарбия был явный перегиб), но ободранные сулицей кости рёбер скалилась столь зловеще, что мысль о том будто мистер Свод ненадолго вернулся с того света упрямо не уходила из головы Войны до сего момента.

            Иначе, как «чудо» это не назовёшь: всё тело англичанина на месте страшных дыр от вошедших в его сулиц и шипов бердышей, теперь занимали розовые округлые шрамы, размером со свиной пятак. Только то, что на них была совсем ещё тонкая, нежная кожа, хоть как-то связывало произошедшее с реальностью.

            «Как такое могло быть?! — Война с болью посмотрел на свою подвязанную руку. «Боже мой, — вопрошал он себя, — почему на мне всё заживает не так?» 

            — В чём дело, Свод? — Сдержанно спросил Якуб, чувствуя, как стали набирать опасный темп скачущие в чехарде собственные мысли. — Мы с Вами неглупые люди и прекрасно понимаем, что такого просто не может быть.

            — Не знаю, что Вам и ответить, — легкомысленно пожал плечами Ричи, — значит, может.

            — Вам не больно?

            — Больно, — признался, Свод, — но где-то внутри и, скорее это боль по привычке. Я просто сам не могу поверить в то, что подобное может иметь место. Что-то где-то покалывает, иногда жжёт или зудит, но в целом, я чувствую, что поправляюсь прямо на глазах. Иногда, когда хочу резко повернуться, в костях что-то отдаёт и ноет, но, если брать общее состояние, я бы оценил его, как второй день после серьёзной простуды. Есть ещё слабость, какие-то отдалённые болезненные ощущения и, что самое интересное, точно такое же, как после простуды непреодолимое желание начать что-то делать, шевелиться.

            — …Не смешите меня, Ричи, — возразил Война после короткой паузы, — Вам в любом случае запрещено сейчас нагружаться какой-то работой. Не думаю, что Климиха утверждала обратное.

            — О! — Вскинул брови англичанин, — Миссис Климиган! Она и на самом деле ничего такого не говорила. Она вообще молчала, но вот её спутник. В общем, Война, обстоятельства складываются так, что не далее завтрашнего дня мне придётся шевелиться и немало.

            Хозяин мельницкого замка здоровой рукой осторожно, чтобы максимально ограничить слышимость их разговора в коридоре, прикрыл дверь и тревожно сдвинув брови, спросил:

            — Ну-ка, дорогой мой друг, поведайте-ка мне поподробнее о спутнике миссис Климиган. Знаете, мне почему-то кажется, я сегодня упустил что-то весьма важное и связано оно именно с этим пришельцем.

            — А Вы его не видели, Война?

            — Клянусь Вашим воскресением – нет!

            — Ну, — неуверенно начал Свод, — тогда, это, конечно, не дело. Замок-то Ваш, как же без разрешения? Миссис Климиг…

            — С ней, — не дал ему договорить Якуб, — я как-нибудь разберусь позже. Мне интересно узнать именно от Вас о том человеке-дереве, который с ней приходил.

            — И Вы видели дерево?

            — Да, мой друг, и я, и даже пани Сусанна. Бьюсь об заклад, спящий мертвецким сном на моём гостевом кресле Казик если не сейчас, то в начале, когда только засыпал, тоже видел во сне это дерево. Что это, Свод? Кто? И как это вообще возможно – проникать в сон сразу нескольких людей?

            Англичанин заёрзал. Было видно, что он с огромным удовольствием ответил бы Якубу и поговорил на эту тему, но по какой-то причине не может этого сделать. Война догадался, что это так, но поскольку его на самом деле серьёзно интересовал незаявленный визит незнакомца в собственный замок, он всё же решил добиться от англичанина хоть какого ответа:     

            — Вы, …Вы, Ричи, по …какой-то причине не можете всего рассказать?

            — Да, мой друг, — сдержанно ответил пират.

            — То есть, — осторожно продолжил Якуб, — у Вас с ним, …заключён какой-то договор?

            — Близко к тому, Война, — радуясь догадливости оппонента, подтвердил Свод. — Только не бойтесь, ради бога, я ничего не подписывал кровью …

            Якуб упёрся взглядом в бледное, небритое лицо друга. Оно сейчас вполне вписывалось в образ бывалого бандита, но вот глаза! Они просто лучились лёгким, безшабашным весельем.

            — Вы полагаете, это смешно? — Стараясь выглядеть строго, спросил хозяин Мельника.

            — Нет, Война, — с облегчением выдохнул джентльмен удачи, — просто с каждой минутой мне становится всё лучше. Честное слово, за подобного рода сделку, следовало расписаться кровью. Если так пойдёт и дальше, завтра же утром я уеду…

            — Куда Свод? Зачем?!

            — Этот …парень, это дерево попросило.

            — Бред! — Не выдержал Якуб.

            — Выходит, и у Вас тоже бред? — Урезонил его англичанин. — И у пани Сусанны? Может, Казика разбудим, спросим? 

            — Это просто…, — чувствуя, как ретиво взыграло в груди безпокойное сердце, стал хватать воздух ртом Война, — н-н-не слыхано. Какое-то дурацкое дерево является Вам в бреду и приказывается убраться отсюда?

            — Ну, — на удивление спокойно ответил Свод, — не убраться, а сделать некое одолжение, в противном случае, меня ждут серьёзные неприятности, и даже не спрашивайте какие, поскольку об этом я должен молчать.

            — Но куда, куда Вы поедете?

            — В Англию…

            — Что? — Едва не вскрикнул Якуб. — Вас же там ищут, сами говорили, Ричи!

            — Всё не так просто, Якуб. Мне крайне сложно объяснить Вам то, что со мной происходило в том, что Вы называете «бред». Впрочем, у меня просто нет на это времени, как и на то, чтобы в полной мере отблагодарить Вас, мой друг, за всё, что Вы для меня сделали. Не перебивайте, прошу Вас. — Свод улыбнулся. — Смешно.

            Вы видите, что со мной происходит? Я ведь и представить себе не мог, что когда-либо сумею так культурно изъясняться. Всё же не зря говорят, что ствол дерева формируется исходя из условий, в которых оно растёт…

            — Ричи, — рассмеялся Война, — Вы сейчас пытаетесь умничать, как Никаляус Эшенбурк, только его слова, в отличие от Ваших, непонятным образом заслуживали…

            — Откуда Вам знать, чего они заслуживали? — Неожиданно и жёстко оборвал его Ласт Пранк. — Привыкли отзываться о нём: «Никаляус – умница, добряк, образованный человек», а он меж тем прозябает сейчас в затхлом подвале, в полном мраке, в грязи и невежестве. У него, у образованного, нет даже возможности выбраться оттуда! Вернее, её пока не было. А туда же, «умница – образованный».

            Глаза Якуба округлились. Он вглядывался в лицо Свода и понимал, что уж это-то точно не бред и не хмельной припадок. Англичанин на самом деле переживал какие-то свежие эмоции, связанные с Эшенбурком.

            — Никаляус в подвале? — Неуверенно спросил Война. — В нашем?

            — О, — тяжело выдохнул Ласт Пранк, — многое можно было бы отдать за то, чтобы узнать, где находится этот подвал. И даже за то, чтобы объяснить, что это за подвал. Я же говорил Вам, Якуб, это крайне сложно понять и описать, даже мне, тому, кто там был. Это, — Свод силился вогнать в слова проносящиеся в его сознании образы, но отпущенных ему природой рамок было для этого решительно мало, — это, — повторился он, — и здесь, и сразу же в другом месте, где-то по ту сторону этого мира.

            — Там, где мёртвые? — Попытался понять пирата Якуб.

            — Ну вот, опять, — с досадой ответил Ласт Пранк, нервно оглаживая небритое лицо, — там и мёртвые всё ещё живы. Понимаете, Война? Не все, а кого …задержали на какое-то время. Чёрт подери, — привычно выругался себе под нос пират, — вся штука в том, что там и времени такого как здесь нет. Как сказать-то? Их там держат, пока здесь всё не сложится так, как надо.

            — Кто держит, — с кислой физиономией спросил Якуб, — черти?

            — То-то и оно, что не только. Я, …я не всё Вам могу рассказывать, да и то, что могу, как видите, просто не способно уместиться в человеческом уме, но прошу, Война, поверьте, это так.

            — Что «это»?

            — Всё, что я рассказываю о том «подвале»…

 

            ГЛАВА 4

            … — там, — продолжил Свод, — и те, кого Вы называете черти, и те, кто добрые, светлые, заодно что ли. Просто одни из них вытрясают из человека всё недоброе, что тот натворил в течение жизни, а другие следят за тем, чтобы первые не перестарались.

            Вот видите, — горько вздохнул англичанин, глядя на то, как реагирует собеседник на поступающую информацию, — слова, слова. Приходится признать Вашу правоту, Якуб. Помните, некогда в шутку Вы высказались об ограниченности английского языка, и я тогда, чуть было не оскорбился? Так вот, мистер Война, в тот момент Вы были абсолютно правы. Жаль, что я пока не могу себе представить возможности хотя бы одного из русских, коими Вы в полной мере владеете, но! Постараюсь Вам всё же как-то объяснить необъяснимое.

            Скажем, такой пример: вопрос, на который можно и не отвечать: «Якуб, Вы не станете чистить конюшню»? Ответ: «Конечно же, не станете». А не станете лишь потому, что на это есть те, кто у Вас служит, и чья работа заниматься хозяйством.

            Так и в случае с чертями в том самом подвале. Получается, что Бог, зная об особенностях бесов, или чертей, как Вы их называете, имея абсолютную власть над всеми мирами, поручил им, что называется, «вытряхать грязь» из грешников. К слову сказать, того, кого очистить уже нет никакой возможности, они-таки утаскивают куда-то, но, должен вам сказать, что я даже думать не хочу о том куда, и что там с ними делают.

            Выводы, которые лезут в голову в связи с тем, что происходит в этом подвале Чистилища, просто переворачивают человеческое мироустройство. Уверяю Вас, ничего общего с тем, что говорят людям ПОПы и епископы там нет. Святоши ошибаются. Намеренно или по глупости своей, это уже третий вопрос, однако на деле выходит, что в мире, который, которых, как я понял, очень много, всё о нас с Вами, то есть вообще о всех людях знают. Там известен каждый наш шаг, в былом ли, в будущем.

            То, что мы высокопарно называем «непознаваемый рок» или «судьба» для них просто открытая книга. Трудно это представить, но всё, касаемо нас, определено заранее.

            Опуская многие детали, кои я в полной мере увидел и прочувствовал там; если кто-то из нас, людей, не пошёл заложенным в него Богом путём или попросту серьёзно ошибся, ну или по какой-то причине погиб раньше определённого свыше времени, искривив тем самым пути других людей и изменив установленные Небесами события, уф, — Ричи смахнул со лба проступающие капельки пота, — таких людей, вернее то, что от них способно попасть в те миры, весьма и весьма красивая женщина вполне может завернуть обратно. Причём, насколько я понял там, за порогом жизни подобное может сделать не только она…

            — Ну, тогда объясните мне, Свод, — выглядя подавленным, наконец-то произнёс хоть что-то Война, — почему такого грешного, как Вы отпустили? А нашего друга Никаляуса, вполне себе безобидного жителя держат там, с Ваших слов, до сих пор? И ещё, при чём тут этот человек-дерево, что пришёл с Параскевой Климовной?

            — С кем? — Не понял последнего вопроса Ласт Пранк.

            — С миссис Климиган, — уточнил Война, вспомнив, что славянские имена-отчества для англичанина являются весьма трудно дающейся штукой.

            — Миссис Климиган тут не при чём, — ответил Ласт Пранк, — всему виной тот пруток, что я принёс с собой. Помните? Пастушок мне его подарил. На нём были какие-то знаки.

            Мне кажется, что эта старая женщина знала, что там написано, ну, или не знала, но хотя бы догадывалась об этом. Понесла пруток и показала тому, кто в них разбирается. По крайней мере, выглядело это так. Наверное, там были описаны какие-то серьёзные вещи, раз пришёл этот человек-дерево и показал, и рассказал мне столько, что я до сих пор не в себе.

            — И всё равно, — настаивал на своём Якуб, — я не могу понять: Вы в своей жизни отправили на тот свет огромное количество людей. Не думаю, что Бог мог написать кому-то такую Судьбу – шагать по жизни и нанизывать на клинок всех, кто перешёл тебе дорогу? Вы оборвали множество жизненных путей, Свод, почему тогда в подвале не было тех, кого, по Вашим словам, должны были воскресить? Они ведь, не закончили свой земной путь? Почему вдруг завернули только Вас, того, что по определению должен был сразу провалиться в самое Пекло?

            Свод горестно потянул уголки губ вниз:

            — На это, мой друг, — вздохнул он, — мне Вам ответить нечего. Я просто не знаю.

            — А почему не пустили на Небеса Эшенбурка? — Продолжал рассуждать Война. — Он-то что сделал не так?

            — Я, — неуверенно ответил Ричи, — подозреваю, что нас с ним зачем-то свели ещё при жизни. Вернее, теперь уже я точно знаю зачем, но свели, это точно! Более того, глядя на всё это, я сделал совсем уж крамольный вывод: там, наверху, с нами попросту забавляются. Нет, на самом деле! В нашем понимании они, эти Высшие Силы, живут где-то веками, тысячелетиями, им просто нельзя не развлекаться. А, зная, что никто из нас, людей, никак не проскочит мимо Чистилища, они попросту играют с нами, как дети с куклами. Причём, я уверен, в этих забавах они обязательно преследуют какие-то свои цели…

            — Свод, — предупредительно поднял здоровую руку Война, — не надо мне больше философии. Ей богу, от неё уже дурно становится. Повторяю вопрос: Вы можете, в конце концов, объяснить, что с Эшенбурком было не так, или Вам запрещено говорить об этом?

            — Могу, — ответил англичанин, — но не всё…

            — И...?

            — Наш друг, — неохотно начал Ласт Пранк, — персонаж неоднозначный. Если не углубляться в детали его тёмного прошлого, то с полной уверенностью можно сказать лишь то, что до того, как стать «Никаляусом Эшенбурком – умницей, добряком и образованным человеком», находясь в Англии он был посвящён в дела очень нехороших людей.

            Должен пояснить, Якуб, что даже я, слышите меня, - я! с полной ответственностью берусь называть их ни «нехорошими», а просто «страшными». У них в руках находится нечто ценное, что привезено было издалека. Это следует вернуть сюда человеку-дереву, в противном случае, многие и многие нити Судьбы просто перепутаются и тогда на Земле наступит хаос.

            — Но что «это» надо вернуть? — Не удержался от вопроса Война.

            — Я, конечно, не должен Вам говорить, но всё же рискну. «Это» какой-то ящик с золотыми пластинками, а на них древние письмена. Дело в том, что нынешние хозяева хотят разделить запечатлённую там Мудрость и золото, на котором она отображена. Зачем им улики далёких голосов из прошлого? Золото обезличить от надписей совсем не сложно. Наделают брошек или монет.

            Я видел, вернее лесной человек показывал мне видения, к чему может привести в будущем потеря этой части Мудрости, что отображена на пластинках. Это сродни очередному Потопу, Якуб. Без неё люди отупеют и через пару веков на Земле останется лишь людской хлам, если хотите «мусор». Наши потомки попросту станут безумными. Многие будут выглядеть, как …обезьяны. Вы видели обезьян, Война?

            — Да, — погружённый в свои мысли, ответил молодой пан, — они забавные.

            — Они противные, Якуб, — возразил пират, — вонючие, злопамятные, шкодливые и все, как одна – ворюги. Так вот представьте, «друзья» Эшенбурка, с какой-то злонамеренной, скрытой целью планомерно уничтожая Мудрость разных народов, добьются того, что люди станут считать себя потомками обезьян!

            — Что Вы такое говорите? — Дёрнулся в испуге Война. — Как в такой бред можно поверить?

            — Поверят, — вздохнул англичанин, — все поверят.

            — Эй, — оживился вдруг Якуб, — раз так, выходит, эти пластинки всё же исчезнут? Ну, — пояснил он, — раз уж люди отупеют в будущем, Вы их всё равно не спасёте?

            — Одно дело исчезнуть, — ответил Свод, — а другое быть уничтоженными. То, что надёжно припрятано, прежде чем уничтожить, надо сначала найти.

            — Чудеса! — Тихо рассмеялся молодой пан. — И Вы, Ричи, человек, которого просто невозможно обвести вокруг пальца, верите в показанные Вам видения?

            — Да, — просто ответит тот, — но упаси Вас Бог тоже увидеть всё это.

            — Хорошо, однако у меня есть ещё один вопрос, — продолжая держать что-то в уме, спросил Якуб, — допустим, Вы твёрдо уверены, что отправитесь в Англию, но, справитесь ли Вы с этим в одиночку?

            — О! — Наигранно возмутился англичанин. — Пан Война не уверен в моих силах?

            — Ну что Вы, Свод, — хозяин мельницкого замка тут же осёкся, вспомнив безрадостную картинку собственного двора, заваленного трупами, — просто…, просто на мой взгляд, Вам обязательно нужен напарник. Тот человек, который вовремя смог бы остудить Ваш неудержимый пыл. Я боюсь, Ричи, что если Вас не сдерживать, то скоро в указанном Вами подземелье Чистилища может оказаться четверть населения Англии.

            — Напарник? — Удивился Ласт Пранк. — Уж не на себя ли Вы намекаете, Якуб? А как же мисс Сюзанна? А замок? Уверен, что Вашему отцу это не понравится. Вы же мечтали лить пушки?..

            — Да-да, Свод, — тут же стал остывать поддавшийся странному импульсу Война, — Вы правы, мне следует, наконец, приступить к исполнению своих задумок и, конечно же, создать семью. Как я мог об этом забыть. Да, и пушки? Конечно, пушки. Разумеется, пушки. А ведь даже если они не понадобятся Короне, мне, при случае, хотя бы будет чем отбиваться от непрошенных визитёров. И стены надо обновить, а где-то и заново отстроить. Вон, через сад, можно целую армию провести во двор…

            — Якуб, — прервал его рассуждения англичанин, — я вижу Вы расстроены. Но, поверьте, я и сам бы рад как-нибудь отвильнуть от этого навязанного мне дела, но увы! Не могу.

            — Почему не можете, Свод? Глупости! Оставайтесь! Да, я должен признаться, мы были не готовы к нападению, но теперь-то уж мы подготовимся, нас никто не застанет врасплох. Ну же…

            — Не могу.

            — Почему, чёрт побери! Что Вам такого обещано взамен? Подумайте хорошенько, взвесьте, Вы же разумный человек!

            — Мне это нужно, Якуб, — горько вздохнул пират, сердце которого вдруг защемило, — поверьте, мне ничего такого особенного и не обещано. Однако я точно знаю, что если всё удастся, то моя жизнь перестанет быть напрасным, пусть и весёлым времяпровождением.

            — Если? — Едко заметил Война.

            — Я не совсем верно сказал, друг мой, простите. Я твёрдо уверен, что сделаю всё так, как надо. И дело тут совсем не в моём необузданном духе авантюризма, нет. Никогда, слышите, Якуб, никогда я не мог с открытой душой подумать о Боге, не доверяя россказням святош, а тут вдруг! Он сам спустился. Пусть не ради меня, но ради всех нас, понимаете? Ради нас: глупых, жадных, греховных, подлых…

            Выходит, про нас там, наверху, не забыли. Мало того, просят об одолжении. Как я после всего этого могу пренебречь таким доверием? А если я берусь за это дело, то со мной Бог, он ведь сам попросил меня об этом, значит, поможет. А если я с ним, то кто устоит против меня с Богом?

            — Похоже, Вас не отговорить, — обречённо произнёс Война, — но, …но как Вы найдёте то, что нужно?

            — У-у-у-у, — тихо рассмеялся Свод, — мой друг. Мне оставили «окошко» в тот самый подвал и, кстати, возможность понимать, чувствовать намерения человека. Представляете, я теперь могу понимать людей, вернее чувствовать, что они хотят и язык мне не помеха. А если и возникнут какие-то вопросы, то у меня есть у кого спросить в то самое «окошко», у мистера Эшенбурка.

            Вот же человечек, — притворно изумился англичанин, — этот Никаляус. Вляпался-то сам, а расхлёбывать за него будут другие…

            Ну же, — вдруг отвлекаясь от недобрых мыслей, ободряюще улыбнулся Ласт Пранк, — мистер Война! Выше нос. Клянусь, если бы не Ваши здешние обязательства и ответственность за людей, для меня было бы лучшим подарком – иметь такого компаньона в близящемся мероприятии. Без помощи мне и на самом деле будет там достаточно сложно…

            Поток учтивых речей Ласт Пранка сладко поплыл где-то рядом, а взгляд молодого хозяина королевского замка упёрся в похрапывающего в углу Казика.

            — Постойте, Свод, — остановил щедро расплёскивающего по комнате лесть англичанина Война, — Вам ведь на самом деле нужен будет помощник. Тот, кто возьмёт на себя хотя бы какие-то простые, бытовые хлопоты…

            — Казик? — Скорчил ужасающую мину англичанин. — Вы с ума сошли?

            — Почему? — Не понял Якуб. — А как же все эти медоточивые речи о помощнике? Те, что Вы так обильно изливали только что?..

            — Ну-у-у, — вскинул глаза к потолку лукавый пират, — а что ещё я должен был Вам сказать? Правду? То, что следить за своей безопасностью мне куда-как проще, чем прикрывать ещё кого-то? Вы бы наверняка обиделись, Якуб. Заметьте, — улыбнулся он, — я этого так и не сказал.

            — Бросьте юлить, Свод, — Война стал уставать и, откинувшись назад, опёрся спиной о стену, — по Вашей милости этого простого и доброго парня скоро отдадут под суд.

            — За что это?

            — А за то, что знал про Ваши фокусы с призраком Юрасика и никому не доложил. С Вас, Ричи, какой теперь спрос? Вы мертвы, и я, именно сейчас подумал о том, что это даже хорошо, что Вы уедете отсюда подальше. Но это Вы. Вы в силах обустроиться и постоять за себя где угодно, а беднягу Казика даже отправить некуда. Ну не к дяде же моему или отцу в услужение? Ещё чего не хватало.

            У Шыских нет родни, Свод, а просто так выбросить его в белый свет, я не могу. Он подобного не заслуживает. Так что, хотите ехать, пожалуйста, но раз уж Вы вторглись в судьбу этого несчастного парня, то нужно сыграть в ней свою роль до конца.

Англичанин шумно потянул в себя воздух и протяжно выдохнул:

            — Так тому и быть, — наконец, ответил он, — с Казиком, так с Казиком, о! Халэра иасна! — Выругался он на польский матер. — Только ведь мы с ним, мистер Война, беднота…

            — За это не безпокойтесь, — устало улыбнулся молодой пан, — воины русского царя не добрались до отцовских тайников, так что чего-чего, а денег у нас пока в достатке…  

 

            Субботним утром девятого ноября 1517 года, как раз в то время, когда где-то в пределах Великого княжества Литовского начал собираться в дальний путь исцелившийся чудесным образом Свод, вдоль южной стороны Йоркского кафедрального собора прогуливался человек.

            На вид ему было около сорока, одет он был богато, тепло и в понимании снующих рядом с собором, отягощённых утренними заботами горожан, мог бы уже так и не хмуриться. Ох уж эти показные заботы господ! Всё лишь только для того, чтобы пустить пыль в глаза простому люду. Когда в брюхе не гуляет ветер, когда сыты и обогреты дети, когда не льёт с потолка даже в лёгкую морось, эти гладко выбритые щёголи умудряются напустить на себя столько вселенской озабоченности, что порой, глядя на некоторых из них, хочется дать подаяние.

            Вскоре к прогуливающемуся подошёл ещё один человек. Этот был постарше и носил большую голландскую шляпу из фетра, которая начала входить в моду среди английской знати.

            Сидящий невдалеке нищий смерил подошедшего взглядом и стал менее интенсивно трястись. Похоже святой дух, наполнявший стоящий позади него храм, наконец-то начал оказывать своё благотворное воздействие на «врождённый» недуг этого несчастного.

            Встретившиеся мужчины тепло поприветствовали друг друга и оборванец, отметив это, закрыл глаза, как будто бы внимая проливающейся на него милости небес. До него долетел ясно различимый голландский говор того, кто был в широкополой шляпе. Но вдруг говорившие перешли на неведомый наушнику язык и ему, бедняге, ничего не оставалось, как снова начать трястись, в который раз отказываясь от ниспосланного ему божественного исцеления. Всё же, как ни крути, а святой дух в отличие от настоятеля собора на даст тебе за труды скорбные полдюжины мелких деньжат и не накормит вечером наваристой, жирной похлёбкой…

            — Господин королевский советник, — тихо спросил тот, что был в модной шляпе, — Вы полагаете этот оборванец наушничает?

            — Я полагаю, — так же на греческом, ответил Томас Мор, — здесь, в Йорке не наушничают только бездомные псы, да и то потому, что: первое – они не умеют говорить, а второе – их нещадно истребляют, дабы эти твари не принесли какой-нибудь заразы на Шэмблз[22]. Вы же знаете наши порядки: Тюдоры предпочитают держать одну руку на шее подданных, а другую у них в кармане.

            — Осторожнее, мой друг, — тут же тихо заметил собеседник, — сами же говорили, у всего вокруг есть уши…

Уполномоченный королём руководитель «огораживающих» комиссий едва заметно улыбнулся:

            — Вряд ли, — заметил он, — «уши» Йорка понимают греческий язык. Но я ценю Вашу осторожность, мой дорогой Эразм.

            — Я предпочитаю, — хитро глядя из-за плеча Томаса на трясущегося нищего, — уточнил господин в шляпе, — чтобы друзья, как и прежде называли меня Праэт. В самом деле, что дурного в имени моего древнего рода Гертсен?

            — О! — Наигранно раскаиваясь, легонько прихватил его за широкий рукав шутник Мор, — прошу прощения, мой дорогой Праэт. Просто «Эразм Роттердамский» это ещё и дань уважения к Вашим личным заслугам.

            — Стоит ли говорить, Томас, что заслуги в наше время, как дорогая карета – каждого из нас она везёт, пока везёт, а стоит ей свалиться с моста в реку и никто не проявит особого рвения в твоём спасении. Так уж устроен мир, что пока ты карабкаешься наверх, все вокруг следят за каждым твоим шагом, стараются получить хоть какую-то выгоду от знакомства с тобой, но стоит только оступиться, начать падать, всё твоё окружение, как по команде отвернётся и никакие былые заслуги, Томас, не послужат ни Вам, ни мне при падении подушкой. Напротив, бывшие друзья и знакомые в добавок ещё умело обернут против нас каждое сказанное нами слово.

            Но это всё философия. Между прочим, в парламенте её называют «дитя безделья". Боже, — стал вдруг сокрушаться голландец, — и что они там себе думают? Вот уже четверть часа, как должна начаться встреча с кардиналом. Вы думаете его преосвященство мистер Уолси[23] настолько занят? Бьюсь об заклад, именно сейчас у него незапланированная аудиенция с господом?

            — Не богохульствуйте, Праэт. — Мор опасливо окинул взглядом пространство, прилегающее к южной стене собора. — Греческие речи, касающиеся бога, могут быть доступны йоркским «ушам». Лично я не думаю, что мой высокопоставленный тёзка держит нас здесь так долго только для того, чтобы поиздеваться. Просто так принято – выждать. Сыр, мой дорогой друг, тоже должен созреть…

            — Сыр, — тут же с улыбкой уточнил Гертсен, — может так созреть, что потом…

            Вдруг небольшая, малозаметная дверца соборного подвала, находящаяся в двадцати шагах от них, открылась. «Трясущийся» нищий проворно перебрался в сторону, а из тёмного проёма выглянула, морщась на свет, весьма упитанная физиономия священника. Едва только в его поле зрения попали уважаемые гости хозяина, диакон склонил голову, после чего его пышная, почти женская фигура ловко отплыла в сторону и замерла в покорном поклоне.

            — Ну что же, — продолжая говорить на греческом, кивнул в сторону двери Гертсен, — вот и приглашают.

            — Мг, — согласился Мор, — только приглашают в подвал.

            — Что с того? — Ввесело спросил голландец. — Если учесть, что Йоркский собор, это храм господа нашего, то тогда и его подвал для нас, смертных, суть сады эдемские. Идём же, Томас, мы пришли сюда не на улице стоять…

            Мор, войдя в нижние помещения собора был расстроен. И совсем не тем, что местом встречи с архиепископом Йоркским выбраны лишь задворки этого величественного здания. Неординарный, глубоко верующий человек, настоящий патриот Англии, назначенный в августе текущего года советником короля, испытывал глубочайшее восхищение витражами работы Джона Торнтона Ковентри. Быть в Йорке и не увидеть их снова изнутри собора ему было неприятно.

            Гертсен стал спускаться первым. Диакон, закрыв на засов дверь, догнал их и, прижимаясь к царапающей одеяние стене, протиснулся вперёд. Казалось, что и без того не изобилующий светом, узкий коридор подвала, загораживаемый пышной фигурой служителя церкви, с каждым шагом всё больше сужался. Благо идти пришлось не долго. В небольшой комнате, плотно заваленной старой, ненужной или испорченной церковной утварью их ждал кардинал Уолси.

            Едва заметно дав проводнику знак удалиться, канцлер Английского королевства задумчиво огладил подбородок и, дождавшись того момента, когда диакон, плотно закрыв за собой дверь, торопливо зашагал где-то в гулком полумраке узкого коридора, не тратя времени на излишний церемониал, произнёс:

            — Вы настаивали на встрече, мистер Мор? Я, признаться, думал, что между нами окончательно урегулированы все вопросы.

            — Не совсем так, Ваше Высокопреосвященство, — осторожно ответил советник короля, — но…, можем ли мы доверять этому помещению?

            — Этому подвалу, мистер Мор, можно доверять полностью. Ручаюсь, здесь нет лишних дыр и скрытых ходов. Однако, в свою очередь, и я должен Вас спросить: Вы, в достаточной мере доверяете своему спутнику? Прошу заметить, что мы с вами собираемся обсуждать здесь весьма и весьма щепетильные вещи.

            — О! — Опомнился автор «Нигдеи[24]». — Позвольте Вам представить…

            — Я знаю кто передо мной, — не дал ему договорить Уолси, — просто среди Ваших приближённых и друзей много разного народу, и я лишь хочу уточнить степень Вашего доверия в данном, конкретном случае.

            — Моё доверие к мистеру Гертсену полное. Мы с мистером Эразмом с самого начала вместе занимаемся этим делом. Просто до определённого момента я предпочитал не афишировать его непосредственного участия в нём.       

            — Думаю, — с облегчением подвёл черту в урегулировании щекотливых моментов архиепископ, — что подобных рекомендаций мне вполне достаточно.

Что ж, тогда давайте обсудим, что привело вас ко мне, господа. Догадываюсь, что нарекания вызывают некоторые артефакты, переданные вам из хранилища. Предвосхищая многие вопросы, отвечу сразу: что тут поделаешь? Время безжалостно ко всему.

Осмотритесь. Даже совсем ещё не старое церковное имущество, окружающее нас здесь, как видите, разваливается прямо на глазах. Итак, — чётко указывая на ограничение времени беседы, спросил канцлер, — я угадал?

            — Не совсем так, мистер Уолси, — ответил Мор. — Наш интерес к хранилищу был не общим, не огульным, и мы с Вами говорили об этом.

            — Да, — не стал спорить архиепископ, — я помню. Вас интересовали какие-то конкретные вещи в этом хранилище. Но ведь я распорядился обеспечить Вам доступ?  И безо всяких ограничений. Вы хотите сказать, что настоятель ослушался меня?

            — Нет-нет, Ваше Высокопреосвященство, дело не в этом.

            — А в чём же тогда?

            — Я думаю, — замялся Мор, — просто мы немного не поняли друг друга. Мы с мистером Гертсеном давно искали артефакты, изъятые после обысков и пожара у кучки отколовшихся от вашей ложи заговорщиков.

            После обыска в тайниках Крукеда и Ботта было найдено множество всякого рода непростых вещей, оккультных, древних, редчайших. Помните, я уточнял, что меня особенно интересуют золотые пластины с неизвестными письменами? Говоря это, я имел ввиду, что мы с мистером Гертсеном, именуемым также Эразмом Роттердамским, готовы вернуть, Ваше Высокопреосвященство, собору ровно столько золота, сколько они весят.

Уолси сузил глаза.

            — Работа по разоблачению предательской ложи «Жёлтых стежков» едва не стоила королю Генриху отсрочки женитьбы на Екатерине Арагонской. И, поверьте, Крукед и Ботт просто пешки в этой игре. Труднее было с их главенствующей верхушкой, однако были ли означенные вами пластины среди изъятого? Может быть это просто легенда?

            — Нет, Ваше Высокопреосвященство, не легенда. Мы видели их копии на бумаге, снятые Крукедом…

 

            ГЛАВА 5

            Примас Англии Уолси коротко метнул в говорившего гневным взглядом, но тут же взял себя в руки и смирил эмоции. В его голове зазвучали слова короля: «Томас Мор много сделал для нас. Его дипломатические решения практически сняли все вопросы, касательно разнуздавшихся бунтовщиков, нападающих на иностранцев, а за его воистину нечеловеческие усилия в урегулировании торговых дел с сукном, его в пору вообще ввести в ранг спасителей страны. Запомните, Уолси, Англия в неоплаченном долгу перед Мором, а потому окажите ему всяческое содействие и дайте всё, что он ни попросит…»

            — Те письмена, — не без желчи в голосе неохотно начал архиепископ, — суть колдовство бесовское. Разум человеческий не в силах понять того, что там начертано. Будто сам дьявол выводил когтем эти знаки. Мистер Мор, зачем они вам? Не придётся ли в скором времени и Вас, также очищать огнём, как пять с лишним десятков «Жёлтых стежков» спятивших в одночасье? Наши «Белые фартуки» и перчатки левитов не нуждаются ни в каких других стежках, кроме белых – ни в жёлтых, ни в красных.

            — У меня и мысли не было, Ваше Высокопреосвященство, бросить тень на благопристойные цели вашей ложи. Именно благодаря ей мы сейчас имеем в стране тот порядок, которого трудно было добиться ранее. Однако, неразумно искать что-то бесовское в том, что просто не смогли прочесть?

            — М! — Заинтересованно вскинул брови Уолси. — А Вы можете?

            — Не я, — уточнил Мор, — мой друг и компаньон мистер Гертсен может прочесть. Но нам нужно кое-что уточнить.

            — И что же?

            — Крукед, — пояснил Томас Мор, — снимая копии не обратил внимания на буквы и знаки, означающие номер пластинки и порядок её прочтения. Без этого понять смысл достаточно увесистого текста крайне сложно.

            — Номер? — Не понял Примас Англии.

            — Это древние письмена вендов, или славян, как их часто называют, — уточнил Мор, — они не знали цифр и записывали числа буквами…

            — Во истину – дикари.

            — Вынужден с Вами не согласиться, сэр, — возразил Мор. — Мистер Гертсен, чей почтенный Род является очень древним и ведёт своё начало из южных земель русов, может легко доказать обратное. Они до сих пор владеют умением читать эти письмена. Не так ли, Праэт?

            — Это так, Ваше Высокопреосвященство, — подтвердил голландец.

            — Надо же? — Удивился Примас. — Вы из вендов? А я, признаться, считал Вас правоверным иудеем. Мой отец плотно сотрудничал с ними...

            — Это не так, сэр, — заверил Гертсен, — старое имя нашего Рода – Ван Гард. Злую шутку сыграло с нами соседство с поселением евреев и близкое родство со свеями, присовокупившее к нашему Роду окончание «сон». Однако, передаваемые по наследству древние имена остались. К примеру, мой прадед, в честь которого был назван мой дядя и я, тоже звался Праэт.

            — Как же всё-таки всё это сложно у вас, высокородных господ, — вздохнул озадаченный архиепископ.

            — Что поделать? — Не стал спорить голландец, уточняя про себя, что сложным это может представиться только сыну мясника из Ипсуича, ставшему через папины вложения и связи с еврейской общиной йоркским архиепископом.

            Потомственный резник, а ныне второй, хотя и младший по значимости священнослужитель Англии, заметил тщательно скрытый налёт высокомерия в этих словах. Уолси был очень хитёр, и всегда старался ничего не пропускать мимо собственных сетей внимания. Его жизненный принцип легко умещался в рыбачий девиз: «тяни в лодку всё, что попало! Пусть потом на суше выбросишь кучу мусора, зато во время ловли ни один малёк мимо тебя не проскользнёт». 

            — Так расскажите мне тогда, — тоном, не терпящим отказа, произнёс Уолси, — какой прок от этих ваших пластинок? Я просто не могу понять, какую ценность они могут из себя представлять, если вы готовы даже компенсировать их золотой вес?

            — Вы же знаете, — уловив скрытые нотки подозрительности в голосе члена Палаты лордов, ответил Мор, — что мы с Эразмом глубоко изучаем греческую и римскую культуру?

            — Мне всегда это было безынтересно, — признался канцлер, — но всё же я осведомлён о том. И что же далее?

            — Вникая вглубь веков, мы с моим другом не раз приходили к выводу, что ссылки на древние тексты, равно, как и сами древние тексты порой крайне противоречивы.

            — Какое это имеет отношение к золотым пластинкам язычников-вендов?

            — Самое прямое, Ваше Преосвященство. Корневые, самые древние повествования греков и римлян странным образом указывают на то, что эти язычники в прошлом населяли всё пространство Европы! Это именно они дали ей древнее название Венэя.

            — Вздор, мистер Мор! В Европе было полно своих дикарей, и по своей кровожадности они были наголову выше своих инфантильных соседей, живущих в лесных чащах. Вы можете сколь вам угодно изучать историю Греции и Рима, но оставьте свои безуспешные попытки обелить тех, кто и веру Христа не желал впускать к себе тысячу лет! Их скудного ума даже не хватило на то, чтобы понять всю чистоту его учения, глубину его слов, свет Завета Ветхого и мудрость Нового.

            — Ваше Преосвященство, — вступил в разговор Эразм Роттердамский, — нужно верить фактам.

            — Каким ещё фактам? — Вознегодовал йоркский архиепископ.

            — А простым, лежащим на поверхности, господин канцлер. Нам и Вам доподлинно известно, что эти пластины привезены из Индии, где они находились в одном древних храмов. Ведь так? Многие столетия, или даже тысячелетия местные священники их, безусловно страной, языческой, веры проводили по ним свои малопонятные нам сейчас обряды. Но! Лишь на миг задайтесь вопросом: как могли попасть к индусам эти пластинки с древними письменами вендов-славян, если мы, в просвещённой Европе полагаем, что их, а стало быть, и мои предки жили, как обезьяны, на деревьях и не имели никакой письменности?

            — Мне всё равно, что происходило с этими славянами, — равнодушно признался кардинал. — Меня интересует лишь то, то касается благополучия Англии. Какой мне или тысячам англичан прок от того, будем мы знать или нет о том, что общего между племенами живущих вдали от нас дикарей? А что же касается разыскиваемых вами золотых пластин, то должен огорчить вас, господа. Копии их есть, это бесспорно, а вот куда подевались оригиналы, не знает никто.

Во время памятного всем пожара, мы не нашли многого, в том числе и кассу заговорщиков и ещё множество других ценностей, на которые указывали под пытками «Жёлтые стежки». Бумажные копии, попавшие к вам в руки, хранились вне домов, затронутых огнём и подвергшихся обыскам. Но не отчаивайтесь. Уверяю вас, я дал слово королю, что помогу вам, а потому знайте, что как только эти пластинки будут найдены, мы взвесим их и, идя на встречу вашей просьбе, обменяем на ваше золото. Теперь же, должен попросить у вас прощения, меня ждут более важные дела…

            Архиепископ вдруг позвонил в крохотный колокольчик и вскоре в проёме двери возникла уже знакомая Мору и Гертсену розовая физиономия диакона. Друзья никак не ожидали такого быстрого окончания аудиенции, однако, что им теперь оставалось делать? Поклонившись архиепископу, они молча отправились к выходу. Едва за ними закрылась дверь, Томас Мор легонько прихватил голландца под локоток и повёл в сторону от собора:

            — Тише, — шипел сквозь зубы советник короля, — тише умоляю Вас. Не дёргайтесь, что это сейчас решит?

            — Ничего, — Томас, — ничего! Но я просто вне себя от злости. И виной тому даже не столько этот «мясник», возомнивший себя магистром главенствующей ложи, сколько моя собственная трусость, в который раз не позволившая высказать всё в лицо этому негодяю.

            — Это не трусость, — возразил голландцу Мор, — а мудрость, мой друг, величайшая мудрость, а ещё выдержка. Я безумно рад тому, что Вы сдержались и не сказали кардиналу ни одного неосторожного слова.

            — Вы, — едва не вскрикнул Гертсен, но тут же смирил свой пыл и сказал тише, — Вы верите его словам о том, что пластин нет?

            — Верю, Праэт, конечно верю. Вы же слышали, кто приказал ему удовлетворить мою просьбу. Вряд ли этот профессиональный резник[25] посмеет нарушить слово, данное королю. Слишком уж многим он обязан Его Величеству. Но ведь теперь мы получили ещё одно свидетельство того, что интересующие нас артефакты существуют! Сам кардинал косвенно подтверждает. И это в довесок к тому, что наш друг Ганс Гольбейн Младший ранее подтвердил факт того, что бумажные копии делались кем-то с реальных существующих табличек, путём прорисовки тонким грифелем через бумагу. Так что, где-то они всё же есть, Праэт. Кстати, следует отдать Вам должное, благодаря именно Вашей хитрости младший примас[26] Англии не стал углубляться в детали наших дальнейших поисков.

            — Что Вы, — улыбнулся Гертсен, — да он просто ошалел от обрушившейся на него информации. Должен сказать, что мне даже приятно от того, что его рыбьим мозгам пришлось в тот момент, наконец, потрудиться. Хоть мы и не качнули его ортодоксальную башню, но хотя бы впустили «сквозняк» в эти затхлые помещения. Вы только представьте, Томас, тысячи лет назад мои предки-славяне могли делать оттиски на золотых пластинках! А ведь это и сейчас далеко не всем ювелирам под силу!

            — Да уж, — согласился Мор, улыбаясь, и добавил, — «сладок нектар знаний, но ещё слаще его перспектива». Праэт, Вы снова уедете в Германию?

            — Но ведь я скоро вернусь.

            — Не в этом дело. Я просто вслух определяю то, чем мне незамедлительно следует заняться. Так вот, все мои усилия теперь будут направлены на то, чтобы отыскать и тщательно опросить очевидцев того пожара.

            — Это очень сложно, — с сожалением возразил Гертсен, — ведь прошло столько лет. Однако, Вы должны пообещать мне, Томас…

            — Что я должен пообещать?

            — Если для выкупа интересующей нас информации потребуются деньги, Вы в этот раз не станете лезть к себе в карман. Помните, что у меня теперь имеется меценат, считающий меня своим другом. Карл просто горит желанием поучаствовать в чём-то таком.

            — Ну, — не стал спорить Мор, — помощь нам, конечно, не помешает. Ну и мы, в свою очередь, чем сможем, тем и поможем Карлу Испанскому. Такие неординарные люди теперь редкость, но! Далее ни слова о других делах, потому что сейчас, — советник короля выглядел крайне озабоченным, — у нас с Вами осталось ещё одно, безотлагательное.

            — Что ещё? — Остановился Гертсен. — Я о чём-то не знаю?

            — Да, мой друг, — тяжело вздохнул Мор, — в стороне от Вас осталось то чувство голода, которое я всякий раз испытываю после подобных нервных встреч. Идёмте же скорее, нас ждёт обед…

 

            Член Палаты лордов, архиепископ йоркский Уолси не спешил покидать пыльное помещение, предназначенное для хранения церковной утвари. Вскоре появился тот, кого он ждал.

            Тщедушный и бледный священник в коричневой сутане с капюшоном выглядел так, словно только что вышел из курятника. Мелкие перья и пух обильно «украшали» его неброское одеяние. Отдуваясь и силясь избавиться от заедающего его мелкого пуха, он нервно оглаживал лицо и щурился на свет.

            — Ваше Преосвященство, — будто доложил он тихо и, оглянувшись, прикрыл за собою дверь. — Звали?

            — Звал, Уильям Гайд, звал, но ты явился гораздо позже положенного.

            — Я не смел явиться перед важными господами в петушином виде, — стал оправдываться настоятель хранилища, но вовремя спохватился, — и особенно перед Вами, Ваше Высокопреосвященство.

            Кардинал вскользь прощупал взглядом кривую и нескладную фигуру Гайда:

            — То есть, — спокойно уточнил он, — мои гости и я – важные господа, и к нам, когда мы находились тут вместе, ты пернатым не явился, а вот ко мне одному, ты, цыплячья душа, входить не стесняешься. Стало быть, я для тебя не важные господа?

            Скажи мне, неблагодарный, — вспылил вдруг кардинал, — что тебе, от их высокородия? Польза какая-то есть? М? Уил? А с того, что я простых кровей? Ты ведь прекрасно знаешь, негодяй, что только по моей милости твоя семья сейчас не голодает, несмотря на то, что ты крайне нечист на руку и таскаешь из соборного хозяйства всё, что только можно!

            — Я пришёл, как только освободился, — будто ни в чём не бывало, спокойно ответил хранитель, — сами же приказали перебрать Вашу перину…

            — Перину, — повторил за слугой кардинал. — Я тебя до этого просил ещё раз пересмотреть все списки хранилища, касательно того, что было изъято при обысках у «жёлтых стежков», ты сделал это?

            — Ваше Преосвященство, поскольку это распоряжение Ваше и короля, я скоро буду знать наизусть все эти описи и списки.

            — А накануне, — не сдавался архиепископ, — ты выдал всё, что было нужно приходившим по этому распоряжению господам?

            — Всё, что было, сэр, вернее, всё, о чём они спрашивали.

            — И всё у тебя совпадает в описи?

            — Всё, сэр.

            — Не ври мне Уильям! Мор сейчас в фаворитах у короля и, если не я, то посланные ими люди вскоре прочтут каждую циферку в твоих хозяйственных книгах, каждую закорючку. Мне страшно подумать, что будет с тобой, если хоть что-то где-то не совпадёт. Из тебя из живого будут вырывать жилы, слышишь?

            — Слышу, сэр. Мы с Вами уже не раз говорили об этом. Стоит ли так нервничать? У меня там всё в порядке…

            — Иди, Уил, иди…

            Хранитель вышел в коридор, но дверь за собой он не закрывал. Наверное, предполагал, что и Его Преосвященство вот-вот покинет этот пыльный склад, однако кардинал почему-то не спешил. Многие и многие мысли обуревали хитрую, лысеющую голову этого едва ли не самого могущественного человека в Англии.

            Вначале ему думалось, что этот обтянутый кожей сухарь Гайда всё же обманывает его, и в таком случае хранителя просто необходимо отправить на «перевоспитание». Вдруг примас обратил внимание на то, что рядом с этими и другими размышлениями в его голове постоянно крутится призрак пропавших из тайников заговорщиков золотых пластин…

            «Зачем они Мору? — Задался вопросом Уолси. — Всем известен его образ борца за справедливость. Этот никак не сходится с простой людской тягой к богатствам, тем более, что в случае обнаружения пластин Томас даст столько золота, сколько они весят. Это, кстати, очень хорошо, — подчеркнул для себя Уолси, — собор в любом случае ничего не теряет. Но! — Тут возражал сам себе кардинал, — с другой-то стороны, а если у пластин окажется серьёзный вес? Откуда Мор и Гертсен возьмут столько золота? Значит, они не просто догадываются, а знают наверняка сколько им будет нужно этого добра! О! Будьте уверены, ни одна мудрость на свете не стоит подобных затрат, а из уж из этого-то вытекает простой вывод – всему виной что-то ещё.

            Что, если просто предположить, что в табличках зашифрованы ключи к поиску настоящих сокровищ? Ведь если венды на самом деле могли делать подобные золотые вещи и относились к ним столь наплевательски, то в их хранилищах золотые самородки могут валяться как простые камни.

            Не-е-ет, — заключил кардинал, — как бы там ни было, но мне нельзя выходить из этой игры. Хоть кичливые аристократы и не упускают случая выпятить передо мной своё высокородие, но стерплю это. Мне не привыкать. И с поиском пластинок им обязательно надо помочь. Пока только скромняга Эразм Роттердамский сумел раскусить эти нечитаемые письмена. Странное дело, но в данном случае даже раздражающая кичливость и замкнутость со стороны Гертсена и Мора только в помощь. Скорее всего, вряд ли кто-то ещё может впрыгнуть в эти «сани».

            Уолси поднялся и медленно побрёл к выходу. Теперь он был твёрдо уверен в том, что даже если эти двое его не возьмут в долю, то и на том, чтобы просто найти пластинки и сторговаться с ними, можно недурно заработать. О том, что что-то может дойти до ушей короля не может быть даже и речи. Сам Уолси – человек дела и умеет молчать, а друзья-гуманисты Мор и Гертсен общаются в своём строго ограниченном кругу.

            Удивительно! Они держатся обособленно и не входят ни в одну ложу, но настолько уверены в себе, что не знай Уолси хорошо природу людей, он и на самом деле уверовал бы в то, что эти двое и их окружение являются действительным эталоном честности, а канцлерские суды, в коих едва ли не самым главным барристером[27] является Томас Мор, на самом деле способны дать шанс полярным слоям общества быть хоть немного уравновешенными в правах…

 

            Нужно сказать, что вышеуказанные суды и на самом деле пользовались всё большей популярностью. Ущемлённые в правах граждане этого огромного куска земли, когда-то в древности оторвавшегося от континента, с течением времени всё меньше доверяли королевским судам, в которых практически всегда принималось решение в пользу более богатого истца.

            Знаменитая процедура «эквити»[28], по сути изобретённая в это время, была столь эластична, что в рамках своего универсализма могла бы использоваться без изменений целыми столетиями. Конечно, это произошло бы только в том случае, если бы все сильные мира сего не ополчились против неё. Но! Пока она работала, и работала весьма исправно, каким-то чудесным образом примиряя богатых и бедных.

            Генрих VII и церковь не противились всевозрастающей роли справедливых судов, и это было вполне объяснимо. Удивительная метаморфоза, вызванная десятками судебных решений, вызвала настолько глубокое уважение простых граждан к власть имущим, что большинство людей наивно верило в то, что именно король и оба примаса являлись инициаторами столь мудрого решения – организовать суды Справедливости.

            В них мог обратиться любой, кто только усомнился в непредвзятости королевского правосудия. Взять хотя бы случай, рассматривавшийся ранее в Звёздной палате[29], но, в связи с очевидной затяжкой при рассмотрении, переадресованного к разбирательству «судом Справедливости» и лично мистером Томасом Мором.

            Ситуация в данном случае и без того была крайне запутанной, но после вмешательства в неё Звёздной палаты рисовалась едва ли не тупиковой. Если опустить безынтересные читателю детали и опираться только на то, что имеет непосредственное отношение к делу, то стоит пояснить, что в основе данного разбирательства лежал конфликт, разгоревшийся между отдельными партиями граждан Эксетера по вопросу очевидных правонарушений при выборе старшин местного рынка.

            Случай можно назвать даже уникальным, но лишь в плане того, что никогда и никто ещё и не оспаривал решение местных торговых палат. Обычно на собрании торговцев выбирали новых старшин или сохраняли места за старыми и, тут же закрепляли это документально, наделив с этой секунды выбранных должностных лиц соответствующими полномочиями. Решение обычно принималось быстро, после чего голосовавшие тут же отправлялись торговать, ведь, как известно: «в мире торговли каждая минута стоит денег».

            И в данном случае старшиной хлебопекарных рядов на обновлённом рынке Эксетера на новый срок был переизбран некто Иезекииль Платт. Но вдруг хлеботорговцы города поставили под сомнение решение торговой палаты. Как выяснилось позже, они намеренно обсудили между собой, кто и за кого станет голосовать, а при подсчёте голосов в палате вдруг оказалось, что за старшину Платта решение было принято единогласно!

            Наверное, стоит уточнить, что обновлённый рынок Эксетера в последнее время существенно перестроился. После того, как низменное, болотистое и всегда грязное место замостили брусчаткой, торговые ряды сами собой разрослись и приобрели благородную чистоту и строгость. Так уж выходило, что растянувшиеся с востока к его центру хлебные ряды начинались от дома известного в Эксетере хлебопёка Уилфрида Шеллоу Райдера. После того, как улицы центральной части города выложили брусчаткой дела этого и без того не голодающего лабазника[30], пекаря и отца почтенного семейства резко пошли в гору. Прибыли его росли, как ржаная закваска. Вскоре всевозрастающие средства стали позволять ему покупать лучшее сырьё, а это, в свою очередь, делало его продукцию всё качественнее и вкуснее.

            Конкуренты только вздыхали. Лабазника Уильяма Шеллоу Райдера все знали, как человека честного и открытого, поэтому завидовать ему чёрной завистью или строить какие-либо козни против него никто не хотел. Но что было делать? Весь центр, а вскоре и почти весь город покупал хлеб только у него. Старшая дочь пекаря Мериан жила отдельно от родителей, у них с мужем была земля к северо-востоку от Плимута, а младшей Синтии Уильям отдал на откуп две палатки на краю рынка, где она продавала готовый хлеб.

            Теперь Шеллоу Райдер и его супруга Энни, отдавшие большую часть своей жизни тяжкому, но благородному труду, могли себе позволить больше не работать. На них работали другие. Да и Синтия, которая гордо заявляла, что сама каждодневно куёт за прилавком своё преданное, лишь продавала готовый хлеб.

            Бывшие хлебные воротилы города больше не могли терпеть подобной ситуации, а потому собрались и вызвали своего главного конкурента на беседу. Тот не стал отпираться и после долгого заседания, состоявшегося в доме у уже известного нам рыночного старшины Иезекииля Платта, весь хлебный бизнес был аккуратно разделён между всеми собравшимися. Кто-то брал на себя булочки, кто-то прянично-крендельные изыски, а Уильяму, как самому богатому и авторитетному мастеру их дела, достался ржаной и серый хлеб.

            Многие хлебопёки сильно обеднели за время конкуренции, но одно то, что у каждого из них будет своя ниша в непростом, но таком любимом деле, согревало им душу.

            Шеллоу Райдер и тут не стал вести себя, как зарвавшийся куркуль. Он безо всякого роста кредитовал тех, кто особенно крепко сел в последнее время на мель и обращался к нему с просьбой ссудить немного денег.

            Через полгода главный хлебный ряд рынка стал примером для других торговцев. Некоторые из них тоже сходили к Уильяму за годовой ссудой. Разумеется, получили её далеко не все, но кому всё же посчастливилось это сделать, всегда слышали от старого лабазника: «что проку с того, что я стану растить свои деньги? Из нас никто ещё не пронёс в загробный мир ни пени. Они там попросту не имеют никакой цены, а вот добрые дела людские ценятся и там. Вернёшь мне ровно столько же через год…».

            Вскоре прошло памятное голосование среди торговцев и представителей городских властей за право избраться или продлить срок своих полномочий старшинам эксетерского рынка. Как уже и говорилось, многие из торгового люда открыто высказывались за то, чтобы выдвинуть Шеллоу Райдера в старшины хлебного и, соседствующего с ним гончарного ряда, но! Утром следующего дня прямо посреди подписанной торговой палатой петиции красовалось: «…старшиной хлебного и вдобавок гончарного ряда сохранить в деле Иезекииля Платта, пекаря из Дартмура…».

            В другие времена никому и в голову не пришло бы втянуться в судебную тяжбу по этому поводу, но в этот раз хлебопёки вдруг ополчились против проныры Иезекииля, долгое время кормившегося за их счёт и ни черта, признаться, не делавшего на поприще устройства рыночного порядка. Платту припомнили всё. Многие хлебопёки даже не жалели денег на установление справедливости в отношении Уильяма Шеллоу Райдера, кстати, денег, порой занятых у самого Шеллоу Райдера.

            Едва Звёздная палата стала тянуть лямку разбирательства, неведомо откуда взялась увесистая сумма, сразу же позволившая перенаправить дело на разбирательство самому Томасу Мору.

            Народ изумлённо шептался, что де это зять Уильяма, эсквайр[31] Джонатан Эдванс помог таким образом отцу своей возлюбленной. Недавно унаследованный им титул и удалённое поместье, доставшееся по слухам, от какого-то дальнего родственника, а также годы прилежной службы в тайном приказе короля, позволяли Эдвансу не афишировать свои действия.

            Так или иначе, а в назначенный день слушания в зал суда в Эссексетере прибыло столько народу, что заседание было перенесено во двор. Разумеется, никто не сомневался в том, что советник короля мистер Томас Мор, славящийся своей честностью и непредвзятостью, расставит всё по своим местам в этом непростом деле.

            Так оно собственно и вышло. Вскрылся заурядный подкуп и подлог со стороны городских чиновников, а также некоторые другие тёмные делишки этих продажных господ с негодяем Платтом, делишки, к дальнейшему нашему повествованию не имеющие никакого отношения. Главным было то, что утро понедельника одиннадцатого ноября 1517 года Уильям Шеллоу Райдер встречал уже главой совета старшин эксетерского рынка, то есть, по сути, основным распорядителем его хозяйственных дел.         

 

            ГЛАВА 6

            Вечером того же дня глава старшинского совета вернулся домой и заперся в пустующей комнате старшей дочери. Супруге Энни и всё ещё жившей с родителями Синтии не нужно было объяснять, что, когда отец поступает подобным образом, ужинать матери с младшей дочкой придётся в одиночестве. На этот раз дело пошло дальше обычной, разорванной на части вечерней трапезы. Приехал их зять, Джонатан. Энни пришлось оставить дочь за столом, подняться наверх и постучать в дверь супруга-затворника:

             — Уил, слышишь? Приехал Эдванс. Ужинать отказывается, спешит домой и спрашивает, как у тебя прошёл первый день на службе? Что я могу ему ответить? Я ведь и сама этого не знаю? Слышишь? Мы все, Уил, не знаем. Ну-же, хватит прятаться, мистер старшина, — Энни улыбнулась, — выйди, поговори с нами.

            — Нет, — всхлипнул за дверью расстроенный супруг, — мне нужно побыть одному, впрочем, — остановил он привыкшую к подобным вещам и собиравшуюся было удалиться супругу, — позови сюда Джо. И, пожалуйста, дай ему бутылочку наливки и что-нибудь перекусить. Жутко хочется есть…

            — Ты что-то это там? — Сдвинула брови Энни, урождённая Милфорд. — Пьёшь?

            — Дорогая, — вздохнул Шеллоу Райдер не открывая двери, — если бы я здесь ел, то не просил бы тебя принести что-то из еды, верно? Конечно пью. Позови зятя, и сделай то, что я просил…

            — Вы, — продолжала выглядеть строгой супруга, будто Уил мог сейчас видеть её, — сильно не напивайтесь, слышишь? Тебе завтра на службу. Что скажут люди, Уилли, если новый глава совета старшин начнёт ходить на рынок пьяным? — Энни легонько похлопала ладошкой по двери.

            Не получив ответа, она поправила сползающую с плеча шаль, добавила света в светильнике и стала спускаться. Вскоре её место у двери занял зять Эдванс. Он присел, поставил на пол небольшой деревянный поднос с графинчиком наливки, закуской и постучал:

            — Уил, — откашлялся отставной офицер секретного приказа короля, — это Эдванс.

            Шумно отошла в сторону задвижка и дверь приоткрылась. Джонатан поднял поднос и вошёл в комнату, в которой выросла его супруга. Уильям, не дожидаясь приветствий зятя, отошёл к окну. На подоконнике стоял вытянутый глиняный кувшинчик, в которых обычно в местных пабах продавали на вынос ром.

            — Я почти всё выпил, Джо, — утирая мокрый нос, плаксиво заявил великан Шеллоу Райдер, — прости.

            Эдванс поставил поднос на подоконник, затем вернулся, забрал от двери лампу, запер дверь, поставил светоч на пол и, плеснув в кружки наливки, протянул одну из них тестю:

            — Что происходит, Уил? — Спросил он. — Ваше состояние вызывает у меня серьёзные опасения. Как бы мне не пришлось сегодня здесь заночевать.

            — Я напился, Джо, — вздохнул Шеллоу Райдер, — и виной тому то, что мы с тобой затеяли? Мне становится страшно, Эдванс.

            — Страшно? — Удивился новоявленный родственник. — Человеку, у которого кулак размером с мою голову?

            Уилфрид скорчил кислую мину:

            — Не то, Джо. Всё это не то. Я жил бы спокойно, пёк хлеб. Ты…, у тебя есть земля, замок, люди, жена, а ты вкладываешь деньги в меня.

            — Что в этом дурного? — Поинтересовался Эдванс, подозревая непростой разговор и оттого наливая и себе двойную меру. — По официальной версии, я, используя свои связи, лишь помогаю отцу моей возлюбленной.

            Хочу также напомнить Вам, мистер глава совета старшин, что деньги эти больше ваши, чем мои. Небезызвестный Ласт Пранк, не оставил лично мне ни пени. Всё предназначалось только вам.

            — Ну зачем ты так, — мягко возразил пекарь, — ты же говорил с ним, видел его! Он совсем не чудовище, мой мальчик.

            — Вашему мальчику, — напомнил Эдванс, — где-то уже за тридцать?

            — Тридцать четыре, — горько уточнил Уил, — но какое это имеет значение? Я лишь хочу сказать, что раз он безпокоится за своих родных, он далеко не тот кровожадный зверь, которым его пытаются выставить.

            — Я не могу понять, — насторожился Джонатан, — кто-то приходил к вам? Что-то спрашивал? Откуда подобные мысли?

            — Нет, — вздохнул седовласый великан, — просто на удивление – нет! Ничего подобного не происходило и не происходит. Все слепо верят в то, что мои деньги родились от всевозрастающих продаж хлеба. Более того, от всех этих показных вложений мой оборот на самом деле растёт, Джо. Я уже не знаю, во что ещё вкладывать? Хорошо, что придумал давать в долг. Всего на год. И даю только тем, кому на самом деле трудно, кто всегда оставался порядочными людьми. Но на то они и порядочные! Вот уже двое всё отдали. День в день, пени в пени. Джо, ведь тебе же эти деньги были бы нужнее…

            — Мы же уже не раз говорили об этом, мистер Уилфрид, — Эдванс выпил и, отломив кусок от хлебного каравая, прижал к нему пятак мясного рулета и закусил. — Нельзя так. Меня могут заподозрить, понимаете?

            Мне ведь дали только землю и замок. Любой из работающих в нём людей может оказаться шпионом, донесёт кому надо и цепочка, следующая за вашим сыном, снова натянется. Для постороннего глаза всё должно выглядеть как раз наоборот. Официально именно то, что Вы с Энни подняли своё дело, то, что, будучи главой совета рыночных старшин, Вы, мистер Шеллоу Райдер, стали получать хорошее жалование за прекрасно выполненную работу, должно позволить нам с Мериан обустроиться на нашей земле.

            То, что я являюсь для всех эсквайром, ещё не даёт мне прибыли. Надо, чтобы всё выглядело натурально, понимаете. Вы заработали, дали денег дочке с зятем, чувствующим нужду. Это ведь святое дело? Мы с вашей помощью вкладываемся в землю и замок, потом якобы получаем прибыль от земли и так далее. Ни тени фальши, мистер Уилфрид! А раз так, то и на службе у Вас, и дома всё должно работать чётко.

            Эксетер ещё не знал такой должности «глава совета рыночных старшин», так пусть узнает! Пусть каждый говорит о том, что с приходом на эту должность Вас, Уилфрид, порядок на рынке стал образцом для подражания во всей Англии. Пусть имя Ваше останется в истории города, как образец порядочности, честности и исполнительности.

            — Эдванс, — огладил седую бороду Шеллоу Райдер, — мне семьдесят два года! В этом возрасте нужно думать совершенно о другом…

            — Вы в прекрасной форме, мистер Уилфрид, — не без лести возразил зять, — тем более, что вам ещё нужно выдать замуж Синтию. Вскоре мы с Мериан обзаведёмся детьми, Вам просто некогда будет скучать и думать о том, что дни сочтены. Нужно держаться на плаву ещё и по причине этого. Кто поверит в то, что ваша младшая из дочерей, оставшаяся руководить делом с матерью смогла не дать ему пропасть? При всём моём уважении к Синтии, она пока не потянет всего этого.

            — Но как? — Развязным жестом пьяного человека, взмахнул руками старик-лабазник.

            — Что как? — Не понял Эдванс.

            — Как я выдам её замуж, Джо? Сам подумай! Те, кто вертятся вокруг Синтии, …просто опилки! Ни в одном из них нет настоящего мужского ствола, понимаешь?

            — Не понимаю…

            — Тогда, — добавил заговорщицки Уил, — повернём иначе. Тот, кто будет рядом с Синтией, рано или поздно узнает нашу общую тайну, ведь так? Что молчишь? Белый ром ещё недостаточно вскружил мне голову, правда?

            Рядом с ней должен быть человек, которому бы и мы с тобой полностью доверяли. Есть в твоём окружении хоть кто-то, на кого можно было бы положиться? Нет? Вот то-то и оно. И в моём тоже таковых нет. А сама она, дай только волю, найдёт такого проходимца, что за год разметает всё, что оставил нам Ричи. Время идёт, Эдванс. Не спорю, наш небесный господин отмерил мне достаточно здоровья, но как ни крути, с каждым днём я всё равно не становлюсь моложе. Мой вчерашний сон может оказаться в руку.

            — Какой ещё сон? — Не понял Эдванс. — Причём тут вообще какой-то сон?

            — Мне, — признался хлебопёк, — он сегодня приснился, мой мальчик Ричи. Он всегда мне снился ребёнком, понимаешь? Ребёнком. И снился так потому, что я его только таким и помню, а сегодня... Он был во всём чёрном, траурном. Сидел на кладбище и засыпал руками могилу. Я спросил его: «кто здесь лежит, сынок?» И знаешь, что он мне ответил? «Здесь похоронен я, отец». Можешь себе представить, как я испугался! Начал его расспрашивать, а он встал, и говорит: «Не торопись, отец, с вопросами, вот приду к тебе и всё расскажу…».

            Когда я проснулся, отчего-то подумал, что он всё же погиб, мой сынок и, обустроившись на том свете, хочет забрать меня с собой. Вот потому я и …пью.

            — Будет Вам, Уилфрид, — успокоил его зять, — если такое, уж простите, горе случилось и Ричи …усоп, то видеть его, впрочем, как и всех умерших во сне, только к перемене погоды. Это умершие матери снятся своим взрослым детям к болезни или смерти...

Должен Вам сказать, что на дворе на самом деле сильно похолодало. Надо собираться домой. Я хотел Вам рассказать о том, что встречался с нужными людьми. Пришлось ещё доплатить. Теперь всё окончательно улажено. Новая должность с новыми полномочиями прописана в реестре градоустройства. Спросили только, поможем ли мы городу строить ратушу? Я ответил, что хоть это нам и трудно, но это наш гражданский долг…

            — Хм, — кисло улыбнулся окончательно раздобревший Уилфрид, — чтоб не бояться последствий, давай оплатим им строительство полностью, только бы отвязались, наконец…

           

Ближе к полуночи, в час, когда коляска Эдванса уже была в трёх милях от дома и переезжала по мосту через шумящий в темноте Дарт, любуясь тонким лунным серпом, неподвижно висящим в чистом небе, стоял у окна отцовского дома в Шеффилде Роберт Сэквелл, сын прославленного Йоркширского рыцаря сэра Джона Сэквелла. Он ждал отца, распоряжающегося снизу по случаю внезапно начавшихся родов супруги Роберта. Появление ребёнка ждали через месяц, но ни с того, ни с сего вечером у Изабелл начались схватки и причиной тому послужил скандал, ярко воспылавший между отцом и сыном ещё днём.

            Дело в том, что в восточной части Шеффилда в красивом, тихом месте возле парка Гарден отец строил дом. Он и не скрывал, что затеял это, как подарок семье своего сына к дню, когда на свет появится внук или внучка. В этом месте обязательно нужно упомянуть ещё и о том, что ровно насколько старый Сэквелл и его друзья были людьми богатыми и влиятельными, ровно настолько же они с самого детства рисовались отпрыску верного рыцаря английской короны какими-то странными и таинственными.

            Робен Сэквелл очень уважал и, в то же время, боялся своего отца. Доверяя ему во всём, он всячески старался не расстраивать единственного на всём белом свете родного ему человека, осуществлявшего, к тому же, над ним полное покровительство и контроль. За всю свою жизнь отпрыск сэра Джона если и мог вспомнить хоть какой-то свой самостоятельный шаг, то на память приходил только один. Первый!

            Само собой, он навсегда оставил след в судьбе младшего Сэквелла. Несчастный ребёнок шагнул, качнулся, схватился за покрывало и потянул с высокого гостевого стола на себя всю его богатую сервировку. До сих пор голова отпраздновавшего ныне двадцать восьмой день рождения Робена была «украшена» никак не зарастающими волосами шрамами, оставленными разбившейся о неё тонкостенной посудой. Это чудо, что сильно истёкший кровью кроха попросту не умер в тот день, когда сделал свой первый шаг.

            С болью глядя на исчертившие голову сына шрамы, отец успокаивал его, они де, украшают мужчину, но! С той самой минуты, когда разлетевшийся вдребезги дорогой хрусталь и фарфор нещадно располосовали тело несчастного Роберта, отец больше никогда не выпускал его из-под собственной опеки.

            Стоит ли тогда удивляться тому, что даже супругу для него нашёл именно сэр Джон? И, разумеется, Робен ни на секунду не пожалел о том, что заботами отца именно красавица Изабелл стала его женой.

            Будучи постоянно тесно опекаем, молодой Сэквелл был всегда и всем доволен, а потому старался быть послушным и примерным сыном, вплоть до сегодняшнего злосчастного утра. Словно бес попутал! Всё же нестерпимо трудно было не заглянуть на практически законченное строительство своего собственного дома. Главная причина этого, конечно же, крылась в том, что именно это событие давало Робену хоть какой-то шанс на самостоятельность. Да, отец запрещал посещать стройку, причём запрещал строго и, как обычно, не объяснял причин столь жёсткого ограничения, но! Случилось то, что случилось.

            Дом был почти готов. В тот момент, когда в гостиную вошёл молодой хозяин этого жилища, рабочие смывали в ней грязные полы. Роберт, которого, разумеется, никто не знал в лицо, представился и сразу не придал значения тому, что строители вдруг начали бледнеть и сторониться. На первый же родившийся в его голове вопрос, связанный с зияющей в стене нишей, окончательно смутившиеся работяги вообще наотрез отказались что-либо пояснять. Меж тем в понимании человека, не имеющего никакого отношения к делу возведения зданий, было просто глупо портить ровную стену таким заметным углублением. Камин находился у восточной стены, значит, к нему оно не имело никакого отношения, дверь в стороне…

            Едва молодой Сэквелл собрался пройти дальше, как в комнату даже не вошёл, а буквально влетел его отец. Одному Богу известно, как он узнал о визите своего сына на стройку, но то, что случилось дальше, рисовалось Робену каким-то кошмарным сном.

            Сэр Джон просто вышвырнул сына на улицу и погнал прочь самым унизительным способом, пинками и тумаками, причём отвешивал их часто, не давая перепуганному отпрыску повернуть голову назад. За оградой парка седой, обрюзгший, но всё ещё находящийся в силе рыцарь впихнул своё неразумное чадо в разъездную карету и, находясь в плену запредельной ярости, так хлопнул дверью, что слюда, закрывающая её окна, взорвалась сразу с двух сторон.

            Лишь, когда их экипаж пролетел несколько кварталов, бледное и, на удивление, испуганное лицо отца наконец стало проглядывать из-за тающей, безобразной маски неистовства. Подавленный обидой Робен заметил, что внутри отца идёт необъяснимая, отчаянная борьба, но что-либо спрашивать или уточнять по пути домой отпрыск славного рыцаря просто не рискнул.

            Молчал он и в парковой аллее, когда они шли по ней в сопровождении двух слуг. Накопившиеся свыше всякой меры эмоции щедро выплеснулись только в холле, причём ни отец, ни сын не сдерживали себя ни в содержательности произносимого текста, ни в его интонации, а ещё они совершенно не слушали друг друга!

            Видевшая их прибытие из окон второго этажа Изабелл, спустилась вниз для того, чтобы встретить мужа и отдать дань уважения его отцу, однако став невольно свидетелем такой яркой ссоры, она попросту потеряла сознание. Едва прислуга унесла её в половину молодожёнов, как вернулась одна из служанок и сообщила, что у мисс Сэквелл отошли воды. Только в этот момент отец и сын вдруг поняли, что же они натворили!

            Сэр Джон преобразился просто моментально. Его привычная выдержка и хладнокровие тут же стали упорядочивать окружающее их, безмерно расшатавшееся от эмоций пространство. Он всыпал служанке пригоршню мелких монет, отправив её вместе с прибежавшим на крики в холле управляющим мчаться атакующим галопом за живущей у реки известной повитухой, а опешившего от нахлынувших на него событий сына старый рыцарь на удивление сдержанно и даже миролюбиво попросил до времени не лезть в те дела, в которых тот пока ничего не смыслит, а вместо этого подняться в кабинет сэра Джона, где Робен, собственно говоря, сейчас и находился, вспоминая весь сегодняшний сумасшедший день…

            Судя по тому, что за окном отцовского кабинета уже была полночь, а сведений о том, что в роду Сэквеллов прибыло, пока ещё не поступало, дела у возлюбленной Роберта шли не очень хорошо. Наконец, спустя ещё половину часа, в коридоре зазвучали приглушённые голоса. Заждавшийся вестей снизу молодой человек метнулся к двери и распахнул её. В конце лестничного марша стоял отец и что-то терпеливо объяснял своему управляющему. Тот кивал, шёпотом что-то переспрашивал, кивал снова и, окончательно разобравшись с указаниями хозяина, добавил огня в лампе и стал спускаться.

            Сэр Джон прошёл тёмным коридором на встречу сыну, легко обнял его, давая понять, что праздновать им пока ещё нечего и следует хорошенько набраться терпения. Роберт тихо вздохнул и отправился на своё место у окна, а Сэквелл старший закрыл дверь и, достав из шкафа дорогую бутыль с двумя приземистыми рюмками, налил себе и сыну выпить.

             — Нам нужно поговорить, — тоном, не терпящим отказа, но в то же время как можно мягче, произнёс отец.

Судя по тому, как его единственный наследник Робен хмуро сдвинул брови, становилось понятным, что разговаривать сейчас он не имел ни малейшего желания.

            — Мы, — неохотно, в тон изображаемым эмоциям, ответил, отворачиваясь к окну, нарушитель отцовского запрета, — м-м-м, с тобой, папа, сегодня уже наговорили. На целую жизнь наговорили…

            Сэквелл старший, намеревавшийся было выпить, вдруг замер с рюмкой в руке, передумал, и поставил наполненную шотландским виски посуду обратно на читальный столик.

            — Сынок, — произнёс он с интонацией, от которой у слышавшего подобное впервые Роберта по спине пробежали мурашки, — я …я бы хотел ошибаться, но вполне может случиться так, что твои слова станут правдой. Вот уже полдня две повитухи и с ними наш главный, наш, — уточнил старик Сэквелл, — лучший доктор мистер Холл сражаются за жизнь несчастной Изабелл. И виной тому, мой мальчик, только мы с тобой, вернее я со своей долей вины, и ты со своей. Тебе не следовало ходить в тот дом…

            Сердце Робена словно бросили на сковородку. Ему вдруг захотелось крикнуть: «Как?! Как ты можешь, отец? Там, внизу…, а ты продолжаешь творить мне эту глупую выволочку!?»    

            Дорогого же стоило молодому Сэквеллу собраться и, оторвавшись от созерцания ночного неба, крайне сдержанно ответить:

            — Думаю, сейчас не время обсуждать это…

            — Нет, время, — жёстко оборвал его отец. — Самое время. Повторяю, тебе нельзя было пока входить в тот дом.

Робен лишь неуверенно приподнял руки:

            — Но почему? — Тихо, боясь очередной бури, спросил он. — Ты же строишь его именно для меня? Для моей семьи…

            — Всё верно, — сэр Джон протянул руку и, словно заливая невидимый огонь внутри себя, вылил содержимое рюмки прямо в пищевод. По уму, надо было бы дать обжиться в глотке добротному настою, томившемуся долгое время в дубовой бочке, привыкнуть к нему, чтобы благодатное тепло и успокоение медленно и равномерно разлились по его измученной жизнью утробе, но, упомянутое сыном, время не терпело! Оно требовало всё незамедлительно расставить по своим местам. — Дом твой, — подтвердил сэр рыцарь.                     

            — Так в чём же тогда дело? Что, просто не вышло сюрприза? Но ты ведь сам мне говорил…

            — Стоп! — Чуть повысил интонацию отец, но не настолько, чтобы снова скатиться до скандала. — Вспомни, сынок, пожалуйста, что я тебе тогда говорил?

            — Какое это имеет значение…?

            — Имеет, — настаивал старый Сэквелл, — ещё как имеет. Для того, чтобы окончательно разобрать сегодняшний конфликт и, чтобы я тебе объяснил моё негодование, нужно чтобы ты дословно вспомнил все мои слова.

            — Дословно? — Удивился Роберт. — Как я могу вспомнить их дословно, отец?

            — Хорошо, — продолжая удивлять своего наследника, снова ослабил хватку старик, — можно и не слово в слово, но мне интересно, насколько ты уловил тогда внушаемую мной мысль? От этого напрямую зависит степень твоей вины в нынешнем страдании Изабелл.

            — Моей? — Изумился уязвлённый отпрыск, начавший подозревать, что его геройский папа попросту решил свалить на кого-то свою часть вины. — В чём тут моя вина, отец? В том, что я поступил, наверное, как ребёнок? Но разве это стоит подобной травли?..

            — Роб, сынок, — терпеливо прервал его излияния сэр Джон, — вспомни, как именно я просил тебя не соваться в тот дом и что при этом говорил. Поверь, это важно.

Видя, что, казалось бы, наконец наклёвывающийся и так долго ожидаемый им разговор с отцом по душам снова откладывается, Робен лишь обречённо вздохнул и ответил:

            — Что-то вроде того, что, если я на самом деле желаю добра и процветания своей семье, я не должен смотреть на этот дом даже со стороны.

            — Точнее, — настаивал сэр рыцарь, — включай свою память, сынок.

            — Куда уже точнее? — Возмутился задетый за живое потомок, чья память с трудом отыскивала в своих лабиринтах даже тот злополучный день, не то что те самые запрещающие слова отца. Отчего-то помнился только запрет на посещение строящегося дома, что как ярко-жёлтая вывеска «Продаётся» на лавке скобяных товаров Трумвеля, маячила перед его глазами и теперь, будучи переработанной в голове Роберта, гласила: «Нельзя идти в тот дом!» — Ты, кажется, говорил, — судорожно копошился в тёмных углах своей головы потомок славного рода, — что-то о том, что если я на самом деле желаю здоровья моей супруге, будущему ребёнку и понимания между всеми нами, а также достатка и процветания моей семье, я не должен видеть этого дома даже издалека, верно?

            — Доподлинно верно, — выдохнул старый Сэквелл, — и даже более того, — горько добавил он, — это практически дословно…

Сэр Джон поднялся. Его сильные, более полувека дружившие с оружием руки едва заметно дрожали. Молча закрыв бутыль, он подвинул к нему рюмки, убавил свет в начинавшей чадить лампе и, украдкой глянув из-под густых, белёсых от седин бровей на сына, неуверенно подошёл к окну и стал рядом с ним у подоконника.

            — Я, — ослабив голос до хрипоты, произнёс вдруг бывший христианский меченосец, — всё рассказал бы тебе …потом. Со временем…, очень скоро. И дом бы показал. Весь, до последнего уголка. Этого, — не то мялся, не то стеснялся своей косноязычности сэр Джон, — сразу не объяснишь, сынок. Очень сложно.

            Ты принадлежишь к известному Роду. Всё, чем владели они, владею я, скоро станет твоим. Всё! Включая и то, что передали мне наши предки, и что хранится в моей голове, хранится за клятвенными печатями, в окованных сундуках, запертых на замки словом чести.

            То, о чём тебе предстоит узнать сейчас и позже, оно само по себе – запрет, но ты можешь быть абсолютно уверен в том, что о нём может быть известно только тебе и ещё не более чем сотне близких тебе по духу людей, тесно связанных между собой этой тайной, великой тайной. Отныне, знай в своей жизни одну важную вещь: тайна – это и есть основание всего сущего. Но и наоборот: достаточно знать хоть малую крупицу этой, главной тайны, и ты способен будешь знать основание всего вокруг, управлять всем, поскольку малое отображается в большом, а большое в малом.

            Но любой, слышишь, любой, кто неосторожно уронил на пол хоть капельку из этой безценной амфоры, должен немедленно умереть, причём не один. С ним должен уйти и тот, кто бы в тот момент в комнате, кто был в доме, кто живёт в трёх кварталах рядом и даже не имеет понятия о том, что ты живёшь на свете – на то она и великая тайна, Робен, именно потому она и Великая. Все вокруг просто не могут обладать Этим.

            С этой Тайной нельзя родиться, поскольку сотворено это не Богом, Бог создал само Основание, а Она выделена из Основания человеком. Мало быть готовым воспринять её, в куда большей степени, нужно быть готовым посветить в неё кого-то, кому это должно знать. Смерть ждёт даже наших родных, если кто-либо из них случайно или намеренно проникнет за наши замки чести, что висят на тех самых, окованных сундуках, хранящих тайну. И иначе нельзя, сын. Капля, упавшая из амфоры равна для всех, поэтому, если ты хоть немного дорожишь близкими людьми, не давай им ни малейшего повода думать об этом.

            Тебе трудно всё это понять, пока трудно. Можешь себе представить, но я только теперь стал догадываться, как же долго мой отец готовил меня к посвящению и, насколько же я тогда был глуп! Глуп, не о слово, Робен. Точно так же, как и ты теперь. Более того, — в уголках старческих глаз стали собираться слёзы, — я… должен тебе признаться, что и я, в своё время, совершил точно такую же ошибку. Отец, строил этот дом, мой дом, и я …не удержался...

            У Роберта похолодело сердце. Он буравил отца взглядом, а несчастный, ставший вдруг немощным старик, только плакал.

            — …мне тогда, — горько всхлипывал сэр Джон, — через три года у меня…, умерла первая жена и, …вслед за ней в течение десяти лет ещё и три сына. Через пятнадцать лет, я, было, подумал, что проклятие, о котором меня предупреждал за ослушание отец, уже не действует, и тогда твоя мать, и я полюбили друг друга, а вскоре и поженились. Но…, — старик громко сглотнул неприятный ком, — в ночь, когда ты родился, твоя мать умерла.

            Пойми! — Воззвал к сыну сквозь одолевающие слёзы горюющий отец. — Если соблюсти ритуал, безбедность существования семьи, Рода будет гарантирована на целые века! Стоит только запустить это тайное действо и остановить его уже будет невозможно. Ритуал всегда должен быть закончен. Потому я и строил этот дом втайне от тебя, Робен! Потому и запрещал тебе даже смотреть в ту сторону!

            — Н-но, — заикаясь от переживаний, произнёс вдруг Сэквелл младший, — если бы ты рассказал мне раньше, о братьях, о первой жене, …если бы ты объяснил, почему мне нельзя…

            — Как же ты не поймёшь?! — Взвыл, поднимая испещрённое морщинами лицо к потолку, сэр Джон, — всё это тоже часть ритуала! Ты ничего не должен был знать!

Разгулявшееся не на шутку сердце Роберта, вдруг стало больно колотить изнутри в его собственную грудь. Словно крошечный кулачок его рождающегося сына, упирающийся, тычущий в холодеющую, мёртвую плоть своей матери, ставшей ребёнку пленом и практически всецело поглощающей его первый крик. Так же, как и чей-то окровавленный кулак, безсильно колотящий в непробиваемую, каменную кладку, закрывшую ту самую странную нишу, что Робен обноружил в доме, который строил для него отец.  

            Теперь пришло время и Робену быть посвящённым и, так же, как и его отец, как дед, как доктор Холл, спасая ребёнка, вспарывающий в это время живот мёртвой Изабелл, как «Белые фартуки», что заточили в стенные ниши ещё живых, обрёкших себя на жертвенность людей, как все они – стать хранилищем, составляющим и вместилищем этой огромной, безпощадной Тайны…   

 

            ГЛАВА 7     

            Они остановились на ночлег в пригороде Риги, в маленьком, нежилом доме возле дороги, на урегулированных между соседями условиях переданном в пользование тому из них, кто жил ближе всех. Этот краснолицый, усатый человек не отличался разговорчивостью, плату брал вперёд и ставил непременным условием кормёжку постояльцев через дорогу, у себя дома.

            Желающих провести ночь вне города и без лишних глаз было не очень много, во всяком случае, как понял Свод, очереди на подобный ночлег не наблюдалось. Как узнал Казик, чаще всего путники в этих местах старались остановиться в постоялых дворах или других придорожных домах, где было тепло, где тёрлась масса народу и, как принято считать, находясь на виду у других постояльцев было наиболее безопасно.

            Но Ласт Пранк не искал многолюдных мест, а потому, уплатив за двоих цену, равную ночлегу в самом дорогом постоялом дворе, Свод, идя в разрез с выставляемыми хозяином условиями, поставил краснолицего усача перед фактом, что трапезничать они будут в снятом ими доме у дороги, а утром уйдут, когда захотят. Пусть де, хозяин поторопится и, как можно скорее, соберёт им и ужин, и завтрак. Усач, пересчитывая деньги, кивнул и лишь попросил, чтобы цена за ночлег осталась в тайне от его соседей.

            Изнемогая от голода и едва дождавшись условленного часа, Свод отправил своего верного слугу и спутника за провиантом, а сам улёгся на скрипучую деревянную кровать у печи, чтобы скоротать время, пребывая в дрёме, а не в одолевающих голову гастрономических фантазиях. Нужно сказать, что хоть раздражённый баритон живота и высказывал что-то нелицеприятное своему хозяину в звенящей тишине наполняющегося теплом дома, англичанину всё же удалось уснуть. Потрескивали поленья в печи, метались по потолку тени от огня светильника, и в душе усталого путника вдруг наступило такое умиротворение, что спохватился он только в момент, когда гружённый провиантом Казик открыл дверь. Свод, поднимаясь с кровати, посмотрел в окно. Наступала ночь.

            И без того не числящийся у пана Войны в записных лодырях младший Шыски был расторопен и исполнителен. Он прекрасно понимал, что теперь его жизнь будет целиком зависеть от этого заможнага[32] пана. Общались они мало. И не только из-за того, что Казик был не силён в английском, а пан Свод в белорусском или русском языке, нет. В случае острой надобности они вполне успешно использовали имеющуюся у них в распоряжении жестикуляцию и гремучую языковую смесь. Общение не ладилось лишь по причине того, что за эти три дня пути и пан Рычы, как звал своего господина Казик, и его слуга, вдруг оторвавшийся от отцовского дома, больше уделяли внимания своим мыслям, нежели каким-то пустым разговорам.

            Мистеру Своду ещё со времени его личных проделок под видом страшного лесного приведения Юрасика в лесах пана Войны импонировал гибкий и живой ум этого весёлого, простого паренька. А уж то, что руки у этого хитреца и проныры росли из правильного места, а язык почти никогда не болтался во рту попусту, лишь добавляло к нему расположения.

            Младший Шыски ловкими, быстрыми и какими-то по-домашнему привычными движениями разметал по столу нехитрые сельские яства. Свод невольно задержал взгляд на своём вертящемся у стола слуге и спутнике. Короткий сон притупил голод, и Ласт Пранк вдруг почувствовал что-то неопределённое, неосязаемое, то, что накладывало отпечаток на действия Шыского.

            Закончивший в это время с «сервировкой» стола Казик перебрался к печи. Также быстро справившись и с этой, привычной для сына истопника работой, слуга сунул руки в деревянное ведро с водой, вымыл их и, вытираясь о подол рубахи, торчащей из-под распахнутого зипуна, подошёл ближе к свету:

            — Што не яси, пане?.. — Спросил он.

            Свод внимательно всматривался в молодое лицо Казимижа.

            — Я, — изучая со стороны хорошо скрываемые эмоции слуги, не сразу ответил Ричи, — прасыль тъебя руским всегда сказать.

            — Трэба, …нада, — поправился Казик, по обыкновению густо перемешивая все известные ему языки и наречия, — есці. …Чу ит, плиз.

            — Хэй! — Пытаясь встряхнуть непривычно сосредоточенного слугу, преободряюще вскрикнул Ласт Пранк. — Шьто не так, Казимижь? Шьтости сделалась? Слючисла?

            Шыски решительно шагнул к столу. Было заметно, что он обрадовался предоставленной паном возможности высказать то, что просто горело у него внутри:

            — Пане Рычы, — переходя на заговорщицкий шёпот, стал опасливо озираться по сторонам слуга, — слухай. Калі я хадзіў да вусатага за вячэрай, то дапамог каня лавіць яго вечы[33]. Гаспадар, ну, сусед нашага вусатага, сказаў, што тут бяда …

            — Стап, стап, Казы-ык! — Поднял руки Свод. — Не бистро! Ты …тарапильса. Мне нада понамайет. Руски кажи.

            — Бандзіты тут, пан Свод, — без лишних церемоний выдохнул Казик, — разумееш? Хата э-э-э, дом гэта …этат в старане стоит, а вусаты з тацямі сябруе, друг бандзітам, ясна? Еслі хто едзе з грашыма, тось, з дзеньгамі, і без аховы, ці без рэкрутаў альбо проста каго з вайскоўцаў, гэты краснаморды селіць іх тут, а вярхач ліхіх хлапцоў, Кудзеяр, пасля дзеліцца з ім грашыма! О, якия дзяла, пане.

            — Еxpect, — выпрямился с догадкой на лице англичанин, — жьди, Казимижь. Хатцу, ньет, хатшу ешо спросит: ты сказат, шьто здэс, этот дом потом приходят бандитсы?

            — Не проста бандзіты, пане, — не удержался Шыски, — чэрці! А галава ў іх, кажуць, насамрэч асмадзей[34] нейкі!

            — …бандит, — настаивая на своей версии, и не углубляясь в значение нового, загадочного слова, продолжил Ласт Пранк, — и раб… м-м-м, грабьят ношью трэвел, …путников?

            — Хм, грабяць, — хмыкнул Казик, и тут же добавил, — што ім толькі грабіць? Трэ каб ніхто не ведаў по гэта. Забіваюць яны трэвелаў, пане Свод. Такіх, як мы і забіваюць, і ў лесе закопваюць. А вусаты гэты, дык і ўсіх суседзяў сваіх тут за горла трымае. Калі хто што раскажа, дак ён грозіцца хату спаліць таго і жонку з дзяцямі забіць.

            Свод вздохнул:

            — Казимиж, — нравоучительно произнёс он, и тут же добавил, но уже значительно мягче, — Казык, холэра йасна. Я просит цебя – сказал руски. Мне хард, э-э тяжько, трудно ушить сразу и руски и белруски, мужиски. Ты, зобака, ешо и польски било говарит с руски и белруски! Мой лоб трескальса. Холэра! Буду ругальса…

            — Не ругальса, пане, — почесал макушку Шыски, в очередной раз принимая к сведению просьбу и стараясь говорить более понятно, — надо лучше думать, як, …как удрать, сбежать отсюда, адсюль. Пан Рычы, давай хуценька, быстренько кушать, ам, — Казик тут же наглядно показал Своду, как им следует быстро хватать всё со стола, есть и…, — уцякаць, пане! Понимаешь? Надо убегать!

            — Не-е-ет, — на распев ответил англичанин, до которого, наконец, в полной мере дошла степень опасности, которой они подвергались в этом доме, — нет, Казимижь.

            — Ну, раз так, — не стал спорить слуга, понимая всё по-своему, — калі так, то можна і не есці. Я набяру з сабой, во ў торбу…

            — Есци, — придержал его за руку Свод, — не-не, давай есци.

            — А бандзіты? — Напрягся Шыски. — Гэта ж не млілко[35] што проста напужае, пан Рычы! Гэта ж злыя дзядзькі, і са зброяй! Дзе нам з імі цягацца? Гля, у мяне ж са зброі толькі гаснік[36] у штанах…        

            Ласт Пранк оценивающе посмотрел на предлагаемые ему для осмотра слугой ушитые на польский манер льняные шаровары и, не разобрав и половины услышанных скороговоркой слов, снисходительно улыбнулся:

            — Ты баитса, шьто нагадит штаны? Так? Я тебья не понимает, прасил, руски гавари. Не баитса, мой друг, …сябра! Знай, пан Рычы решиль: буду ушить бандита жить ласково к людьям. Ты у менья, мой, и не папортятса твой шьтаны. Пага у меня есть Sword, — англичанин постучал себя по боку, — и ешо, — Ласт Пранк заговорщицки подмигнул Казику, — как у руски солдат, у меня тьепер в сапоге ешо два ножа. Пришлос зибират у Якуба. Судья гаварил, шьто оружий побитых руски в арсенал мистера Войны атдавает. Там шмат, много аставалса, я взял только это…

            — Маніш, пане! — Хитро прищурился Шыски, — а ў мяхах? У цябе і там яшчэ нешта ёсць? М? Што ж там такое цяжкае? Мабыць пісталеты?

            — Оу, — согласился Свод, — ес! Хо-го, ешо и два пистальет. Я забывацца. Ты прав, халэра Казик. Всё видишь, забака…

            — Ні заві мяне сабакай, пане, — обиделся Шыски. — І, гэта, …дай мне адзін засапожнік, і пісталет.

            — О-ноў, — урезонил его Ласт Пранк, — тьебе тольки ножь. Даставай писталет, ты их нашоль. Жги курки и давай йэст. Ошень хателса ест …

            За столом сели так, как сказал англичанин: Свод лицом к двери и в стороне от окна, а Казик ко входу боком.

Ужинали быстро. Дымились курки на пистолетах, поблёскивали на лавках у стола ножи и сабля Ласт Пранка, а Шыски вздрагивал на каждый звук, коих было достаточно в тёмном, старом доме. Трещали в печи поленья, шипело масло в ночнике, скрипели сами по себе балки, завывал ветер в худом, маленьком окошке, скреблись мыши в дальнем углу, и даже сапоги Свода и те гремели по половицам так, будто под столом с ноги на ногу переступал невидимый конь. Что и говорить, Казик заметно нервничал. 

            То из съестного, что было отмеряно на утро, трогать не стали. О, Боги! Несчастный слуга! Убирая со стола, он сильно сомневался в том, что их завтраку суждено состояться. А что же мистер Свод?

            То ли после плотного ужина, то ли от осознания близкой опасности, но англичанин, сродни разогревшейся, наконец, печи, в данный момент просто гудел от бушующего внутри него огня. Скованный переживаниями Казик с ужасом смотрел в его сторону. Вскоре пан и вовсе предложил пойти с ним за компанию «да ветру». И вот тут, тщательно скрывающий до сего момента свой страх Шыски, отрицательно замахал руками. По его разумению лучше уж пусть у него лопнет живот, чем самому лезть в зубы к чёрту. Ласт Пранк только хмыкнул, глядя на это, вбросил в петлю саблю и, как изнывающий от нетерпения ребёнок, выскочил во двор.

            Мгновения отсутствия англичанина показались Казику целой вечностью, но! Пан вернулся и, как показалось младшему Шыскому, он даже был расстроен тем, что на него никто не напал.

            Казик зашился в угол и тихо крестился, располагаясь на лавке у топки, где ему было отведено место для сна. Казалось бы, тихий закуток, лежи себе и ничего не бойся! Ан-нет. Страх заставлял Казимижа дёргаться и ёжиться от холода даже у пышущей жаром печи.

            Кровать пана Свода стояла прямо напротив входа. Англичанин, ничуть не смущаясь того, что где-то рядом шныряют бандиты, сунул под подушку саблю, сменил «серпантин[37]» на курках пистолетов и, не снимая сапог, растянулся во всю ширь стонущей под ним кровати. «Туши лямпу, Казык! О, холера, тяжки ден!» — пробормотал он и, пока трясущийся от страха слуга гасил свет, тихо и протяжно засопел…

            Шыски сел на свою лавку и зажмурил глаза. Он знал, что длинному «серпантину» фитилей даже в лучшем случае тлеть не дольше часа! А что если бандиты придут позже? Да и не услышит их пан Рычы, спит он крепко.

            Оглядевшись, Казик немного успокоился. Сполохи рычавшего в печи пламени, плясали на потолке, прорываясь сквозь дырки в задвижке и, отсвечивая дальнюю часть комнаты. Это гарантировало, что его, впрочем, как и пана Свода и от двери, и из окна не будет видно.

            Шыски беззвучно прилёг на лавку и прикрыл ноги зипуном. Вскоре и к нему начала подбираться дрёма. Где-то далеко уже запели лесные птицы, шумел лес и вдруг сквозь сон он ясно услышал глухое, низкое: «упф», раздавшееся откуда-то от входа. Казалось, что это огромный, дворовой пёс вздохнул у двери. Казик чётко помнил, что и в этом доме, и даже рядом, у соседей, он не видел и не слышал собак. Оно и понятно, ведь любая, даже самая захудалая шавка поднимает шум, стоит только в окрестностях появиться кому-то чужому. Наверняка, и в этом деле тоже приложили руки бандиты. Ну, а если из лохматой охраны никого в округе нет, кто тогда вздохнул у двери?

            Шыски снова взбодрился и принялся бдеть, вспоминая, что подобные «упф!» могут произносить и домовые, коих, разумеется, никто не видел, однако если судить по деревенским разговорам, многие слышали. Отец когда-то рассказывал, что на самом деле хорошо, что домовой не показывается на глаза, поскольку известно, увидеть его к беде. Даже если услышишь его, и то – готовься! «Гэта Дамавы!» — Выстрелило в голове несчастного парня, и во всём теле защекотали противные мурашки...

            Привыкшие к темноте глаза Казика вдруг увидели, как от чёрного проёма двери отделилась и поплыла к кровати пана Свода тень, …за ней вторая. Вдруг и перед ним из-за печки вынырнул чёрный, страшный силуэт. «Чорт!!!» — Рвалось из скованной страхом глотки несчастного слуги, но наружу выдавило только глухое, телячье мычание. «Так табе і трэба, — звенело в мозгах Шыского, — вучыў жа бацька: «не кажы ў голас імя чорта», вось табе! Памянуў жа Млілку? Зараз ён на мяне наваліцца і пачне душыць, гэта ж вядома»..

            Чёрная, округлая тень и в самом деле рухнула на Казика, но вопреки слухам об удушениях домовыми, дышать ему было не так уж и трудно. Слегка повернувшись на бок, Шыски без особого труда сбросил нечистого на пол.

У лавки, мелькая прорывающимися сквозь дыры в печи красными сполохами огня, стояла тёмная фигура пана Свода. Вытирая саблю, он словно только что покончивший с демонами архангел Михаил, пнул ногой бездыханного «Млилко» и победоносно произнёс:

            — На тры забака менее будет. Казимижь! Ты крепка сонный. Сказай шесно, халэра, будешь бисса с бадзитам тси илы ньет? М? Зашем мой ножь сальдата прасиль? Взял аружий – бейся! Я на тьебя расчитать хотел, памагай ты, думал. Сижас придут ешшо, будешь рубисса?

            — Я ж, — задрожал всем телом Шыски, — не ўмею…

            — Ха! — Рассмеялся ласт Пранк. — Казы-ы-ык! Не вмеет эти тры забака, пата- мушта они мёртвый. А ты живой! Знашит, ты больше их вмеешь? Паднимасса. Зарас буде дурака!..

            — Драка, пан Рычы, — поправил быстро меняющего «серпантин» на пистолетных курках Свода слуга, и поднялся с лавки. 

            Едва Ласт Пранк раскурил фитили, в дом ввалилась следующая тройка бандитов. Шыски выставил перед собой засапожник, и напрягся, как струна, готовый встретить врага во фронт, однако тут же разом грохнули три выстрела, и комнату плотно заволокло пороховым дымом. Где-то у окна зазвенело боевое железо.

            Казика вдруг посетила спасительная и от того радостная мысль: а ведь с его ратными умениями просто нет смысла соваться в подобную драку! Чувствуя заметное облегчение, словно жестяной флюгер на панской башне он замер на месте и лишь медленно поворачивал тонкий клинок своего засапожника то влево, то вправо.

            И повторная схватка пана Рычы с непрошенными гостями была быстрой. Вокруг царил мрак, дым, а в ушах Шыского стоял колокольный звон, вызванный пистолетными выстрелами. И тут в его короткий клинок что-то стукнуло. Перестав двигаться, Казик заметил, что выставленный им вперёд засапожный нож стал казаться длиннее. Да нет же! Просто его касалась сабля пана Свода. Остерегаясь, что Шыски в страхе может сейчас пырнуть кого угодно, англичанин аккуратно придержал, а после и отвёл в сторону подальше от греха клинок своего слуги.       

            — Ка-а-а-а-азык, — пропел с укором Ласт Пранк и снисходительно рассмеялся, — это ест саботаж? Бандитсы идут, как солдат, по три. Зейшас заходят ешо, а ты...? Как я не могу звать тьебя зобака?

            Шыски опустил голову:

            — Нас, — сквозь наворачивающиеся слёзы раскаяния, выдавил он из себя, — н-нас спаляць, пан Свод! Прыціснуць дошкамі дзверы і вакно, і аддадуць полымю. Нашто ім з намі біцца? Яны ж бачаць як ты іх, пан, шаткуеш як капусту…

            — Зпалясь? — Задумался на миг Свод и тут же решительно ринулся в задымлённое пространство. Напоровшись на край стола, он что-то недовольно прорычал и, переступая через плотно устилающие пол тела, подошёл к открытой двери.

            — Хэй! — Закричал в чёрный проём сеней англичанин. — Захади! Давай не будим убивать больше! Можьна нам гаварыть! Кто капитан, шкипер? Я не стрэляю болей…

            Свод на самом деле отошёл вглубь комнаты, толкнул на два шага ко входу массивный стол и после этого уселся за него так, словно был твёрдо уверен в том, что никому из чувства мести не придёт и мысли прямо из сеней всадить ему в лоб пулю. Следивший из своего угла за паном Казик вдруг почувствовал, как от страха его ноги покрываются инеем. Ему уже грезились: врывающиеся в дом бандиты, палящие из мушкетов в его доброго покровителя; густой, едкий дым, снова застилающий мрачное пространство; однако ничего подобного не случилось. Гнетущее ожидание отмерило короткий промежуток времени и, в ответ на призыв пана Рычы поговорить, в пустых сенях послышались одиночные, тяжёлые шаги.

            Ночной гость не спешил. Осмотревшись через открытую в дом дверь он, оставаясь невидимым в густом мраке ночи, подошёл к порогу и, гулко постучав в дверной косяк, треснувшим голосом произнёс:

            — Здравия всем…

            Свободный доступ воздуха быстро выхолаживал помещение и очищал его от порохового дыма. В слабом свете красноватых сполохов было видно, как из темноты проявился и подошёл к столу какой-то высокий человек. Он опёрся на стол и, мотая головой, тихо и зло рассмеялся:

            — … шестерых моих ребят, что теперь с вами со всеми дела…?

            Вдруг чужак осёкся. Осмотревшись, он скользнул взглядом в угол, где сидел полуживой Шыски, после этого повернул голову, и бегло «ощупал» все закутки. Осознание того, что две его передовые ватаги положил замертво на пол один человек, заставила незнакомца выпрямиться и стать во весь его немалый рост. Смелость и боевые умения соперника несомненно вызвали у него уважение. Чужак тут же подвинул к столу лавку и сел напротив пригласившего его для переговоров недруга. Первое, импульсивное и полное эмоций решение в его голове быстро остывало.

            Свод, внимательно наблюдавший за действиями приглашённого к переговорам гостя, был также собран и спокоен. Неторопливым движением поставив на край стола лампу, он, наконец, отвёл взгляд от пришлого, и сказал:

            — Казимижь, дай огонь. Свьетло. Не дремай. И…, — добавил Ласт Пранк, видя, как скованный ужасом Шыски с трудом стронулся с места и полез в топку с лучиной, — зачини нам двер. Холод льетит…

            Когда в единственной в этом гостевом доме комнате появился свет, Свод указал слуге на отставленный до утра завтрак, что стоял в большом печном устье. Казик послушно выставил на стол оставшиеся яства и отошёл в сторону.

Было заметно, что чужаку импонирует подобное поведение «хозяев», однако начатая соперниками игра продолжалась и ход сейчас был за ним. Бандит, не отводя взгляда от иностранца, чуть повернул голову и крикнул себе за спину:

            — Эй, …кто там?

На оклик чужака в открывшуюся дверь заглянула наглая, бородатая рожа:

            — Чё, Григорьич?

            — Скажи «Мошне», — властно распорядился гость, — чтобы он сбегал к Улдису и принёс нам …парочку. И пусть Яшка рассчитается с ним за эту наводку. Скажи: «какая наводка – таков и расчёт». Только сам присмотри там, чтобы жидок не перестарался, пригодится нам ещё тот красномордый. Да! И позови ребят, пусть вынесут наших.

            Бородатый прикрыл за собой дверь и вскоре в комнату ввалилась ватага крепких молодцов, при виде которых лицо Казика стало бледнее льняной простыни. Понятно, что вытаскивать убитых товарищей на зов вожака явился не весь отряд, но и тех, кто, сопя и упираясь попутно злобно зыркал исподлобья на сидящего за столом иностранца, было никак не меньше двадцати человек. Похоже страхи Шыского имели под собой реальную почву.

            Пришлый терпеливо ждал, пока из-под ног не приберут последнего из его погибших ребят. Он изучал непростого квартиранта, посватанного его отряду на разграбление недобросовестным информатором Улдисом. Всматриваясь из-под белёсых бровей в лицо своего кровного обидчика, чужак, выглядевший до того лихим и ушлым рубакой, отчего-то стал задумчивым. Свод это видел, но, не имея ни малейшего понятия о том, что за борьба идёт внутри этого ушлого детины, решил отвести себе роль стороннего наблюдателя. Пусть, де, мается, этот гренадёр. Сейчас важно лишь то, что его молодцы, толкаемые чувством мести, не стали сразу резать на ремни обидчика своих товарищей. Если не порвали на клочки в начале, то вряд ли станут делать это и потом…

            — А что, милейший, — едва только закрылась дверь в сени, хлопнул и потёр ладони чужак, — не опрокинуть ли нам по маленькой?

Ласт Пранк коротко глянул на Казика, судя по всему не до конца понимая, о чём идёт речь.

            — Аткинуть? — Переспросил он.

            — Опрокинуть, — ничуть не смущаясь непонимания, уточнил пришлый, — выпить?

            О! Это слово Свод знал хорошо.

            — Уина? — Тут же поинтересовался он.

            — Отчего ж сразу «уина»? — Отвечая на манер иностранца, с наигранным сожалением заметил чужак. — Где ж его здесь найдёшь? Видать, не знаешь ещё, что хмельное в Литве почти не пьют? По местным укладам тот, кто может влить в себя по самое горло, или безумец или иностранец. Я, слышь, немец, вникай, могу выпить мно-о-ого, а ты, стало быть, иностранец. Разумеешь, к чему клоню?

            Свод и без того уже прекрасно понимал, что из себя представляет этот хлыщ, намекающий на своё якобы пугающее сумасшествие, однако спорить не стал. Пусть пока думает, что он тут главный.

            — Нет уина, — огорчился Ласт Пранк, — шьто тагда пить?

            — Хе-ге, — стал корчить из себя знатока местных традиций пришлый, — нет вина из винной ягоды, пей вино хлебное!

            — Хлебнай? — Скорчил кислую мину Свод и снова покосился на Казика. — Уино ис хлэб?

            Слуга молча замотал головой. «Опять всё просто и прогнозируемо, — размышлял Свод, — наверняка, предлагаемый напиток редкая гадость. Задача у хозяев стоит простая – напоить иностранца, выспросить то, что нужно и, разузнав, что да как, если не вышло прикончить трезвым – прирезать пьяным. Что ж, — заключил Ричи, — тогда снова поиграем со смертью!»

            Тем временем примчался посыльный. Утираясь от обильного пота, второпях он что-то рассказал чужаку, попутно вытаскивая из поношенной дорожной котомки и ставя на стол два небольших узкогорлых кувшина. Тут же рядом с ними появились маленькие сосуды, чем-то напоминающие португальские румки[38].

            — …зови Яшку, — приказал главный чужак, вытаскивая из горлышка одного из бутылей тёмную, ноздреватую пробку. Посыльный моментально бросился в сени, а свежая порция воздуха смешалась с запахом разливаемого по румкам напитка. Выглядел он как белый ром, но казался более прозрачным, впрочем, в тёмном помещении легко было и ошибиться. Своду не понравился запах хлебного вина. Так пахнут перезрелые, подгнившие фрукты, или раскисшая в пивной бочке краюха хлеба.  

            — Нечего его нюхать, — зло заметил чужак, опрокидывая наполненную румку себе в глотку. — Пей. Поговорить надо…

            Свод, стараясь не дышать носом, тоже выпил. Сразу стало понятно, что напитка такой крепости англичанину пить ещё не приходилось. Внутри него полыхало холодное пламя. Рот наполнился тягучей, густой слюной, которую было противно глотать. Пан Рычы не подал виду и, следуя примеру пришлого, стал закусывать. Пища дала ему возможность вздохнуть, хотя подкатившие откуда-то от горла слёзы, обильно смочили глаза. Благо, что из полных сюрпризов сеней явился некий Яшка, за которым чужак только что отправлял посыльного и эта слабость иностранца осталась никем незамеченной. Румки были тут же наполнены повторно. Теперь выпили втроём, с Яшкой.

            Свод прихватил со стола закуску и, делая вид, что начинает слегка расслабляться и хмелеть, стал с видимым простодушием причмокивать и сопеть от удовольствия. Это дало ему возможность побыстрее зажевать неприятный вкус хлебного вина, и не отвечать на касающиеся его вскользь вопросы Яшки.

            — Что за ухарь? — Спрашивал тот, закусывая.

            — Иностранец, — лениво отвечал чужак так, словно Свода в комнате не было.

            — С каких же земель?

            — А кто его знает? Немец какой-то.

            — По-нашенски говорит?

            — Слабо.

            — А кто на лавке?

            — Слуга его, — отмахнулся чужак, показывая тем самым, что Казик для него вообще пустое место.

            Яшка вытер рукавом рот, отряхнул от крошек редкую, козлиную бородку и, наваливаясь тощим телом на край стола, дохнул на иностранца вонючей смесью пойла, еды и зубной гнили:

            — Ну? Что, туземец? Придётся отвечать за наших хлопцев…

                     

            ГЛАВА 8

            Простак-немец, как показалось, не расслышал в Яшкиных словах угрозы, а потому потянулся за куском вяленной колбасы и вдруг! Быстро приподнявшись, он вытащил из-под стола саблю и за то время, пока главный чужак успел только пару раз моргнуть, исполосовал на волховские[39] ленты зипун того, кто только что попытался обозначить для него угрозу!

             — Эт-та, что такое? — Выдавил через сдавленное горло Яшка. — Кудеяр? А?

Тот, кого звали Кудеяром, только причмокнул, гоняя языком по рту мелкие остатки пищи:

            — Видал? — Своеобразно отреагировал он на выпад в сторону своего помощника. — Как только он уши тебе не остриг?

            — Да я ж ему…, — стал подниматься Яшка, но Кудеяр схватил его за ворот и заставил сесть.

            — Не дёргайся, «Мошна», сядь! Там, возле хаты уже лежит шестеро таких дёрнувшихся. Им уже не до зипунов или полушубков. Хош прилечь к ним? Зипун ерунда, после выберешь себе одёжу, вона сколько её уж осталось во дворе без надобности. Сам виноват. Чего парня заводишь попусту? Вишь же, непростой это немец…

            Свод в это время спокойно отломил кусок колбасы, отщипнул что-то от лепёшки и, поднявшись, отнёс всё это трясущемуся в углу Казику. Вернувшись за стол, он резко подался вперёд, нагло посмотрел Яшке в глаза и спросил:

            — Ты ешшо хотит такой уина уипить?

            Помощник Кудеяра только скрипнул зубами в ответ. Его командир, с лица которого как-то вдруг пропала былая молодцеватость, молча расплескал по румкам хлебное пойло, и шумно потянув носом, бросил в сторону:

            — Шестерых, Яшка, слышь? Один. Дай волю – всех бы нас положил…

            — Надо было зажарить его тут в хате, — ловко, словно броском, вливая горький напиток прямо себе в глотку, тихо буркнул в ответ помощник. — Говорил же…

            — Не скажи, — возразил Кудеяр так, словно Свода это совершенно не касалось, — такого молодца лучше иметь в друзьях. Ишь, жрёт и не кажет, что всё слышит и понимает. Хитёр чёрт.

            — Ты, — выпивая и морщась ответил на касающиеся его разговоры англичанин, — не может знаешь кто таков шёрт. Не я шёрт.

            — О, — заметил Кудеяр, — слышишь? Понимает. О том я и говорю. Ты из каких мест, туземец?

            — Ингленд, — прикусывая сухой лепёшкой, коротко ответил Свод.

            — Англича-анин? — Удивился разбойничий атаман. — Где ж ты так драться научился? Воевал что ль?

            — Ньет, — ответил, словно экономил на словах иностранец, — война не быль.

            — А звать-то тебя как?

            — Sword. Такой имя.

            Кудеяр потянул уголки своих тонких губ вниз:

            — Что за прозвище такое? А значит что?

            — Знашит? — Удивился иностранец. — Знашит …прямой, твордий, как шелезо. Могу урезать…

            — Слышь, Яшка? — Кивнул в сторону туземца атаман. — Врезать может…

— Ноу «урезат», — тут же возразил «квартирант», — урезат – нет! Такой мой имя, он говорит, шьто резат мошет, рубит…

            — Того лучше, — с кривой ухмылкой вздохнул Кудеяр, — ещё тот рубака. Ты куда вообще направляешься, Сворд?

            — Сво-од, — поправил его Ричи.

            — Ну хорошо, — не стал спорить раздобревший от хлебного вина атаман, — пусть будет Свод.

            — Я могу нье хотел гаворит. Пашему я захатель гаварит? Не будет…

            — Ох, ты у меня заговорил бы…, — злился себе под нос Яшка.

            — Погоди ты, «Мошна», — успокоил его атаман, — дай поговорить с человеком. Ты, Свод, редкий умелец в боевом деле. А по платью видать, не бедняк. Мог бы стать важным воеводой. Что если бы тебе пойти с нами?

            — З вами? — Удивился англичанин. — Разбойникхать?

            — Ну что ты, — мягко, даже как-то по-свойски ответил ему Кудеяр, — это мои братцы так просто, балуют. Чтобы руки не стыли без дела. Подождать мне надо было нужного времени, а сейчас подходит час, на зиму подадимся в Русь, ко князю Василию. Ведает он Род мой, знает отца, слышал, что и я в деле надёжа, не предам, не подведу. Да и был уж с ним разговор. Велел князь ждать потребного часу, а ныне уж зовёт к себе. Даст дружину. Сколь мне умелых десятников да сотников понадобится? А тебя бы я под десницу поставил. Яшка-то мой, только языком молотить умеет изрядно.

            Помощник атамана в ответ на эти слова только зло блеснул колючим, полным упрёка взглядом.

            — Друшина долго? — Не обращая на это внимания, спросил Свод. — Кого воеват?

            — Тхы, — не удержался Яшка, — одно слово – туземец. Во-на сколь у него ворогов-то, у Василия! И к рифейскому камню[40], и за него! А тут? В Литве? У Малоросов? Турков? А посполитые? Что скажешь, не расшатали василёвы отряды ныне устои Короны[41]? Э-э-э, да откуда тебе знать? И Белая, и Червоная Русь ныне не чтят Сигизмунда хозяином. Шепчется народ, что не в силе тот усмотреть за своими землями. А сам знаш, коли баба мужем не пользована как должно, то пойдёт искать себе другого пользователя. Так что будь уверен, дел военному человеку, чтоб только не отмеряно было ему помирать, века на три хватит, резать ворогов – не перерезать!

            Свод, вслушиваясь в слова помощника атамана, вдруг искривил бровь:

            — Ты говорит, как иудей…

            — Ха! — Хлопнул себя по ляжкам Кудеяр. — Так он же жидок и есть!

            — Плохо, — с горечью в голосе продолжил англичанин, — они хотит всех сорит, злит. Плохой луди. Я их в морэ брасал. Ани хуже криса. Сказат мне ты, Кутиар, зашем руски ваеват своих луди? Друг Якуб гарарыль, шьто весь эта земла, болшой, был руски давно. Зашем резат свои? Это глупый дьело. Все не убит, а луди, шьто оставатса будит пасля помнит. Долго помнит…  Плохо, — повторил Свод, — ошен плохо. Иудей никогда ни будит друг руски. Друг польски нье будит, друг ингланд – ньет. Яшька тьебе предават будит. Они всегда предават. Любит толко свой, иудей…

            — У-у-у, — с горечью улыбнулся Кудеяр, — тоже мне новости. Я про то знаю...

Тот, кому в лицо было выплеснуто подобное обвинение, просто не мог усидеть на месте:

            — Опять упился? — Крикнул в сердцах Яшка своему атаману. — После снова свои упрёки на хмель спишешь? Гляньте! Какой-то заморский хер твоего побратима напраслиной поносит, а ты и лобызаться с ним готов?

            — Не шуми, «Мошна», — спокойно ответил атаман. — Знаешь же, говорит он правду, однако гляди ж ты, выгораживаешься.

            — Какую правду? — Вознегодовал иудей.

            — Какую? — Стал вдруг серьёзным Кудеяр. — Давеча, ходил ты к Вольскому? Не мотай головой, ходил! А ведь всем было сказано не высовываться в город. Сыщут по следу – всем не поздоровится.

Ты что ж у нас, особый? Сочинил мне сказку о том, что пошёл, де, на хутор в Вызно, к Меньке, на ночь титьки помять, а сам подался в Ригу? Сразу понятно, конечно, к своим зачем-то ходил, в местечко, к жидкам. Хорошо, что я почуял неладное и дал команду проследить за тобой. А по пути ты ещё и к Вольскому заглянул.

            Кабы ты знал, дуралей, отчего мы с ним на миру сторонимся друг друга, не стал бы его на меня раз за разом науськивать. А ведь вчера по утру прибегал мальчонка от него, принёс послание с твоими речами, пересказанными городским сотником. Ведай, неразумный, Вольский дядька мой, сводный брат матери. И токмо от того нас тут не особо притесняют. Ишь, дали отсидеться, выждать, на шалости наши глаза закрывают, пока…

            Яшка в ярости отбросил ногой в сторону лавку и выскочил в сени.

            Кудеяр только улыбнулся, взял кувшин и снова налил, только теперь уже две румки:

            — Отойдёт, чёртов обрезанец, — отмахнулся он, — так что же, Свод? Пойдёшь со мной? Видишь, с кем приходится ратится плечом к плечу? Вот такие «Яшки» везде лезут покомандовать. А ведь дай я ему с вечера волю, сожгли бы вас тут вместе с этой хатой. Верно ты сказал, от иудеев только распри вокруг творятся, злыдни они. Только понять не могу, — рассуждал вслух атаман, — на что им всё это...?  

            — Ты, — поднял румку Ласт Пранк, — бистро гаварит. Я нашал плохо понимаэт...

            — Ерунда, — махнул рукой Кудеяр, — ничего важного я и не говорю, так треплюсь не к месту. Но к делу, я до того спросил чего-то, слышь? Пошли что ль, со мной да с моими Молодыми Волками[42] на Русь, служить Василию? Что тут в скуке видеть да на Литву глядеть?

            — Ньет, — просто и, как показалось, с сожалением ответил англичанин, — другой мой дьела меет, …имеет, не на Русь. Вот нье был бы он, этот дьела, даваю слово, я ходил с тобой, тошьна! Ты надёжан шелавек, можьна вьерит.

            Две руки, больше привыкшие от рождения поднимать к небесам мечи и сабли, в этот раз в знак уважения друг к другу поняли вверх глиняные румки с хлебным вином.

Нужно сказать, что как только удалился негодяй Яшка, знатные выпивохи Кудеяр и Свод, стали тихо и совсем уж по-свойски гомонить об оружии, кораблях и, в конце концов, о бабах. Не осилив за разговорами и одного кувшина, вскоре они по-братски обнялись и, побросав на лавки верхнюю одежду, повалились спать.

            Казик погасил светильник, подбросил в печь дров, и, не рискуя улечься на пустующую кровать, тоже растянулся на своей лавке у печи. Единственное добротное спальное место в доме так и пустовало до рассвета. Никто из людей Кудеяра к ним не совался и простившийся несколько раз за этот вечер с жизнью Шыски уснул крепко-накрепко, безо всяких снов и видений.  

            Утром, как ни в чём не бывало, явился Яшка. Принёс атаману и его собутыльнику позавтракать. Еды было вдоволь. Шыскому тоже удалось перекусить. Слава Богам, с самого начала мира уж так велось: всё, что вечером «ни понять, ни поднять», с восходом солнышка и новым днём кажется чем-то маловажным и, порой, даже смешным.

            Расхрабрившийся Казик после завтрака выскочил до ветру, поелику терпеть далее просто не мог. Протрусив вдоль стены на глазах развалившихся у костров людей атамана, он долго журчал, исторгая накопленное, прислонившись к углу сарая, сдерживая дыхание от прихватывающего за спину утреннего морозца. В стороне, у разобранного кем-то на дрова частокола, лежали прикрытые дырявым пологом мёртвые соратники Кудеяра.

            Расставались атаман и пан Рычы так, словно были дружны долгие годы. Казик про себя тихо удивлялся: «отчего так»? Свод отправил к праотцам шестерых товарищей атамана, а тот, в свою очередь, всего полдня назад имел твёрдое намерение отобрать у иностранца если не жизнь, то по крайней мере, поясной кошелёк. А так, чудо, да и только! Даром, что они не обнялись на прощание!

            Атаман велел Яшке сбегать к провинившемуся перед ним наводчику Улдису и взять для англичанина со слугой лошадей, чтобы те не били ножки по грязному пригороду. Краснолицый усач, твёрдо решив в этот раз не появляться вблизи сдаваемого дома, передал через Яшку троих не самых резвых гнедых, а также своего работника, дабы тот, как только животина перестанет быть нужной, забрал её и пригнал домой.

            Вскоре тронулись в путь. Верхом его одолели быстро, а как только сменили продуваемый ледяным ветром пригород на узкие улочки окраины Риги, Свод тут же сказал Шыскому спешиться.

            Лошадей вернули молчаливому работнику усача Улдиса, и дальше пошли пешком. Что-то странное случилось с Казиком, едва только они отмеряли первую сотню шагов по направлению к пристани. Шыскому, с трудом поспевающему за широко шагающим впереди Ласт Пранком вдруг стало так легко на сердце, что он едва не расплакался от нахлынувших на него эмоций. Подумать только! Ведь всю ночь смерть ходила вокруг них кругами, заходила к ним в дом, а её посланник даже пьянствовал с паном Сводом…!

            За многочисленными воспоминаниями о вчерашнем Шыски и не заметил, как вдруг очутился в сказочном, качающемся «лесу» корабельных мачт. Перед ним была городская пристань. Словно снежные шапки свисали с поперечин белые и серые скрутки парусов, качались безконечные стены рыбацких сетей, дурел разгулявшийся на просторе ветер и всюду сновали люди, люди, …люди! Откуда столько? Все куда-то идут, что-то несут, тянут, кричат. Казик, впервые видевший подобное, просто оторопел и, растерявшись, не услышал, как обернувшийся к нему пан Свод что-то сказал. Англичанин, сразу заметив, что его слова пролетели мимо ушей слуги, взял того за плечи, ощутимо встряхнул и повторил:

            — Слюхай, Казык! Слю-хай! Стаяй тут, не ходит сторона. Я искал тебя пасля где? Разумеишь?

            Пан Свод, будто приклеив, прижал Шыского к стене, а сам моментально растворился среди шныряющих вокруг моряков.

            Нужно сказать, что Казик достаточно слышал от разных людей о несказанном величии морских просторов, но, как известно, одно дело слышать и совершенно другое увидеть всё своими глазами.

            Большой воде было всё равно, что привязано вдоль толстых брёвен пристани, тяжёлые, огромные как скалы суда или те посудины, что поменьше. На покатых спинах медленных волн и те, и другие качались одинаково легко. Скользящий по поднимающимся горбам ветер лишь рябил водяную гладь, он просто не мог поднять такой волны. Шыскому вдруг пришла на ум странная догадка, а что если они рождались, жили и черпали свои силы от чего-то другого? Стоя здесь, у каменной кладки стены, складывалось впечатление, что вместе с судами качается весь город.

            Далеко, слева от кораблей, угрожающе висели нереальные, будто нарисованные кем-то тучи. Казик неуверенно протянул руку вперёд. Ему на самом деле стало грезиться, что всё это: и корабли, и море, и грозные облака намалёваны на висящем на верёвке и трепещущем на ветру холсте.   

            — Казы-ы-ык, — вынырнул откуда-то пан Свод, и аккуратно опустил вниз поднятую слугой руку, — ты написвальса уино? Шьто делаетса, шьто происходится з тыбой?

            — Гэта, нейкі цуд, пан Рычы, — едва слышно за шумом людской толкотни, отстранённо произнёс Шыски.

            — Суд? — Удивился англичанин. — Зашем тьебе суд?

            — Цуд[43]! — Надавил на связки Казик. — Я кажу цуд! Мора, гэта Богава чарадзейства, цуд…

            — Казимиж, — сдвинул брови Свод, — я долгий слёва, слов, разумею дренна, дрэнна, …плохо. Пошему богав суд?

            Шыски вздохнул:

            — Цяжка мне з Вамі, пан Свод.

            — Тяжька? Тьебе? — Рассмеялся Ласт Пранк. — Ты стаяль, на стенку отпиралса, я бегал, просил карабэль, дэнги дал! Капитан забирает, зараз забирает и я, и ты. Будем с ним в Скотлэнд плывьём, нада скоро бегать на карабэль! А ты, забака, «за мной тяжька» гаварыль? Стаял са стена тьебе тяжька?

            — Пан, не называй мяне сабака…

            — Оу, Казык, — вознегодовал Свод и подхватив Шыского под руку, поволок его к краю пристани, — бистро ходит на карабэль! Пасля будет я и ты мовит…, гаварыт пра забака.

            Они и в самом деле сразу же отправились на корабль. Но едва только моряки бросили на доски рижской пристани толстые, мокрые канаты, сердце несчастного Казика охватил панический страх. Он вцепился в борт и с горечью стал смотреть, как быстро увеличивалось расстояние от корабля до спасительного дощатого настила. Сто шагов, двести…

            Торговое судно с помощью проворных, словно муравьи матросов, медленно «повернуло» возвышающееся над его чисто выскобленным полом хитросплетения верёвок, брёвен и балок на правую сторону, выпустило все ветрила и, дав лёгкий левый крен, резво пошло, как показалось Казику, против ветра.

            Добрый, приветливый и ставший таким дорогим сейчас берег всё удалялся, превращаясь в изредка мелькающую у горизонта, тонкую, зубчатую полоску.

            Шыски стал молиться. Можно себе представить, что чувствует человек, который в своей недолгой жизни видел только тихие воды Костеневки и Турьи[44]. Да что там они? Даже седовласый Неман, и тот никак не мог похвастаться тем, что по его глубокому в понимании Казика руслу могли бы безбедно ходить подобные громадины. А ведь в Риге у причала стояли суда и побольше этого!

            У Шыского холодели ноги только от осознания того, что под ним сейчас безпокойно колыхалась толща воды глубиной в добрую сотню шагов. Случись что и …! Он не отпускал руки от леденящей сердце древесины мокрого борта, будто боясь того, что как только он ослабит пальцы, корабль тут же развалится. Едва позабытый всеми несчастный молодой человек стал привыкать, как из его поля зрения исчезла зыбкая полоска берега. Тут страх и безпокойство Шыского начали попросту убивать его. Вокруг корабля была только вода! Ни камешка, ни кочки, ни островка. Как? Каким образом теперь морские люди смогут отыскать хоть какую-то землю? Откуда они знают, куда плыть?

            От холода у Казика начало сводить мышцы рук. Он с великим трудом оторвал пальцы от борта и попытался согреть их дыханием. В этот момент, вынырнув откуда-то из-за бочек, к слуге подошёл пан Свод. Он протянул Шыскому лепёшку, свёрнутую в трубку, внутри которой виднелась жаренная с луком, тонко нарезанная свинина:

            — Казык захолодел? — Как-то обыденно и по-домашнему тепло поинтересовался пан Рычы. Видя затруднения своего спутника, он на время отложил в сторону свою еду и помог Шыскому как следует взять в руки его обед.

            — Не «захолодел», — поправил его Казик, — змёрз, пане, альбо замёрз...

            Дрожа, Шыски впился зубами в мягкое, аппетитное тело лепёшки.

            — Замороз?

            — Мг, — не стал спорить слуга, сопя и пережёвывая пищу, — замороз, можна и так. Гэта ад слова «мороз». Пан Рычы, — вдруг добавил он, — мне страшна…

            — Страшьна? — Удивился иностранец, также запросто, без лишних церемоний прикладываясь к своей лепёшке. — Чего ты баялса?

            — Многа вады, — признался Шыски, — я дрэнна, …плоха ўмею плаваць, пане.

            Свод задумался. Он окинул непонимающим взглядом корабль, и тихо спросил:

            — Куда ты хател плават? Холодний вада, Казык. Ненада. Быстро умирать, заморозится нутро, галава, тьела. Понимает?

            Слова пана Свода только добавили Шыскому переживаний.

            — Таму і баюся, — выдохнул он. — Куды ж мы плывём, пане? Не відно нічога наўкол?

            — На кол? — Выпучил глаза англичанин.

            — Ды не, — досадовал Казик, судорожно стараясь отыскать в голове подходящие русские слова, — вакруг. Вада вакруг. Откуда маракі знаюць …ють, куды нам плысці?

Ласт Пранк поднял глаза к затянутому до горизонта небу и пожал плечами:

            — Ты, Казимижь, сматры правильна. — Кинув взгляд вскользь по борту корабля, пан в недоумении добавил: — капитан пливьёт правильный. Шего ты боитса?

            — Па-ане, — нервно протянул Шыски, — а адкуль, …аткуда капітан ведае, знае..т, куды нам плыць?

            — Ха-га, — рассмеялся Ласт Пранк, до которого, наконец-то, начали доходить причины страха Казика, — ето его жизн. У кэпитан всьегда ест то, шьто не даёт ён ошибалса. Мы плыт будьем куда нада, мой друг, ты не баитса.

            — А куды гэта мы зараз плывём «куда нада»?

            — Скотлэнд, — доедая лепёшку, взмахнул освободившейся рукой куда-то вдоль бортов Свод, — ета там. Якуб Война называль Шотляндиа.

            — Шатландыя? — Удивился Казик. — Як так? Нам жа трэба ў Англію? Ваш дом там, пан Свод?

            — Дом? — Как-то грустно вздохнул англичанин. — Е, зябра, Казык. Дом ис Инглэнд. Ты и я нада било плит через морэ. Вишло кхривой дорога в морэ. Инглэнд энд Скотлэнд там блиска. Зьемла, ты разумейет? Был карабэль в Скотлэнд, ето есть наш фарт!…

            — А-а, — осенило Шыского, — Шатладыя и Англія гэта суседзі? Блізка адзін к аднаму? — Он прижал друг к другу пожелтевшие от холода ладони.

            — Ес, Казык, ес, — обрадовался его понимаю пан, — рьядом, блиска. Инглэнд дом. Будьем ешо ехат земльа, илы апьят карабл. Это ист наш високи фарт! Удаша. Можьна било ждат много дён. Бог йест, дал мни карабл Скотлэнд…

            — Лепш па зямлі, на конях, — уточнил слуга свои, никого не интересующие пожелания. Просто ему совсем не улыбалось снова где-то болтаться на волнах.

            — Карабл бистрэй за конья, — возразил англичанин, изъявивший вдруг желание пообщаться. — На морэ ехат бистрей полушитса дом ин Эксетер. Будим ин Скотлэнд карабэл к Эйсмут, енд Ньютон, Эббот нада плит, плит. Ти и я буди бистро домом Эксетер.

            — Пан Свод, — глядя в сторону висящей вдалеке серой завесы тяжёлых облаков, поинтересовался Шыски, — а хто у Вас там, дома? Бацька, тось айтец? Маці? Жонка?

            — Оу, — вздохнул с грустью пан, — батка йест, да. Матси? Ноу. Мазе, э-э мой матси обмер. Я биль …немного год. Мали, — Ричи показал рукой на уровень своей груди. Дитья быль.

            Айтэс, матси энд я дэлаль хлэб ин Эксетер. Быль Милфорд, хазаин, пекар хльеб. Я биль десят энд ту, — англичанин показал Казику два пальца, — десят энд два годоф. Мойа матси обмер. Айтес браль дошька Милфорд, Энни, другой жёнка. Млада Энни, нье старый. Жёнка Энни народит ешо ту жёнка, малэнки, оу! — Вспомнил подходящее слово Свод, — дефка, май двои систер.

            — Две сястры. — Понимающе кивнул Шыски.

            — Е, е, — подтвердил Ласт Пранк, — двей сястри, Мериан энд Синти. Я, Казык, быль мали и бегат с дом. Дурны быль …

            — Вы, пан Свод, малым збегли з дому?

            — Е, — подтвердил Ричи, — сбеглы. В морэ.

            — Здаецца, — осторожно уточнил слуга, — гэтая Энні біла Вас? Сварылася? Ругала?

            — Оу, ноу! — Стал отрицательно жестикулировать пан. — Энни ошень хорошо. Мне не бил, хорошо жил я. Дурной пан Свод, Казык. Я лубит свой матси, матси ньет, обмер. Энни и айтец появилса дошьки. Паслья, посли, у Энни, старык Милфорд обмер. Май айтес работал хлэб, многа работал. Энни многа дэци, систер многа работал. Разумеешь? Менья мала сматрэл. Я дурной, бегал в морэ, станавильса Ричи Ласт Пранк, плохо, дренна…

            — Чаму гэта дрэнна? — Не понял Шыски. — Вы ж пан.

            — О, Казык, — горько вздохнул Свод, — так, как я ест пан, и ты ест пан. Я неправда пан. Дла тебя стяг – Литва, я стяг не Инглэнд, ноу. Май стяг шорный, смеялса Роджер, шереп пирата. Май умеет толка рубит сабла, Sword…

            — Так і ёсць, Вы ж і лыцар? — Не сдавался Шыски.

            — О-ноу, — возмутился Ласт Пранк, — ты никто не говорит ето, слышаль? Будет Инглэнд, мольши! Я не ест лыцар!

            — Ингланд, — вздохнув, повторил за ним Казик, — ён, мабыць, на самым ускрайку Зямлі, ваш Інглэнд…

 

            ГЛАВА 9

            Утренний Эксетер был пуст. Горожане откладывали все свои дела до полуденного часа, предпочитая отсиживаться по домам, прячась от зарядивших ещё неделю назад холодных, декабрьских дождей. Даже на рынке, самом оживлённом месте города, редко встречались промокшие до нитки, кутающиеся в плащи прохожие. Утренний торг дремал.

            С улицы Сердж Корт, сутулясь и перепрыгивая лужи, на рынок вошёл человек. В длинном, дорогом плаще, высоких сапогах кавалериста и широкополой, явно несоотносящейся с платьем военного, шляпе.

            Многие горожане после ремонта прибрежных мостовых стали ходить на набережную Экса[45] по Сердж Корт именно через рынок. Ничего удивительного в этом не было. Самый прямой путь с улицы Куэй Хилл через оживлённые ряды Торговцев к Западной дороге и мосту через реку пролегал именно здесь. Ехать в рыночной толчее конечно же было трудно, но пройти пешком удавалось довольно быстро. Среди тех, кто отваживался заключать пари по поводу того, кто быстрее прибудет к набережной, всегда выигрывали пешие, срезавшие путь по Сердж Корт. На колёсах, как уже говорилось, через рынок было достаточно трудно проехать даже в такое безлюдное утро, которое случилось сегодня. Лавки, навесы, выступающие до середины прохода изгибы торговых лотков, повидавшие многое на своём веку заплатанные шатры…

            Однако, стоит заметить, что всё это мало интересовало идущего к набережной прохожего. Он не поднимал взгляда от скользкой мостовой, то и дело позволяя стекающим с его шляпы струям смывать грязь со своих добротных, высоких сапог.

            Слыша его шаги, то тут, то там услужливо выглядывали из дремлющих лавок торговцы. Видя, что прохожего не интересуют ни они, ни потерявшие от дождей лоск вывески, рыночные люди тут же прятались под крышу, прикрывали двери и пологи своих лавок.

            Пересекая хлебный ряд, мужчина вдруг остановился. Его привлёк запах свежеиспечённого хлеба. Пара бойких молодцов разгружала утреннюю, ещё горячую выпечку под навес стоявшей на углу хлебной лавки. Не удержавшись, прохожий подошёл к их крытой повозке, и положил руку на один из хлебных лотков.    

            — Эй, мистер, — тут же окликнул его из магазина твёрдый, женский голос, — трогать товар дозволяется, только в том случае, если Вы намерены купить у меня эту буханку.

            Мужчина с неохотой оторвал замёрзшую ладонь от горячего лотка и снял с пояса дорожный кошелёк:

            — Сколько? — Глухо спросил он.

            — Оу! — Выступая из тени навеса, и поправляя капюшон плаща, смягчила тон хозяйка. — Теперь я вижу, что мистер не праздно шатающийся по рынку повеса. Раз Вы на сегодня мой первый покупатель, то с Вас, мистер, всего лишь две мелкие монеты. Хлебопёки не стесняются меди.

            — Извольте, — не обращая внимания на девушку, щедро отсчитал пять монет в протянутую к нему ладонь угрюмый незнакомец.

            — Джентльмен не скуп, — пряча мелочь куда-то в складки плаща, довольно заметила хозяйка лавки, немного отбрасывая назад капюшон и на миг являя покупателю своё прелестнейшее, обрамлённое роскошными локонами рыжих волос личико. — За столь щедрую плату, — добавила она, желая услужить, — хлебушек должно завернуть в холстину, чтобы не мок.

            — Не стоит, — отвёл повторно протянутую к нему руку незнакомец и в этот короткий миг небезызвестная нам мисс Синтия Шеллоу Райдер почувствовала, насколько же холодные у него пальцы.

            — Вам, — сочувственно глядя в худое, вытянутое лицо мужчины, не то заметила, не то неосторожно намекнула хозяйка магазина, — не мешало бы сейчас обогреться. Если хотите… Мои работники разгрузят хлеб, и в магазине долго будет тепло, я бы даже сказала, очень тепло. Вы только не подумайте ничего такого, просто…

            — Я и не подумал, — отстранённо ответил незнакомец и шагнул в сторону набережной, — впрочем, — вдруг остановившись, продолжил он, — если моя прогулка будет удачной, я скоро вернусь, милая леди. Смею надеяться, что к тому времени Ваше настроение не изменится. Могу я узнать, как Вас зовут?

            — Синтия, — ватными губами ответила девушка, чувствуя, как странно и неприятно отдало холодом у неё под сердцем. — Синтия Шеллоу Райдер. Я хозяйка лавки. Что ж, — снова с явно различимым намёком, но в этот раз неожиданно даже для самой себя, добавила младшая дочь старого лабазника, — надеюсь и Вам будет сопутствовать удача. Ведь в этом случае Вы вернётесь.      

            — Я Роберт Сэквелл, — опасливо озираясь по сторонам, представился вдруг покупатель и, учтиво коснувшись края шляпы, водрузил на былое место купленную только что буханку, отщипнул от неё парящий в холодном воздухе кусок, забросил его в рот и зашагал в сторону Экса. — Думаю, что скоро вернусь, — бросил он через плечо, и тут же добавил, — вернусь и доем.

            Потомок знатного рыцарского рода спешил. У старого моста через Экс его уже давно ждали неотложные дела. Их представляли два пожилых джентльмена, ошивавшихся по разные стороны реки, и делавших вид, что просто прогуливаются вдоль берегов старого русла. Глядя на них со стороны не оставалось никаких сомнений в том, что они, стараясь не обращать друг на друга внимания, всё же как-то связаны между собой.

            Роберт опаздывал. Приближаясь по безлюдной набережной к месту встречи, он ещё издали заметил первого ожидающего. Тот, судя по всему, тоже обратил на него внимание, поскольку сразу повернулся и, сделав несколько шагов навстречу Сэквеллу, остановился у мостового фонарного столба.

            В свою очередь и другой господин, бродивший на той стороне моста, подошёл к перилам и, опершись на них нижней частью спины, замер в ожидании в такой расслабленной позе, словно на дворе стоял июль, а не сырой и холодный декабрь. 

            — Любезнейший, — выдохнул запыхавшийся от быстрой ходьбы Сэквелл и, коснувшись края шляпы, поприветствовал первого из джентльменов, скучающего у фонаря, — мне сказали, что в этих местах хорошие каменщики, и к тому же в Девоншире можно купить прекрасный дом, стены которого сложены особым способом?

            — Всё может быть, молодой человек, — безучастно ответил пожилой господин, и тут же двусмысленно добавил, — во всей Англии сейчас достаточно знающих каменщиков. Осмелюсь поинтересоваться, — едва заметно оживился он, — Вы что, ищете здесь недвижимость? Кто рекомендовал Вам местных умельцев?

            — Мой отец, сэр Джон Сэквелл.

— Оу, — с нескрываемым уважением потянул уголки тонких губ вниз пожилой джентльмен и уважительно закивал, — позвольте как следует поприветствовать потомка столь славного рода...

            Совершая ритуал опознания, старичок едва заметно отвёл внутрь ладони мизинец и протянул Сэквеллу руку. Нужно сказать, что впервые в своей жизни Роберт совершал секретное рукопожатие. Отец предупреждал, что именно с него в жизни сына откроется новая, полная тайн и величия страница. «Всё должно выглядеть в крайне степени обыденно, — наущал отец, — так, чтобы никто не смог догадаться о том, что с этого момента вступают в силу отношения совершенно иного, особо доверительного толка».

            Сэквелл младший заученным жестом протянул вперёд пятерню, также едва заметно, особым способом отставляя в сторону мизинец. Оппонент «опознал» его рукопожатие, и в ответ сильно, до боли сжал его ладонь. И об этом отец тоже предупреждал своего отпрыска.

            — Вы, как видно, и сами с камнем работаете? — Озвучил пожилой господин голосовую часть пароля.

            — Точно так, — ответил Роберт, — ну а Вы, наверняка, с лопатой?

            — Всё в порядке, — поклонился старичок и с его шляпы водопадом хлынула вода.          — У-у, — улыбнулся он, — прошу меня простить. Ещё бы совсем немного ожидания, мистер Сэквелл, и я смог бы водой со своей шляпы пустить хорошую волну по Эксу. Итак, уведомляю, что просьба Вашего отца выполнена…

            Роберт кивнул и, со всей отпущенной ему природой учтивостью, ответил:

            — Прекрасно. В свою очередь и Сэр Джон заверил меня, что он так же выполнил все отданные ему поручения. Дом в Шеффилде, вернее в парке Гарден, каменщики возвели со «знанием дела».

            — Могу я от Вас узнать, почему он не понадобился?

            — Я полагаю, — простецки признался Роберт, — что отец решил дать мне переключиться. Возможно, Вы слышали…, у меня что-то около месяца назад умерла жена. Сэр Джон скорее всего рассудил, что мне понадобилась смена обстановки. Мы с супругой планировали жить в том доме. Я строил какие-то планы, а тут… Там всё напоминает о ней. Отец сказал, что мне там жить нельзя и братья-каменщики помогут нам найти другое жилище. А тут ещё так удачно вышло, сын мистера Хантсмана расширяет бизнес отца. Он желает выпускать в Шеффилде столовые приборы. Хантсман купил наш дом для него…

            — Я всё знаю, мистер Сэквелл, о вашей ситуации, — не дал ему договорить старичок-хранитель, — поинтересовался просто так, для порядка. Что ж, полагаю, правила Вы знаете? Вденьте мизинец в кольцо самой первой связки ключей от вашего старого дома…

            — Да, сэр, я всё знаю…

            Младший Сэквелл нанизал кованное колечко на заледеневший палец правой руки, и произнеся: «Ключ Хозяина да вернётся в отверстие», передал связку пожилому господину. Тот бережно, поступательными движениями огладил тело основного ключа и спрятал металлический дар в полы промокшего плаща.

            — Традиции святы, мой друг, — произнёс он при этом, — я не обязан знать, где будет Ваше новое место проживания, но, кто знает, возможно когда-нибудь мы с Вами там и встретимся, случайно. Всего доброго. Верно Вы понимаете, что упомянутый Вами мистер Хантсман заждался у другого моста. Меня ожидает порядочный кусок пути, потому я тотчас же отправляюсь завершить эту часть сделки и передать ключи.

            Хранитель поклонился и, стараясь слить на дорогу как можно больше воды со своей шляпы, спешно зашагал прочь.       

             Роберт, не теряя времени, перешёл через мост и вступил в переговоры со вторым пожилым джентльменом. Они практически ничем не отличались от первых, разнясь лишь в том, что в конце обмена секретными знаками и простыми человеческими любезностями уже этот, промокший до нитки старичок, нанизал связку древних, как мир ключей на свой мизинец и произнёс: «Ключ Хозяина да вернётся в отверстие», а Сэквелл, в свою очередь, совершил с древним запирающим устройством действия, напоминающие ему другие, о которых не стоит здесь говорить, поскольку они весьма и весьма пикантного характера.

            — Где будет мой новый дом? — Поинтересовался Роберт, едва только почувствовал, что дело завершено и холодный металл связки стал ощущаться в кармане камзола.

            — Это деревушка Кристо, мистер Сэквелл, — ответил старичок, передавая новому хозяину жилища кожаную, плотно закрытую с обеих сторон трубу, в коей, как понимал наследник рыцарского рода, помещались указания властей на переход собственности из одних рук в другие. — Рядом с чудесным парком Дартмур, графство Девоншир. Кстати, совсем недалеко отсюда. Прекрасный, старый дом. Надеюсь, Вы понимаете, что ключи, которые я передал Вам уже давно не открывают его входных дверей?

            — Да, — похлопав себя по карману подтвердил Роберт, — я догадываюсь.

            — Что ж, — продолжал старичок, — наверняка, Вы осведомлены и о прочем, однако в соответствии с моими полномочиями я всё же обязан Вам передать всё, что полагается.

            Так вот: утеря первых ключей любого нашего жилища влечёт за собой ответственность перед Братством, поскольку каменщики и строители в подобном случае сразу же должны покинуть сей дом. Жильё после этого переходит к простым жителям или, как принято считать в Братстве, к нашим квартиросъёмщикам. Утерявший гекату[46], строит новый дом «со знанием дела», и передаёт его первые ключи также, через мост, новому каменщику, который станет там жить, или же такому, как я Хранителю.

            — Вы могли бы мне рассказать, что за дом мне достался? Отец сказал, что об этом можно спрашивать?

            — Можно, — не стал спорить Хранитель, — и я, — тут же не без желчи заметил он, — даже если буду нести от холода беспорядочный бред, обязан Вам всё рассказать. Всё верно. Простите, я на самом деле сильно замёрз.

            Так вот: дом этот перешёл к нам после давнего разделения сфер влияния между «Белыми Фартуками» и «Жёлтыми Стежками». Возможно Вы ещё не слышали о тех событиях, но уж сделайте милость, осведомитесь о них у кого-нибудь другого и в более тёплое время года. Скажу только, что когда начались серьёзные гонения на братство «Жёлтых стежков» и Йоркшир накрыли аресты, казни и прочие несчастия, в этот уединённый дом в Кристо переехал один из их Хранителей, мистер Ботт, чью голову чудом миновал меч короля и чей дом в Йорке сгорел дотла при самых странных обстоятельствах.  

            — Вот как? — Удивился Сэквелл. — Но я так понимаю, раз этот дом в Девоншире снова опустел, с мистером Боттом что-то случилось?

            — Хм, — хитро улыбнулся Хранитель, — да будет Вам известно, молодой человек, что меч Братства всегда тоньше и острее меча любого короля, а короткая память обязательно сокращает владельцу жизнь.

            В той ситуации ему, впрочем, как и всем уцелевшим «Жёлтым стежкам», разумеется нужно было заметать следы, но этот …странный пожар, при котором исчезло и то, что просто не имело права исчезать, проявило к мистеру Ботту многие вопросы, а он упрямо не давал на них ответов.

            Всем нам, мистер Сэквелл, каждый день, месяц, год приходится постоянно делать свой выбор. Он легкомысленно посчитал, что сможет списать ответственность за пропажу имущества Братства на простое человеческое «не знаю, не помню, не понимаю, как такое могло случиться». Прошу заметить, что я советую это всем молодым людям, присоединяющимся к нам: помните примеры таких Боттов и Крукедов и никоим образом не допускайте, чтобы с вами случилось нечто подобное. У Вас есть ещё ко мне какие-либо вопросы, не имеющие отлагательств, Мистер Сэквелл?

            — Думаю, нет. Всё предельно ясно.

            — Тогда удачи Вам…

            Хранитель поклонился и медленно побрёл вдоль набережной, а Роберт, зажав подмышкой дорогой, кожаный тубус с бумагами, побрёл обратно в сторону рынка. Его до сих пор не покидал запах тёплой выпечки и эхо чудесного, словно звон медного колокольчика, голоса хозяйки хлебной лавки. Свернув с Фуллерс-Корт, он, перескакивая лужи и ручьи, обогнул два квартала мрачных домов и вышел в самом начале нужного ему ряда.

            Время полудня всё же выгнало на улицу небольшое количество горожан. Тёмные мостовые, идеально отмытые за ночь и утро от мучной пыли, снова стали светлыми и скользкими. Зашумели вокруг людские голоса, слышались хлопки крыльев голубей и ворон, собирающих просыпанное в торговых рядах зерно.

            Сэквелл без особого труда отыскал то место, где утром стояла повозка рабочих. Он ясно ощущал некое неудобство, причём связано это было совсем не с тем, что в данный момент ему, человеку крайне застенчивому и замкнутому предстояло общаться с незнакомой, очень понравившейся ему девушкой, нет. Просто никогда ещё в своей жизни он не чувствовал своего сердца. По крайней мере так, как это было сейчас. В груди что-то клокотало и жгло, словно туда выливали из миски кипяток, отчего его замёрзшее за день нутро безумно колотилось.

            «Уж не лихорадка ли это? — Остановившись у навеса спрашивал себя Сэквелл. — Вполне может быть, ведь я долго был под дождём, промок, замёрз…»

            В равной степени ему не хотелось верить и в то, что в данном случае имеют место обычные, широко обсуждаемые людьми эмоции, связанные с отношениями между мужчинами и женщинами. Отчего-то сразу же всплыли картинки воспоминаний об Изабелл, и их первое знакомство в доме её отца.

            А ведь именно из-за проклятой застенчивости Роберта они, по сути, впервые и заговорили-то с ней только на обручении. Изведавший все грани жизни Сэр Джон, наверняка, зная разговоры Изабелл с родственниками, упрекал сына за его тупую замкнутость и молчаливость по отношению к будущей супруге. Ситуация не сильно изменилась и после женитьбы, а потому старый Сэквелл был просто счастлив, когда вдруг услышал из уст своего единственного отпрыска, что в их древнем роду скоро прибудет. «В чём-то ты всё-таки прав, — подначил он сына, едва только немного успокоился после полученных известий, — чего с ними болтать попусту? Всё можно сделать и молча…»

            Роберту вдруг стало нестерпимо стыдно осознавать, что к своей умершей супруге он не испытывал и десятой доли той того, что чувствовал сейчас перед встречей с заговорившей с ним утром девушкой. Странные чувства раздирали его сердце на части: ему одновременно хотелось и уйти отсюда, и стоять возле её лавки; разговаривать с ней, так же легко и непринуждённо, как это было утром, но и при всём этом он прекрасно понимал, что с его-то природной «разговорчивостью» на подобное он вряд ли может рассчитывать.   

            — Вы? — Услышал он вдруг и обернулся. Это была та самая рыжеволосая девушка. Пока он тут рассуждал, она незаметно подошла к нему сзади. «Как глупо, — заключил про себя Сэксвелл, — я выгляжу сейчас, как тривиальный ухажёр…»

            — Я и не надеялась, — с удивительной открытостью призналась хозяйка хлебной лавки, — вернее, не думала, что Вы придёте. Как видно, положительно решили свои дела? ­— Кивнула она на промокший тубус и улыбнулась.

            — Да, — смутился Роберт, — благодарю, всё в порядке.

            — Как же, в порядке? — касаясь плеча мужчины, имя которого она к своему несчастью успела позабыть, возразила Синтия, — да на Вас сухого места не осталось. Войдёте обогреться? У меня в лавке жарко. Я вышла прогуляться, а вот вернулась, и Вы…

            — Войти? — не то удивился, не то стал вдруг упираться молодой Сэквелл, — но будет ли это удобно? А если Ваш муж…

            — У меня нет мужа.

            — А отец? Ведь он…

            — Я хозяйка лавки, понимаете? Я здесь решаю, а не отец. Раз уж Вас это так безпокоит, то для всех окружающих Вы могли просто зайти ко мне, чтобы купить хлеба, ведь так?

            — Меня это не безпокоит, — чувствуя, что его легонько направляют к двери, сдался Сэквелл, — я больше переживаю за Вас.

            — А я за Вас, — ответила Синтия и тут же, продолжая подталкивать вяло шагающего к двери кавалера, добавила, — уж поверьте, то, что мы стоим и треплемся здесь, в ряду, вызовет куда больше разговоров, чем обычный покупатель, зашедший за хлебом.

            — Вы так думаете?

            — Я знаю это точно…

            В лавке на самом деле было жарко. Вскоре Сэквелла, шатающегося по городу с самого утра и промокшего до нитки, стало бросать в озноб. Мало того, что он в присутствии этой молодой красавицы и так чувствовал себя в не в своей тарелке, так ко всему прочему ещё прибавилось не самое лучшее самочувствие. Они о чём-то болтали, порой, даже смеялись, однако в какой-то момент Роберт понял, что лучшим для него сейчас было бы вернуться в гостиный двор, снять с себя мокрую одежду, забраться под одеяло и отогреться.

            Внимательно изучающая гостя Синтия сразу заметила перемену, что произошла с её кавалером.

            — Что-то не так? — Поинтересовалась она и тут же, не дав Сэквеллу никакой возможности открыть рот, добавила. — Наверняка, я что-то не то сказала, правда?

            Понимаю, мистер Роберт: сильная, самостоятельная девушка, держащаяся свободно в присутствии незнакомого мужчины. Всё это легко может быть истолковано, как её порочная легкомысленность. Опять же, я совершила глупость, позволив себе забыть, как Вас зовут, а это, в свою очередь, мало того, что непростительно мне, так ещё может только подчёркивать Ваши подозрения касательно того, что я не упускаю случая пообщаться с прохожими мужчинами и одному только богу известно, до какой границы могут доходить подобные встречи и общение.

            Сэквелл округлил глаза и слабым, болезненным голосом выдавил из себя:

            — Уверяю Вас, я и близко ни о чём таком не думал. Просто моя голова сейчас…

            — Просто, — снова оборвала его рассуждения Синтия, — следуя этой цепочке мыслей, в Вашей голове может родиться только какое-нибудь низкое желание, а я, хоть девушка и простая, не из высокородных домов, но, не смотря на все Ваши подозрения, берусь утверждать, что держу себя в самых строжайших рамках приличия. Что с того, что я общительна? Я ведь не глупа?

            Да, не скрою, Вы мне интересны. Есть что-то интригующе таинственное в Ваших чертах лица, на нём отображена глубокая печать страданий, а всем женщинам интересны эмоции. В Вашей манере говорить, держаться есть что-то величественное, неизведанное. Но, несмотря на все мои симпатии, Вы можете быть уверены в том, никаких шалостей или вольностей по отношению к себе я не допущу. Любой, посягнувший на мою честь может получить достойный отпор!

            — Я и…

            — Да и Вы в том числе, мистер. Думаете, я не вижу, как Вы ощупываете взглядом мой передник, моё платье...?

            Сэквеллу становилось дурно, вскоре он вовсе начал подозревать, что вот-вот лишится чувств. Силы его были на исходе. Роберт встал:

            — Достаточно, мисс Синтия! — Надавил он на связки и тут же почувствовал, как разгорающаяся простуда гулко застучала в висках его раскалённой головы. — Мне нужно идти, — морщась продолжил он, сунул в подмышку тубус, взял сырую шляпу, поклонился и вышел прочь.

            Умолкшая на полуслове молодая хозяйка хлебной лавки опустилась на стул, схватила уголки передника и стала обмахивать им раскрасневшееся от жары лицо. Через какое-то время её нервно сжатые губы расслабились и она, глубоко вздохнув произнесла:

            — И чего они все такие пугливые? И этот туда же, а выглядел молодцом. Он ведь уже не вернётся, это точно. Чшёрт! Так я ещё лет десять себе мужа не найду, а хочется, ах, как же мне хочется замуж…

 

            Едва за окнами отцовского дома стало смеркаться, младшая дочь Уилфрида Шеллоу Райдера пришла домой совершенно промокшей и в дурном настроении. Уил и Энни, зная взрывной нрав дочурки, решили за ужином не донимать её расспросами, а при удобном случае поинтересоваться ходом дневных дел уже после него. Однако, едва их рыжеволосая красавица помогла матери прибрать со стола, она тут же пожелала родителям доброй ночи, и отправилась спать.

            Озадаченный происходящим, Уилфрид не решился пойти в спальню двадцатиоднолетней дочери. Мало ли... В его седой голове явно связывались в одно: дурное расположение духа Синтии и те слухи о ней, что докатились до него на рынке. Уж как ни он не хотел делиться этим с Энни, а поразмыслив так и эдак, всё же посвятил и её в то, что носил неспокойный, декабрьский ветер над рыночными шатрами и лавками. Дав супруге слегка переварить услышанное, Уил тут же отправил её к дочери.

            К удивлению Энни, Синтия на самом деле уже легла в постель. В её комнате ещё был слышен запах дыма и горячего воска от только потухшей свечи. В крохотное окошко, через холстяную штору слабо светила луна и взволнованная мать, понимая, что Синтия не могла за это время уснуть, подошла к её кровати.

            Свет от принесённой миссис Шеллоу Райдер жировой лампы скрывал заплаканное лицо её младшенькой, взбалмошной и на удивление упрямой дочери, но хозяйка дома, присев на край постели и взяв Синтию за руку сразу же почувствовала её мокрую ладонь.

            — Что случилось, Синти?

            — Ничего, мам.

            — Не нужно мне врать. Трудно что-то утаить от материнского сердца…

            — Да уж, — всхлипнула дочь и, вытерев нос, села в кровати, — это и правда трудно, особенно, если мистер Шеллоу Райдер только что рассказал тебе все рыночные сплетни.

            — Ты подслушивала?

            — Да! — Бросила в лицо матери Синтия. — Тебя это удивляет?

            — Чего ты шумишь? — Покосившись в сторону лестницы, стала успокаивать дочку Энни, но тише добавила, — нет, не удивляет. Зная тебя – не удивляет, нисколечко. А ещё это меня расстраивает. И как тебе не стыдно?

            — Уф, — с досадой, коротко выдохнула Синти, — стыдно, мама, в двадцать один год не исхитриться выйти замуж…

            — Какие глупости ты говоришь, успокойся. Мне было далеко не двадцать один, когда я вышла за Уила…

            — Могу себе представить, какой его ждал сюрприз в первую брачную ночь. — Тут же съязвила Синти. — Вряд ли ты смогла уберечь свой «первый снег» от следов своих кавалеров. Думается мне, их было у тебя немало до этого возраста…

            — Замолчи! — Зашипела сквозь зубы Энни, и снова посмотрела в сторону лестницы. — Да нам всем молиться надо на Уила. Не было ещё ни одного дня, чтобы я не воссылала небесам благодарных слов за его доброе сердце, за золотые руки и то, что помог мне воспитать тебя и Мериан. Да, и я была не святой, дурочкой была, как и ты. А ведь ещё твой дед не раз украдкой указывал мне на Уила, своего работника, высокого, видного парня с огромным сердцем, но! Как же! Я ведь тоже тогда думала, что я умней отца, а к тому же такая важная и безумно красивая гусыня, что этот молчаливый простак не годится мне и в подмётки, подавай мне богатых, знатных кавалеров. И также, как и ты, дурочка, я крутила своим мокрым хвостом, пока не докрутилась. И уж тогда-то мне деваться было некуда, пошла и за Уила. А что мне было делать? Кавалерам нужно только развлекаться. На то, чтобы женихаться они ищут себе других дурочек, а про тех, кто с ними доразвлекался до покатого брюха, они и слышать ничего не хотят.

            Боже! А ведь Уил всё знал! Всё знал и... За столько лет он меня ни разу ни словом, ни делом не упрекнул за Мериан. Он святой, наш Уил, слышишь? Даже сердце моего отца не выдержало позора, а огромное, бычье сердце Шеллоу Райдера стерпело это, взяло всё на себя. И знаешь, что я тебе скажу, рыжая егоза, слава богу, что хотя бы наша Мериан пошла в деда. Если бы ещё и она...

            Но ты, упрямая вертихвостка, ты - то вся моя кровь. Ни капли не подобрала ни от Уила, ни от деда с бабушкой. Знай же, негодница, что все твои желания, все твои выходки я чувствую наперёд. Смотрю на тебя, вспоминаю себя молодой и вижу, как ты упрямо ищешь в своей жизни кривые дорожки. Стоит только увидеть более-менее подходящего жеребца, как из-под твоей нижней юбки начинает валить дым. Сколько уж мы с тобой говорили об этом, Синти? Остановись. Ведь с твоим-то аппетитом вряд ли встретится на твоём пути добрый и порядочный «Уил».        

 

            ЧАСТЬ 2

            ГЛАВА 1

            Утро четырнадцатого декабря 1517 года встречало «Адэр» - старую каракку[47] капитана Френсиса Саймона или «Шарпа Боу»[48], как звали его моряки, недобрым восточным ветром и мокрым снегом. Матерился капитан, вторил ему боцман, сыпала тихими проклятиями и вся команда. Они были наняты «Восточной английской купеческой компанией» для того, чтобы не порвалась «Шерстяная нить», связывающая Англию с Балтикой.

            По мнению всезнающих лордов и магистров именно сейчас следовало умело воспользоваться затянувшимся кризисом и возить сукно и шерсть на материк куда только было можно, пока не стала по берегам и проливам вода, ведь такое, особенно к северу, случалось в это время года довольно часто. Только по этой причине капитан «Шарп Боу» и многие другие, такие же как он наёмники мотались со своими матросами по северным морям, пока была возможность.

            Везли к далёким берегам шерсть и сукно, а обратно мех, металл и ещё всякую всячину, что зачем-то понадобилась отряжённым с кораблями Восточной компанией закупщикам. Но, если быть откровенным, даже не коварные северные моря с их непростой погодой, и не зануды закупщики, что постоянно пытались сунуть нос в дела вышеназванного капитана портили Френсису «Шарп Боу» его зимний настрой. Хуже всего перечисленного были те странные, молчаливые и неприятные люди, что ходили морем в ту и другую сторону в компании тех самых закупщиков и под их прямым покровительством.

            Что ни говори, а Рurchasing agent[49] являлся представителем Компании на судне и упаси боже возражать ему хоть в чём-то, не касающемся вопросов управления кораблём. Содержать заносчивых спутников торговых агентов следовало точно также, как и самих закупщиков Еasterly[50], а ведь подобных «пассажиров» случалось и по пять человек за одну ходку, причём практически все они держались вне рамок обычного обеспечения команды. Нужно сказать, что слово «практически» здесь применимо лишь по причине того, что возить публику приходилось разную и у некоторых пассажиров привычка жить на широкую ногу отмечалась, как врождённая, но! Ведь некоторые гостевые каюты «Адэр» не раз давали приют и откровенным оборванцам, по неведомой причине обласканными агентами Еasterly. 

            Вообще, если говорить откровенно, то взять с собой простого попутчика было делом прибыльным. Формально ты просто сговариваешься с человеком или людьми о том, что в случае судовой запарки они обязаны будут в меру своих сил помогать команде. А на самом деле…

Подобный подход обоюдовыгоден. Часто ходившие по морям люди, практически всегда сами, за «просто так», от скуки, легко выполняли мелкие матросские поручения. Это и понятно. Если не занимать себя делом находясь по шесть-восемь недель в море, как, скажем, поступали всё те же агенты или их спутники, то можно и вовсе сдуреть от безделья. А так, какое-никакое, а всё же развлечение. Разумеется, было тут и ещё одно немаловажное обстоятельство, которое капитан не мог не принимать во внимание. Вышеуказанный попутчик при всё этом тебе ещё и приплачивал.

            Как, например, тот парень, что попросился со своим литвинским товарищем к ним на борт ещё в Риге. Капитан в начале колебался, поскольку, судя по одежде и стати это был некий богатый господин, однако вскоре выяснилось, что он на удивление хорошо знал морское дело и Френсис вздохнул легче. Что и говорить, таких попутчиков капитан Саймон возил бы и по сорок человек за раз, вышвырнув на берег часть лодырей из своей команды. Единственное, что после месячного знакомства в пути с мистером Сводом Френсис Саймон никак не мог понять, кем на самом деле являлся этому господину расторопный и весёлый литвинский парнишка с польским именем Казимиж? Этот молодец держался как слуга, но вот отношение к нему знатного англичанина Ричи Свода никак нельзя было назвать господскими.

            Оценивая же прошедшее в пути время стоит признать, что, пожалуй, впервые в своей жизни мистер «Шарп Боу» стал настолько с кем-то дружен. С самого начала дороги домой они много разговаривали со Сводом: об издержках трудного морского ремесла, о жизни, о смерти, о чём угодно. Знаток человеческих душ Френсис Саймон с первого мгновения понял, что перед ним настоящий моряк, причём не просто палубный работяга, а человек сведущий в корабельном деле, сведущий настолько, что наверняка и сам ещё недавно где-то водил суда по морским просторам. Свод прекрасно знал навигацию, влёт запомнил особенности северной «карты» звёздного неба, и моментально отмечал даже малейшие отклонения от курса. А что до устройства корабля, так оно для земляка Саймона вообще было открытой книгой.

            Можно над этим смеяться, но капитан и сам так хорошо не знал все слабые стороны своей каракки. Конечно же, наличие двадцати шести пушек из возможных девяноста было очевидным фактом, говорящим не в пользу защищённости его старенького «Адэра», однако то, что оставшиеся наверху орудия благоразумнее было бы перетащить на нижнюю палубу, даже не приходило капитану в голову. А ведь практический резон этой мысли просто лежал на поверхности.

            Два года назад, едва только корабль «Шарп Боу» был нанят Восточной компанией, капитану, по их же настоянию, пришлось серьёзно переустроить свою каракку. Всё было направлено на то, чтобы иметь возможность брать на борт больше груза и провианта. Как ни упирался Саймон, а в угоду нанимателям, уверяющим, что воды Балтики не столь опасны, как, скажем, Средиземноморье, для облегчения дальних плаваний ему пришлось пойти им на уступки.

            Собственно, первые же переходы на юго-восток доказали, что и в самом деле «Адэр» не нуждался на Балтике в своём полном вооружении, однако внимательный взгляд Ричи Свода отметил другое. Как ни крути, а даже в малом количестве пушки были тяжелее перевозимых товаров и, находясь на значительной высоте от ватерлинии, они, при серьёзной волне, заставляли судно ощутимо болтаться на волнах. Саймон, слыша подобное, попросту растерялся. До сих пор он даже не задумывался об этом. Да и зачем было это делать, ведь его «Адэр» и без того всегда прекрасно стоял на воде?

            Озадаченный Френсис, поразмыслив об этом как следует во время случившейся вдруг ночной безсонницы, уже назавтра принял твёрдое решение по приходу в порт в обязательном порядке переместить вооружение так, как советовал Ричи.

            Дальше - больше. Так, во время одного из разговоров, коих за месяц было предостаточно, Свод задал «Шарп Боу» вопрос, который тут же застрял в голове капитана настоящей занозой. А ведь и тут Френсис даже не придал значения тому, что его наблюдательный попутчик отметил почти сразу. Дело в том, что те самые двадцать шесть пушек на «Адэре» были разделены поровну: тринадцать двенадцатидюймовых и тринадцать же в двадцать четыре дюйма. «Капитан, — спросил как-то Ричи Свод, — а Вас не пугает, что «тринадцать», число, которое суеверные моряки всегда стараются обходить стороной, повторяется на Вашем судне дважды?»

            «Шарп Боу» в ответ промолчал, однако чуть позже обошёл с инспекцией свою каракку и старательно пересчитал палубное вооружение. После досконального подсчёта у капитана взмокли волосы под шляпой: к двадцати шести пушкам следовало прибавить тринадцать мелкокалиберных и двадцать шесть, то есть дважды по тринадцать, различных кулеврин[51]!

            Френсис был в отчаянии. Он понимал – это знак, знак, на который он сам не обратил внимания. Утром следующего дня он, не зная, как правильно далее поступить, решил найти Свода и посоветоваться. Ну не выбрасывать же для ровного счёта за борт пушку или кулеврину?

            Быстро разыскав своих гостей и, отведя в сторону мистера Ричи, капитан тут же поведал ему о результате своих вчерашних подсчётов. «Пассажир», внимательно выслушав цифровой расклад вооружения «Адэра», вдруг схватил Френсиса за предплечье и, так, чтобы никто этого не заметил, зло зашипел ему в ухо:

            — Вы что, рехнулись, Саймон? Только что Вы выложили мне всё, что касается вооружения корабля! Вашего корабля, Френсис!

            — Да, — округлил глаза капитан, — но я... Вы же сами вчера спросили. Я просто решил проверить...

            — И что с того? А известно Вам, мой дорогой капитан, как умеют пираты захватить корабль «по-тихому»? Выходит, что если бы я решил продолжить свои вчерашние вопросы, Вы бы рассказали мне всё и о пороховом складе, и команде, и том, что вы везёте в трюмах? Ведь у Вас было желание посчитать и это?

            — Б-бы, — дёрнул кадыком Френсис, — было.

            — И Вы даже не задумались о том, что подобным образом я могу просто собирать информацию об «Адэре»?

            — Нет, — признался «Шарп Боу», — но ведь Вы же не станете...?

            — Конечно, нет! — Вознегодовал Свод. — Но, окажись на моём месте настоящий, матёрый пират, Вам, Саймон, после всего этого пришлось бы худо.

            — Бросьте, Свод, мне не до шуток. Лучше скажите, как Вы считаете, мне и моей команде на самом деле что-то угрожает? Я просто в отчаянии, всё вооружение по тринадцать...

            — Ну что Вы, — слегка остыв, стал успокаивать капитана Ричи, — стоит ли так безпокоиться?

            — Не скажите, — вздохнул Саймон, — большинство из закупщиков Компании иудеи, а нам, Ричи, с Вами не стоит напоминать, что более злопамятных и кровожадных людей на Земле трудно и найти. Так вот у этих самых людей, насколько мне известно, число тринадцать и слово «смерть» обозначается одним и тем же знаком.

            — Хм, — улыбнулся чему-то Свод, — интересно. И тут без близкого мне персонажа не обошлось.

            — Вы о чём?

            — Да так, — отмахнулся Ричи, — я о своём. Просто это число «тринадцать» меня в последнее время попросту преследует. Не принимайте происходящего на свой счёт...

            Эта странная, двухнедельной давности доверительная беседа, очень сблизила видавших многое моряков. А уж после того, когда к ней добавилось ещё несколько лёгких, ночных попоек, Френсис «Шарп Боу», всегда единолично справлявшийся со своей караккой «Адэр», стал задумываться о помощнике. Собственно, и попойками их посиделки с долгими разговорами назвать было трудно. Саймон радовался редкой возможности поболтать хоть с кем-то знающим море не хуже него, а Свод имел желание побыстрее скоротать две оставшиеся недели. Поскольку мистер Ричи никогда не отпускал от себя сопровождающего его литвина, в их продолжительных беседах всегда молчаливо присутствовал некто третий, слабо понимающий английскую речь. Пользуясь случаем, он всякий раз лишь досыта отъедался, после чего гарантированно засыпал на лавке у капитанской двери.

            С каждым днём пути холодные ветра всё больше заставляли команду прятаться под верхнюю палубу и без особой надобности на вылезать наверх. Те, кто тянули вахту укутывались как могли. Зима не спрашивала дозволения у лордов и магистров Восточной Компании на то, чтобы вступить в свои права, но и тех мало интересовали дорожные страдания моряков. Все эти издержки входили в их оплату. «Вернулись? Привезли то, что нужно? Получите расчёт». Больше ходок – больше денег, а что до погоды – договаривайтесь с Богом сами...

            Как уже и говорилось, утро четырнадцатого декабря 1517 года встречало «Адэр» недобрым восточным ветром и мокрым снегом. Вахта роптала, требуя более быстрые смены, но, разумеется, никто и не думал идти на нарушение внутреннего распорядка корабля. Все прекрасно понимали, что нужно немного потерпеть. Скоро с запада появится берега Северной Ютландии[52], а там переход Лим-фьордом в Северное море и прямой путь домой.

            Боцман сбил себе ноги, таская наверх горячее питьё. Вливая в каждую кружку целебного отвара собственного приготовления половину мерки крепкого эля, припрятанного в запасах судна как раз для такого случая, он заговорщицки снижал голос и, поднося вахтенному согревающее, шептал: «только не говори никому, Сэми, я влил тебе целую мерку...»

             Само собой, вахтенный с великой благодарностью принимал огнедышащий напиток и тут же переставал жаловаться на свою никчёмную жизнь. Что за отвар готовил боцман не знал никто, но матросы не особенно нагружали себе голову вопросами, будь он хоть из жабьих или рыбьих потрохов. Конечно, по вкусу он был далеко не мёд, однако скорость, с которой он согревал продрогшее на ветру нутро и то, как он заставлял закипать в перемерзающих жилах кровь, значительно помогало матросам переносить вахтенные неприятности. Что и говорить, это чёртово варево продолжало работать даже тогда, когда вахтенный приходил на отдых. Стоило тому только коснуться задницей люльки, он засыпал так, что некоторые из матросов не в силах проснуться, отправляли во сне малую нужду не поднимаясь.

            В эти дни боцман был вне себя от злости. Нынешний дикий холод мог привести к тому, что уставшие матросы начнут засыпать прямо на вахте. Уотфорд знал, что долго на его отваре команда не продержится, а потому лишь скрипел зубами, спускаясь под надстройку на баке за очередной порцией, да поливал сердящееся море самыми нелицеприятными словами. Но вдруг он ясно различил пронзительный крик, доносящийся из «Вороньего гнезда»: «Земля, Уотфорд! Бо-о-о-оцман! Слышишь? Зови капитана! Похоже вышли на Анхольт[53]. Точно это он, чёртова пустошь...»

            О! Это уже было хорошей новостью, поскольку если это на самом деле был тот самый пустынный остров, по хорошему ветру можно было запросто в полдня добраться и до Ютландии. Уотфорд направился было к рубке Саймона, но капитан и сам услышал душераздирающий крик наблюдателя с марса[54]. Подняв воротник, «Шарп Боу» спешно добрался до крамбола, и всмотревшись вперёд не без удовольствия подтвердил:

            — Да, это Анхольт. Наблюдатель, что ещё видишь?

            — Ветряно, — перекрикивая шум закипающих волн, ответил тот, — если пойдём с севера потреплет.

            — А с юга, — подмигнул капитан Уотфорду, — не потреплет? Умник. Смотри внимательно...

            — Есть! Есть! — Оживился наблюдатель. — Тюлени!

            Капитан вздохнул:

            — Боцман, тебя учить не надо. Тащи гарпунёров, может, хоть парочку прихватим. Надоело соления жрать... Оу! — Вдруг переключил своё внимание капитан Саймон. — Мистер Свод! Мистер Свод! — Окликнул он появившегося на баке пассажира. — Не желаете поохотиться?

            Судя по тому, как его земляк заметно оживился, Френсис «Шарп Боу» понял, что Ричи подобное развлечение показалось весьма интересным.

            — Тюлени? — Поинтересовался Свод, едва только капитан спустился к нему от крамбола.

            — Они, — улыбаясь подтвердил Саймон, — невесть какое угощение, но и оно позволяет почувствовать вкус свежей пищи. К тому же тюлений жир, весьма полезная штука должен вам сказать...

            — Хм, — не без интереса всматривался в чернеющую полоску острова Свод, — а я никогда не охотился на тюленей.

            — Вы будете смеяться, друг мой, — примеряясь к ветру, подмигнул капитан, — но и я тоже. Просто у меня есть пара ребят, которым команда согласна дать пропустить и две вахты, лишь бы они вытащили на палубу хоть парочку этих жирных, но удивительно ловких тварей. В них невероятно сложно попасть...

            — Корабль, мистер Саймон, — вдруг, без тени какой бы то ни было радости выкрикнул наблюдатель.

            — Что? — Не желая верить в услышанное, переспросил капитан.

            — Корабль! Похоже, даны! Идут к нам...

            — Только этого не хватало, — прорычал «Шарп Боу» и выругавшись добавил, — как теперь не вспомнить, что в старину таскали корабли волоком, в обход подобных встреч.

            — Похоже, — отметив озабоченность капитана, пошутил Свод, — не только вы решили сегодня поохотиться?

            — Да уж, — горько ответил Саймон, — кто-то из местных тоже охотится на тюленей, но те, у кого лодки побольше, помня привычки их предков, продолжают почитать Сканду[55] и успешно охотятся на тех, кто охотится на тюленей. Аврал! Боцман, поднимай команду...!

            О, великая сила – людское любопытство. Оно брало верх даже над холодом. Как только стало понятно, что датский когг[56] болтается на волнах так, словно на нём никого нет, команда «Адэра», из предосторожности оставив при себе лёгкое вооружение, практически вся высыпала к бортам.

            Моряки прекрасно знали о хитростях некоторых местных капитанов, взбунтовавшихся против своего нынешнего короля из-за терпимости того к главенствующей роли Ганзы на Балтике. «Шалости» потомков викингов, продолжавших в меру своих сил контролировать Зундский пролив и торговлю в здешних водах порой дорого обходились и Восточной компании, и пребывающим ныне в меланхолии ливонцам. Шкодившие, а по сути, пиратствующие на Зунде датчане не упускали случая напомнить хозяевам только что ограбленных ими кораблей, что де они по-прежнему тешат себя надеждами на то, что захиревшая после Ганза – гулящая, безпутная девка, унаследовавшая всё имущество своего славного папаши Тевтонского ордена, никуда не денется и в конце концов отрежет им увесистый кусок от пирога Восточной Прибалтики.

            Что с ними случилось, с прежними данами? Прекрасные мореходы с древнейшими традициями вдруг сменили свой флот на германский манер и вместе с тем сами будто обмельчали. От былых Предков, для которых ночлег под крышей любого дома считался позором не осталось и следа. Только и теплилось в них прыти, что на «шалости», впрочем, шалили не только они. Не унимались в своём желании господствовать на Балтике и их соседи, считавшие эти холодные воды Шведским озером...

            — Что-то тут не так, — тихо произнёс за спиной капитана Уотфорд, — я вернул ребят на левый борт, пусть постоят по всем двадцати четырём дюймам. На всякий случай...

            — Хм, — улыбнулся, подмигивая «Шарп Боу» замерший в позе наблюдателя рядом с ним Свод, — видит бог, мистер Саймон, с вашим боцманом можно не боясь хоть в Пекло за маслом судна водить.

            — Знаю, — задумчиво ответил капитан, — за то его и ценю. Но оставим пока комплименты, господа. Что скажете, Ричи? С когга уже давно могли стрелять. Им впору и «кошки» начать бросать, а их пасудина по-прежнему болтается на волне, …как рыбий корм, что падает с гальюна...

            — Ха-га, — коротко рассмеялся Свод, соглашаясь с капитаном, — действительно, очень похоже. Однако же я неспроста начал говорить о Пекле. Даю вам слово, на корабле нет ни одной живой души.

            — Боже, правый, — перекрестился боцман, — что Вы такое говорите, мистер Свод? Кто же тогда вывел корабль в море? Ну не сорвало же его с якорей в самом деле?

            — Когг, — заметил капитан, пристально, как и его собеседники всматривающийся в медленно приближающееся к ним судно, — не так-то просто сорвать с якоря, на то он и «кругляк». Ричи, дружище, а других версий, без пугающей меня и Уотфорда чертовщины у Вас нет?

            — Это не версия, Френсис, — твёрдо заверил тот, — поверьте мне. Этот корабль мёртв.

            «Шарп Боу» оторвался от созерцания датского когга, косо глянул на Уотфорда, и после этого как-то неуверенно спросил:

            — И что же нам теперь делать, господа?

            — А шарахнуть по ним всем левым бортом! — Непривычный к тому, что их капитан с кем-то советуется, ответил вместо отмалчивающегося пассажира боцман.

            Но погружённый в глубокую задумчивость Саймон остался глух к совету Уотфорда. Глядя в глаза Ричи, капитан будто чувствовал пугающий, подземный дух образов, наполнявших его мысли. Для повидавшего многое на своём веку «Шарп Боу» было бы лучшим сцепиться сразу с двумя коггами, чем слышать хоть что-то о том, что живёт в подсознании всех моряков на свете в виде страшных историй и легенд. 

            — Кто знает, — заговорил, наконец, Свод, — может быть боцман и прав. Любому моряку лучше уж упокоиться на дне, чем болтаться мёртвым по морям, пока не расшибёшься о скалы.

Прибьёт где-то к берегу куски и щепки твоего корабля, а вместе с ними и смердящие трупы команды. Ни тебе почёта живых побратимов, ни светлой памяти скорбящей родни. Опознают посудину, сообщат родне и вскоре в памяти любящих жён и детей навсегда останутся только гниющие, разбухшие трупы. А так, если сейчас пальнуть, то память родни сохранит на долгие годы лишь принятое на всех берегах мира заупокойное выражение: «море ребят прибрало...»

            — Хитка[57]!!! — До срыва голоса вдруг вскрикнул тот, кто сопровождал в путешествии мистера Свода, тихий и спокойный литвин Казык. Он тут же подскочил к борту и указал рукой на датский когг, — две Хитки, пане! Тры! Ву-у-унь! А-а-а-а, мы патонем!

            В следующий же миг наблюдатель в «Вороньем гнезде» едва не кувыркнулся в воду. Всем показалось, что вдруг затих или потеплел пронизывающий до костей, восточный ветер. Команда «Адэра», включая закупщиков и их спутников, мистера Свода и бледного как мел Казика, буквально прожигала глазами медленно надвигающийся на них датский когг. Повиснув самым безстыдным образом на спутанных канатах над княвдигедом[58], на них смотрела та, имя которой в благоговейном страхе произносили шёпотом их деды и прадеды.

Казик был прав. Она была не одна! Вторая вертелась в воде у передней части киля, играя у него, как молодая белуха, хваталась за балку руками, пялилась на приближающуюся каракку и, как казалось многим, даже скалилась, чуя близкую наживу. Третья же плыла рядом с правым бортом когга, держась наверху волны, и исподлобья зыркая на надвигающуюся жертву.

            — Кха-а-питан, — не то сказал, не то икнул Уотфорд, — говорят, кто увидел русалку, в тот же год умрёт. Тут их целых три...

            — Может и больше, — ответил вместо капитана мистер Свод, которого, судя по его поведению происходящее лишь забавляло.

            — Ремси, — будто во сне произнёс, наконец, и капитан, всё ещё не смеющий оторвать взгляд от завораживающего зрелища, — что там год? Давайте доживём хотя бы до завтра.

            — Тогда, — выныривая из лап оцепенения, вдруг оживился боцман, — надо пальнуть. Непременно надо пальнуть, сэр. Да вот только, — тут же задумался он, — не перекинутся ли тогда эти девки на нас...?

 

            ГЛАВА 2

            Вдруг фараонка, что только что каталась на волне у датского когга, словно услышав что-то, насторожилась и нырнула вглубь. За ней тут же отправилась другая. Последней беззвучно, будто капля с листа, скользнула с княвдигеда в воду самая наглая водяниха.

            — Ушли что ли? А, к-капитан? — Обезпокоился Ремси Уотфорд. 

            — Похоже на то, — ответил «Шарп Боу», — скажи рулевому, чтобы обошёл когг слева. Стой, боцман, на манёвре оставь пока «Адэр» к датчанину правым бортом. Возможно мистер Свод и прав, лучше ребят схоронить. Они хоть и даны, а всё же моряки.

            Английская каракка, слушаясь руля, вдавила левым бортом волну и стала обходить корабль-призрак стороной. Команда с горечью всматривалась в медленно дрейфующее мимо них судно. Обвисшие канаты, спущенные, драные паруса и ни единого, хотя бы мёртвого человечка на палубе. Хлопала на баке дверь, рискуя вот-вот сорваться с петель, да катались вдоль борта две пустые бочки. Вот и всё, что происходило на безжизненном, уходящем в никуда когге.  

            — Матерь божья! — Вдруг леденя душу, вскрикнул кто-то и команда дружно отпрянула от правого борта. На лицах матросов отразился ужас. — Капитан! Водяные женщины у нас под килем! Чёртово порождение, теперь жди беды...! — Разрозненно загомонили моряки. — Эти твари, наверное, пришли за кем-то... А что, если сразу за всеми нами...?

            Но вот повторно колыхнуло и отбросило теперь уже и с носовой части шалеющую от происходившего команду. Ловко, словно горная ящерица, взобравшись по килевой балке и носовым канатам на самый верх княвдигеда, устроилась возле схода на гальюн та самая, наглая лобаста, что недавно качалась на снастях мёртвого когга. Она медленным жестом отбросила назад свои тёмные, больше схожие с конопляной паклей волосы и явила себя во всей «красе». Бледное, плоское лицо, на котором едва заметно прорисовывались тонкие, словно прорезанные ножом губы. На месте, где у обычного человека располагается нос, у разлёгшейся на досках навки лишь чернели две крохотные дырочки. Никаких бровей. Плоский лоб, огромные, какие-то осьминожьи глаза и синевато-бледная кожа.

            Что там себе эти художники и писаки измышляют? Что в ней может быть красивого, или какая имеется схожесть с женщиной? Клиновидная, будто куриная, грудь и никакого намёка на соблазнительные, такие желанные в морском походе перси. А её рыбий, как у трески хвост? Смешно, право! Что ж за желания она может пробудить в моряке? Разве что ударить по башке, да выпустив потроха, зажарить, отдав на угощение команде. Это ж как надо изголодаться, чтобы захотеть такую под себя подмять?

            Вскоре страх, связанный с первыми мгновениями созерцания неизведанного стал проходить. Моряки смелели. Сделав несколько шагов вперёд, они выстроились на палубе полумесяцем. Некоторые даже начали осторожно, а чуть погодя и совсем уж обыденно подначивать гостью нехитрыми мужскими шуточками. Ещё бы, она ведь сидела на досках возле гальюна. Но, оставшаяся безучастной к этому дева-рыба вдруг кокетливо изогнулась и скрутилась в жгут, как выброшенный на берег вьюн. Тонко, по-дельфиньи взвизгнув, она развернулась, представ на глазах изумлённой команды уже совсем в ином облике.

            Разом смолкли все похабные шуточки, что звучали над верхней палубой. Перед моряками, на всё тех же досках корабельного гальюна, скромно поджав под себя ноги сидела темноволосая красавица в белом, без пояса одеянии. Откуда-то в её руках возник редкозубый, костяной гребень. Снова отбросив назад волосы, она принялась их расчёсывать и уж в этот раз в глазах моряков стал просыпаться даже не интерес, а самый настоящий огонь.

            «Шарп Боу» и Свод переглянулись. Всё это походило на всеобщий бред, на какой-то сон, на что угодно! Расскажи подобное в портовой таверне и тебе не поздоровится. Но и не верить в это? Как? За этим наблюдала вся команда! Однако, стоит заметить, что всё это было только начало представления. Через пару мгновений после чудесного превращения странной рыбины в девушку, также поднявшись по носовому килю, из-под балок княвдигеда вышли и сели рядом с подружкой ещё две красавицы! Эти были посветлее волосом и, судя по всему моложе первой. Встретившая их появление приветливой улыбкой подруга подвинулась и, не открывая рта, произнесла:

            — И у этих бродяг конопляные канаты...

            Команда в испуге задержала дыхание. Все, как один, слышали голос русалки, но точно так же, все до единого моряки видели, что она не размыкала своих божественных уст! Вновь прибывшие девицы молчали. Устроившись возле темноволосой, они тоже достали гребни и принялись чесать себе волосы. Выглядело это так, словно на берегу чудесной бухты возле тёплого залива сидели три крестьянки, и не было вокруг даже намёка на ледяной ветер, то и дело плюющий в лицо хлопьями мокрого снега.

            — Что ж, — глядя поверх голов оцепеневших мужчин, с грустью продолжила темноволосая, — тогда, пожалуй, отпустим из плена наших сестриц...

            — Отпустим, — в один голос согласились её подружки, и с дрейфующего невдалеке когга что-то смачно плюхнулось в воду.              

            — Глядите! — вскрикнул рулевой. — Канаты!

            Многое повидавший в этой жизни Свод почувствовал, как стали холодеть от страха его пальцы. Будто испугавшийся грозы щенок жался к нему сбоку Казик и также, как и матросы показывал на заколдованный, а сейчас в этом не было никаких сомнений, датский когг, мачты и корпус которого стремительно освобождались от конопляных канатов и верёвок[59]. Падая на палубу или сразу за борт, те извивались, словно змеи, сбивались в клубки и, превращаясь в русалок, плюхались в воду, исчезая в кипящей, тёмной пучине. В это невозможно было поверить, поэтому Ричи, также, как и ещё некоторые моряки, решил глянуть за борт. Привычно схватившись за верёвки штормтрапа, он вдруг почувствовал, как эта часть корабельного такелажа ожила и, скользнув вниз, обвила его ногу. К ней тут же присоединилась другая верёвка. Совместными усилиями они в один рывок накрепко притянули ноги Свода к мачтовой «утке[60]».

            Вся каракка капитана Саймона заскрипела. Это пришли в заметное движение её многочисленные канаты. На побледневшего Френсиса страшно было смотреть. Он вдруг понял, что именно сейчас его славному кораблю приходит конец. Не в страшной битве с пиратами, ни в безумный шторм, а вот так странно и позорно, будто от внезапной лихорадки. «Боже мой, — безсильно и беззвучно, дабы не выдать окружающим свой страх, выл про себя безутешный капитан, — стоит только моим, ...уползающим в море канатам ещё немного ослабить бизань-мачту, и она, не в силах бороться с таким ветром и качкой, рухнет прямо на палубу, круша всё на своём пути. А уж за ней...»  

            Однако, что-то случилось в этот миг. Мирно расчёсывающие волосы барышни, что своим рыбьим велением решили загубить ни в чём не повинного датчанина, а теперь ещё и «Адэр», вдруг переглянулись и поднялись. Вместе с этим перестали расползаться, расплетаться и ослаблять мачты ожившие корабельные снасти.

            — Здесь навь, — ласково зазвучал в головах моряков, голос темноволосой шутовки, — слышите, сестрицы? Отпустите немного ту пустую посудину, пусть волочится за нами, а мы, — весело подмигнула красавица, — пока прокатимся на этой. Выйди сюда, брат наш! — Позвала она неведомо кого, и близкие к безумству, только что готовые прыгать за борт матросы, дрогнув, стали медленно расступаться. На месте остался лишь обмотанный по самую шею верёвками, накрепко прикрученный к бизань-мачте Свод. Он тряс головой, силясь освободиться из колдовского плена, но не было никакой надежды на то, что кто-то бросится его выручать. Ещё в самом начале действия неведомых чар, видя, как цепко схватили пана Рычы и оплетают змеевидные, живые верёвки, несчастный Казик от страха чуть не обмочил штаны и, позабыв о своей клятвенной верности, отпрянул от него, спрятавшись за капитана.

            Команда медленно растеклась по бортам, пропуская к главной мачте длинноволосых девиц, движущихся к попавшему в затруднительное положение пассажиру. Ни у кого, включая капитана, боцмана, агентов и их спутников не оставалось никакого сомнения в том, что все они проживают свои последние мгновения здесь, в этом мире. Стоит ли и говорить, что любой из них также прекрасно понимал, что нужно ценить каждую крупицу этого оставшегося времени. «И пусть даже, — молились про себя некоторые из моряков, — сейчас в голову морским берегиням придёт желание защекотать до смерти путевого знакомца «Шарп Боу», этого симпатягу мистера Свода, пусть! И чихать на малодушие! Коль уж до того дойдёт, то пускай щекочут его как можно дольше...»

            — Как ты попал сюда, брат наш? — По заведённой у навок привычке, снова не открывая рта, спросила у мистера Свода темноволосая. — Терпишь ли ты какую-либо нужду? Чем мы можем тебе помочь?

            Трудно было описать ту степень негодования, которую вызывали у Ричи эти отдающие церковным ладаном, полные одухотворённости речи! «Терплю ли я нужду?! — полыхали огнём ярости в голове Ласт Пранка слова русалки, — да как же не терпеть, ...красавица?»

            — О! — Продолжала морская берегиня, да ты ещё полон страстей, брат наш. Твоя душа пока не успела остыть от Силы обжигающего огня Жизни. Видно ты лишь недавно стал на черту, не привык. Скоро ты успокоишься...

            — Ты один из нас, — продолжила таким же ангельским голоском теперь уже одна из светловолосых, — и у нас с сёстрами одна часть существует в мире Нави, а другая в мире Яви. Очень скоро и ты станешь чувствовать всё вокруг, как и мы...

            — Верь нам, — продолжила третья водяниха, — это также, как если бы в дупле у диких пчёл появилась бы трещина. Сначала в неё просачивается лишь капля мёда, а потом внутрь ствола его протекает всё больше и больше, и вскоре пчёлы покидают это дупло. Им больше не интересно жить там, ведь они попусту теряют мёд. Мы с сёстрами давно улетели из нашего дупла, — грустно улыбнулась русалка, — придёт время и тебе станет безынтересно то, что касается жизни людей и огня их Силы. Идём с нами...

            — Ты, — подхватила слова сестры темноволосая, — сможешь также, как и мы нырять на самое дно океана, доплывать к самому центру Земли...

            — Увидишь чудеса, — вторила ей одна из светловолосых, — о которых не смел и мечтать в своей земной жизни. В царствах и королевствах подземного и подводного мира полно места и всегда соблюдается согласие...

            — У нас нет никаких войн, — заверяла другая, — глупые страсти о богатствах и власти присущи лишь людям. В гонке за ними нет смысла. Не трать свой мёд понапрасну. Тебе ли не знать ценность человеческой жизни и Силу человеческой смерти? Ведь ты впитал её в полной мере, брат наш...

            — Брат? — К изумлению стоящих рядом моряков, также не размыкая уст, ответил мистер Свод и команда его услышала. — Отчего же вы тогда держите меня связанным?

            — Это из-за твоей памяти огня Жизни, — призналась темноволосая. — Оставшаяся в тебе память жизненной страсти не дала бы тебе выслушать нас до конца. Она и сейчас не даёт тебе покоя. Ты ведь порываешься убить нас?

            — Был грешок, — не стал спорить Ричи. — Просто мне стало жаль этих ребят. С чего вдруг их жизни перестали что-то стоить?

            — Не обманывай себя, — едва заметно улыбнулась темноволосая, — и, тем более, нас. Прислушайся к своему сердцу, загляни в себя поглубже. Тебе дороги не эти люди, а лишь живая память о других, таких же. О тех, с которыми ты долгое время делил искры и пламя своей жизни, ведь так?

            — Нет! — Дёрнулся Свод. — Любая жизнь человека ценна...

            — Уймись, брат наш, — мысленно, словно железным обручем сковала болью голову Ричи темноволосая. Свод сморщился и теперь окончательно понял, что играть с этими дамами земными хитростями не получится. — Жизнь человека? — Переспросила морская берегиня. — Мы не раз с сёстрами видели, как, и во что ты ставишь человеческую жизнь. Трудно даже счесть, сколько же ты их оборвал? Сотни. И чем, скажи мне на милость, жизни тех, чью суровую нить обрывал ты, хуже тех, с кем ты плечом к плечу творил своё грязное ремесло страсти? Что жизнь купца, которого ты зарубил и отправил на дно, что жизнь твоего побратима, который резал и насиловал его супругу, что жизнь любого из тех, что стоят вокруг нас и мысленно готовят себя к погибели. Всё это, брат наш, равнозначные человеческие жизни.

            Похоже ты ещё не окончательно понял, что в основе твоей сути обитает уже не в полной мере живой человек. Однако, хочешь ты этого или нет, а твой мёд уже давно льётся в дупло. Ты не мог этого не чувствовать.

            Вспомни первые дни своего нечистого промысла, там, в тёплых водах. Ведь каждый удар твоего оружия заставлял тогда кипеть в твоём сердце горячую, молодую кровь. А верни недавние воспоминания? Ты обрывал человеческие жизни так, словно срубал былинки вдоль дороги и твоё сердце оставалось холодным и молчало. Оно лишь вздыхало порой, словно медведь ворочающийся в берлоге. Мой тебе совет, смири свою память страсти, брат наш. Мёд уже почти вытек, скоро улетят и пчёлы.

            Свод встряхнул головой:

            — Но я жив, слышите? Жив! Я чувствую, как снег, попадая на моё лицо, тает. Я дышу...

            — И мы дышим, — не сдавалась берегиня, — если захотим. Мы и любить можем, сильно, самозабвенно, опять же, если захотим. Но это лишь забава, что заставляет просыпаться нашу память о страсти, об обитавшей ранее и во всех нас Силе огня Жизни. Она только будит память, брат наш, но не возвращает нас целиком в мир Яви. Вдумайся, это ведь так интересно быть и тех мирах, и в этом, а ещё неведомо где, и всё это одновременно.

            К слову, заметь, если бы мы не могли этого делать, ваши корабли не плыли бы сейчас друг за другом. Здесь пока ещё трепещут на ветру паруса, а там уже ничего не осталось ни то что от ветрил, даже обрывка верёвки и, тем не менее, корабли идут друг за другом, как связанные.

А вот ещё: люди, что целиком обосновались в мире Яви не могли видеть острого куска скалы, что прошёл только-только всего в полста дюймах от вашего днища. Не веришь? Смотри! — темноволосая указала на болтающийся позади «Адэра» датский когг, — мы намеренно придержали его подле вас, чтобы показать...

            «Кругляк» вдруг вздыбился и, выпустив воздух с правого борта, завалился набок, выставив на всеобщее обозрение свой заросший ракушками киль.

            — Каково? Мы оставим людям эту метку на подводной скале, — продолжила водяниха. — Пусть видят, пусть боятся мёртвого корабля и обходят стороной губительный камень. Заметь, мы это сделали не из какой-то любви к людям, и не из памяти к былой, познанной нами страсти или Силе жизни. Просто мы так пожелали. Так и ты. Признай, наконец, что ты наш брат, или, если тебе не нравится быть братом, добрый сосед. Осознай себя навью и тогда сможешь не из памяти жизненной страсти, а просто из уважения к окружающим помочь этим людям. Зачем-то же ты забрался к ним на борт...

            — Вы хотите это знать? — насторожился Ричи.

            — Нет, нам это не нужно, — хитро сощурила глаза та, кого бедняга Казик назвал Хиткой, — достаточно и того, что тебе в этом есть свой интерес. А нам здесь, — вдруг разоткровенничалась темноволосая, — просто хотелось немного побаловаться. Увидели сестёр на той посудине, услышали то, как нелегко им смотреть на людской промысел, и на грязь, что творилась там и лилась ручьём с кровью и страданиями во все миры. Вняв им, мы решили проучить рассвирепевших нелюдей и отпустить на волю своих конопляных сестёр.

            Только мы наигрались вдоволь, как появились вы. И хоть промысел вашего корабля не смердит серой в мирах, однако и здешних наших сестриц стало жаль. Вот мы и с вами решили пошутить, ведь зовут же нас среди людей шутовками, правда? О! Если бы не ты, брат наш, отпустили бы мы в море всех наших сестриц до единой, оставив твоего капитана с командой болтаться у этого острова на голой деревяшке. Так что, выходит, что тебе и не было надобности хитрить, хоть ты и пытался. Ты их и без того спасёшь. Слышите, люди?

            Дождавшись, когда внявшие её словам моряки, переглядываясь, начнут согласно кивать, водяниха подошла к Своду ближе:

            — Ну что? — всматривалась она ему в лицо, — я гляжу поостыл ты немного, братец? Услышал, что сказано тебе было? То-то же, знай от этих времён, что ты уже не совсем человек, ты нам брат.

            — Брат, — погасшим голосом повторил Свод, — что же тогда держите меня?

            — А это не мы, — улыбнулась одними глазами шутиха, — это веселятся другие сёстры твои. Попроси их, и они отпустят.

            — Пустите меня, — произнёс Ричи слух, но путы, сковывающие его ничуть не ослабли.

            — Не так, — поспешила на помощь берегиня, — так, как с нами говоришь, разумом их проси, и назови сестрицами. Они и мы, все одного, безкрайнего конопляного поля дети. Ну же...

            Свод тяжко вздохнул. Деваться ему было некуда:

            — Пустите меня, — попросил он про себя, — пустите сестрицы милые.

            И тотчас же рухнули к ногам его неподъёмные путы и, вместе с тем, улёгся в сердце былой огонь ярости. Вместо него пришло какое-то странное умиротворение и покой. Мысли, что совсем ещё недавно шумно играли в его голове в чехарду, перестали толкаться, однако стоит признать, что меньше их всё равно не стало:

            — Вы, — замялся Свод, — заберёте меня?

            — Нет, — просто ответила берегиня, — зачем? У тебя какие-то свои дела, свой путь. Мы видели, как ты ярился, а потому решили рассказать тебе что да как. Можешь внять нашим словам, можешь уйти с нами, если тебе не очень-то надобен этот путь, а можешь и продолжать его с этими людьми. Коли ты останешься здесь, мы уйдём и не станем вредить тебе, брат наш. А и ежели пойдёшь с нами, не пожалеешь. Не многим мужичинам довелось познать истинную Силу Мага. Так что же? С нами?

            — Нет, — улыбнулся Ричи, — пока нет, красавицы. Да вот только...

            — Что не так? — Округлила глаза берегиня.

            — Я боюсь, — признался Свод, — не сбегут ли вслед за вами наши канаты? Как плыть-то тогда?

            — Хм, и это тоже твои заботы, братец, — отмахнулась шутиха, и её неразмыкающиеся уста впервые в полной мере расплылись в улыбке.

            — Как это? — Дёрнулся Ласт Пранк. — Как мои?

            — А скажи им: «Вернитесь, сестрицы на место, да служите кораблю сему до скончания его долгого века» и тогда, можешь мне поверить, без надобности ни один канат, ни одну верёвку или шнур на этой посудине, даже саблей или топором перерубить невозможно будет. А ещё, любой крепёж в один узел станет сильнее во сто крат. Будут сестрицы следить да помогать до того времени, пока не станут здесь промышлять негожим. Ну? Чего молчишь?

            Свод повёл затёкшими от связки плечами, набрал в грудь воздуху и медленно, словно примирив в себе оба мира, сказал и разумом и вслух: «Вернитесь, сестрицы на место, да служите кораблю сему до скончания его долгого века».

            И в тот же миг все разрушившиеся или ослабшие крепежи, канаты, верёвки стали собираться, скручиваться и возвращаться на место. Заскрипели корабельные снасти, закапала сверху вода, поскольку много чего из такелажа успело упасть в море и теперь вынуждено было вернуться обратно.

            — Всё, — разомкнула уста и темноволосая, — мы возвращаем вам корабль. Держи его, рулевой! — Бросила она через плечо и вдруг все три девицы, словно большие белые птицы вспорхнули на фальшборт, и не страшась высоты, сиганули в шумящую, пенистую пучину. «Адэр» тут же облегчённо застонал, заваливаясь направо. На квартердеке возникла сутолока. «Заберите его! — Кричали матросы. — ...как камни! Не расцепить! Лихорадит его беднягу...»

            «Шарп Боу» бросился в самую гущу, боясь, что чьи-то нервы не смогли совладать с пережитым, однако вышло другое. Рулевой каракки, что как и вся команда всё видел и слышал, был единственным, кто всё это время оставался на вахте и, вцепившись в балку колдерштока пытался править заколдованным кораблём. Долг есть долг, однако вышло так, что теперь его скованные страхом пальцы с трудом и осторожно разжимали трое. Видя, как русалки покинули палубу «Адэра», окончательно выбившийся из сил рулевой попросту лишился чувств, но руки старого моряка всё ещё держали колдершток.

            Это событие встряхнуло команду. Зазвенел отдавая распоряжения голос капитана, проснулся свисток боцмана и лишь один человек стоял у борта, с грустью вглядываясь в покатые горбы вскипающих волн. Это был мистер Свод.

            Остров Анхольт оставался позади, и сменщик рулевого заворачивал влево, нацеливая нос каракки в сторону Северной Ютландии. Ветер теперь дул ровно, мощно и никто не взялся бы сказать, сам ли он вдруг переменил свой порывистый нрав или и в этом случае не обошлось без морских сестриц, и загадочного пассажира – мистера Свода.

            Вскоре всё на корабле вошло в привычный ритм и пробирающий до костей холод загнал свободную часть команды на нижние палубы. Ушли и Саймон с Уотфордом, которым, как и матросам тоже хотелось поскорее согреться и, разумеется, ещё и поговорить. У фальшборта, на котором ещё поблёскивали обронённые шутовками монетки рыбьей чешуи, остался лишь Ласт Пранк, да отирающийся в пяти шагах от него, чувствовавший свою вину Казик.

            Он долго и тщетно старался попасться в поле зрения задумавшегося пана, кашлял, делая вид, что чем-то крайне озабочен, проходил у Ричи за спиной, затем останавливался в нескольких шагах и снова понуро стоял, с горечью понимая, что ещё немного и его тщедушное тело покинет последнее тепло. Спасительная идея явилась к нему внезапно:

            — Пан Рычы, — старательно добавляя в свой голос мягкой заботливости, — заговорил, наконец, слуга. — Можа, э-э, можэт прыкрыцца Вам чаго прынесці? Холад які, вар'яцкі! Захварээце шчэ. Неможна так з сабою. Чаго тут стаяць, а? Пане Свод.

            Ричи отвёл взгляд от моря, устало улыбнулся и ответил:

            — А где биль ты, негадняй столко? Менья путала веровка, я шуть не обмер. Пана Суода ундины хатель забрат в морэ, а ты, халэра, сматрэл, не спасал менья?

            — Дзе ж, — потупившись, опустил взгляд Казик, — спасеш ад іх. То ж чароўныя вяроўкі, пан! Мабыць і поўзаюць, і жаляць як сапраўдныя гады.

            — Гаварыль руски, — настоятельно попросил Ласт Пранк, — ти знов кажашь бьеляруски.

            — Ты і сам, пан, кажашь па-беларуску.

            — Эта всо ис тебья, — вознегодовал Свод. — Ты мне так наушиль слова гаварит. Ты трус и злабый, халэра Казик. Ни вайуйет, так навуши гаварыт добра руски! У мая адна галава! Как мня у неё талкать столко рускии белруски слова? Это же цяжка!

            — Так пан, — не имея желания спорить, с готовностью согласился Шыски, — цяжка, а яшчэ ж да таго яна, Ваша галава, видаць, змерзла, а так ёй яшчэ больш цяжка разумець рускія і беларускія словы. А калі Вы захварээце, то зусім нічога разумець не будзеце. Вы ж змерзлі, пане? Вой жа ты божачка мой, як Вы змерзлі! Яно ж відаць...

            Свод смерил слугу понимающим взглядом и, наконец, отошёл от фальшборта:

            — Пойдзем, — потрепал он развивающиеся на ветру кудри Шыского и тихо рассмеялся, — я зразумел, ты сам змерзал, забака...

            — Не заві мяне сабакам, пан, — направляя свои стопы, которые он, к слову сказать, уже перестал чувствовать к палубному трапу, слабо запротестовал Казик, — навучыцеся Вы ужо сварыцца як трэба. Што Вы ўсё сабака ды сабака?

            — Сварыцца? — Не понял Ласт Пранк.

            — Ну, — уточнил Шыски, — ругацца.

            — Пан Война гаварыл, — отправляясь за слугой, возразил Свод, — шьто мни не нада слушать тьебя, как ругальса. Так слова гаварыт не можьна, ето плохо. Аднак, сябра мой, я марак. Я і Война гаварыль, я - марак, а всье марак ругальса. Ты наушишь мне хорошо ругальса?

            — Эх, — вздохнул Казик, — хоць, пане, я і не марак, а навучу. Я, калі што, шчэ й любога марака сварыцца магу навучыць...  

            Вечер начинал оттемнять и без того серое, низкое небо. Многострадальный «Адэр» Френсиса Саймона подходил к сказочным воротам датского Лим-фьорда. 

               

            ГЛАВА 3

            — Ах оставьте Вы это, Томас. Слышите, оставьте! Я бросаю Йоркшир, еду сюда, думая, что на самом деле здесь происходит что-то из ряда вон выходящее, а Вы мне всё толкуете об этих золотых дощечках. Вы же разумный человек. Один из немногих, что ещё не сошли с ума в этой невежественной гонке за титулами и богатством. Я не перестану повторять. То, что в наше время остались среди людей такие столпы порядочности, как Вы и Эразм, есть наше всеобщее спасение и достояние. Мне страшно подумать, что будет твориться вокруг, если в управлении страной, миром, не останется подобных вам, тех, на кого могло бы опереться катящееся в ад человечество.

            Роль же таких людей, как я, всячески, своими молитвами и, что немаловажно, действиями стараться сохранить это спасительное влияние человеческого разума в стремительно тупеющем мире. Кстати, хочу Вам сообщить, мистер Мор, что я и мои друзья именно по этой причине сделали всё, чтобы в ближайшее время Вы стали действительным членом Тайного Совета. Мало кто сомневается, что теперь, после того, как Ваш здравый ум помог умирить разбушевавшийся Лондон, ни у кого не останется сомнений в том, что кандидатура Томаса Мора, это то, что даст зашедшему в тупик Совету глоток свежего воздуха. — Фишер предостерегающе поднял вверх руку. — Не торопитесь, мой друг, сейчас что-то говорить, дайте мне закончить.

            Итак, я прекрасно понимаю, что не нужно питать никаких иллюзий по поводу того, что ввязавшись в эту серьёзную игру, мы сможем многое в ней изменить. Более того, поверье, если Вас примут в Тайный Совет, то сложив Ваших врагов, личных врагов Томаса Мора, и моих, скромного рочерского епископа Джона Фишера, мы получим четверть знати всей Англии. Что и говорить, сейчас для нас с вами наступил очень важный промежуток времени, а потому, едва только прочтя в письме, что Вам нужна моя помощь, я тут же приехал. А Вы, мистер Мор? — С нескрываемым сожалением спросил Фишер и тут же продолжил. — Какие-то дощечки... 

            А слышали ли Вы, как консервативные по своей природе Шотландцы, подцепив от германцев «оспу» безумных идей о якобы необходимых церковных реформах, сейчас и вовсе впадают в совершенный, болезненный бред? Обильно взрастая от щедрот тамплиерских денег, в Эдинбурге, истинную христову веру, за которую, должен Вам напомнить, рыцари их Ордена пролили немало крови, подменяют некими обществами вольных каменщиков или строителей! Эдакий религиозный мистицизм, густо замешанный на смерти, тайнах, деньгах и, казалось бы, посыл, не имеющий ничего общего с христианством, но! Только представьте себе, их посвящения, по сути живой сатанизм, а их клятвы и все действа, напротив, начинаются с обязательной присяги на Библии!

            Вы же помните, как пять лет назад я был избран одним из английских представителей на Пятый Латеранский собор[61]? Так вот наш отъезд в Рим тогда был сначала перенесён, а затем и вовсе отменён. Это теперь я понимаю, что это произошло из-за программы, которую мы хотели выставить на утверждение. Тогда же мы просто были вне себя от возмущения и непонимания происходящего. Нам говорят, что Церкви нужны реформы, а как только кем-то был создан их чёткий план, собор отменили и провели без участия тех, кто способен был начать эти реформы. Каково?

            Напрашивается вывод, что: либо кому-то нужно готовить почву для реформ какого-то другого плана, либо все эти заявления о желании меняться и менять сложившийся, скажем прямо, старый и нелицеприятный уклад Церкви просто пустые разговоры и на самом деле никто ничего менять не хочет. Чтобы там обо мне не говорили, Томас, но то, что и я работал над их планом, свидетельствует о том, что я не против них, реформ. Я же не фанатик и прекрасно понимаю, что без этого в наше сумасшедшее время никак не удержать людей в лоне Церкви, но! Тот самый памятный собор вместо серьёзных решений, ограничился лишь принятием каких-то пространных деклараций. Это страшно сознавать, мой друг, однако этот и другие факты говорят о том, что возникающие то тут, то там злокачественные формирования строителей-каменщиков протянули свои щупальца даже в самое сердце христовой Церкви. А о том, что за ритуалы стоят в основе их деятельности, я уже Вам говорил.

            К слову сказать, мы обменивались письмами с помощниками Папы. К счастью есть ещё люди по-прежнему чтящие коренные устои учения Христа. Нечто подобное, вернее почти тоже самое уже кто-то наблюдал в 1215 году в Магдебурге. Солидный срок, не правда ли? Выходит, что этот непогашенный в Германии костёр сатанизма тлел, тлел и вот вам результат – через триста лет множественные союзы каменщиков скреплены своими тайнами крепче, чем любая религия своими божественными заповедями. Их братства, Томас, по сути не знают границ и времени. Не думаю, что какие-то люди способны здравствовать и жить целыми столетиями, но вот их идеи! Должен сказать, они требуют к себе внимания. Механика их отношений, прелюбопытна, уверяю Вас.

            Являясь по сути отступниками от веры и Церкви, эти «строители» твёрдо стали на путь беззаветного служения друг другу и своему братству! Не потому, что так заповедовал господь или его противник Сатана, нет! Здесь кроется нечто иное, более сильное, чем банальное религиозное верование, вошедшее ныне в привычку большинства людей. Скажите, Вы можете себе представить такие межличностные отношения, которые были бы сильнее религии?

            — Любовь? — Вяло возразил Мор, великодушно решивший дать выговориться своему другу и соратнику. Бедняга Фишер в своей повседневной жизни был окружён людьми, в присутствии которых если и можно было открывать рот, то только для произнесения молитв или во время обеда.

            — Хм, — хитро улыбнулся епископ и заметно оживился, — как же я соскучился по подобным разговорам, Томас. Спасайте меня, без Вас мои мозги зарастают мхом. Итак, — задумался Фишер, — Вы говорите любовь? Нет. Это не годится. С хорошо известной Вам, мистер Мор, точки зрения Церкви, истинная любовь может быть только к Богу! Если Вы любите свою жену или детей больше Йего[62], сие есть грех. Да и навряд ли можно допустить мысль о том, что эти «каменщики» любят друг друга так, как должно любить только супругу или ребёнка.

Вот интересно, что же ещё может так намертво связывать чужих друг другу людей? Лично я этого не могу понять. А ещё просто ума не приложу, зачем искать кому-то иного бога, ведь наша Церковь безмерно добра даже к оступившимся. Все они, пройдя покаяние, будут прощены, аки и Пётр был прощён за своё предательство. А что же мы видим в ложах «строителей»? Там ничего подобного нет, Томас. Каменщики своих не предают! Ни под каким видом. Заметьте, не господа, не даже свою мало понятную религию, а всего лишь данную друг другу клятву! По сути простой договор между собой. А ведь с точки зрения религии, это чудовищно.

            Вы представляете себе, мистер Мор, сколько в связи с этим нам с Вами предстоит работы? Хочешь, не хочешь, а нужно признать, что Церковь безсовестно проспала очередное вторжение Антихриста. За каждодневными бытовыми поборами местных священнослужителей, взимаемых за рождение, венчание, отпевание мы преступно просмотрели главное! В мир пробрался Сатана, и все эти «каменщики» и «строители» его солдаты. И в этот, без преувеличения определяющий момент истории о чём печётесь Вы? «Золотые дощечки», «золотые дощечки». А ведь вполне может статься, что, начитавшись того, что отображено на этих дощечках, слуги дьявола и делают то, что не даёт мне спать, мистер Томас. Чему Вы улыбаетесь? Разве иначе? Ну не начертаны же на них заповеди Моисея?               

            — О, — вздохнул Мор, — мой дорогой друг, Вы совсем не меняетесь. Святая наивность. Должен Вам признаться, что посланники этих «каменщиков», Джон, уже давно не дают нам с Эразмом проходу, впрочем, и не только нам. Надо заметить, что их живо интересуют все известные люди. Наверное, только велением Небес мы пока как-то умудряемся отвильнуть от их плотной и липкой, как смола опеки. Если немного приправить эту ситуацию юмором, то можно предположить, что скорее всего это происходит из-за того, что в их классификации, созданной мной на основе собственных умозаключений, мы с Эразмом находимся в третьей группе.

            — Вот как? — Удивился епископ. Томас, я ничего об этом не знаю, но уверен, что вас явно недооценивают. А можно полюбопытствовать, что это за группы?

            — Ничего серьёзного, — рассмеялся Мор, — я же говорю, это так, в виде шутки.

            — И всё же...

            — Я пришёл к мнению, Джон, что они разделяют людей на четыре части: первая, это их враги; вторая, их братья; к третьей принадлежат те, кто пока не относится к первым двум.

            — А четвёртая?

            — У-ух! — Отмахнулся Мор. — Эти в понимании «каменщиков» просто ничего не значащий мусор. Вообще мы с мистером Гертсеном сошлись на том, что каждый член из их многочисленных лож, мнит весь род людской огромным пчелиным роем. Себе же они отводят скромную роль пчеловодов. Равно, как пасеки делят между собой поля и леса, так и они разделили всё вокруг на участки и даже отдельные ульи. И, поверьте мне на слово, за каждой сотой, ульем и пасекой есть теперь отдельный надсмотрщик, пристально следящий за порядком в своём хозяйстве.

            Вы были правы, говоря, что это чудовищно. Нас-то с вами не спросили, желаем мы этого или нет? Хотите принимать активное участие в жизни их системы? Получите тот самый секретный договор, о котором Вы, мой друг, недавно говорили и, для начала, одну ячейку соты. Потом, если будете полезны и выработаете хозяевам этой соты достаточно мёду, Вам дадут другую соту, улей, а затем и пасеку. Вот и выходит, дорогой мистер Фишер, что все мы, я имею ввиду тех, кто занимается каким бы то ни было делом, хотим мы этого или нет, а так или иначе таскаем для них «мёд».

И что ещё не маловажно, они не особенно интересуются ходом дел в собственном хозяйстве. Им важен только мёд. Ежели даже случится страшное и вдруг передохнут все пчёлы в отданном им в пользование улье, никто из них не станет за это отвечать или печалиться. Виноватым в гибели пчелиной семьи будет признан сам худой и никчёмный рой, а нерадивому пчеляру на основании одной из статей тайного договора тут же дадут другой улей. Вот такие, дружище Джон, там порядки. Так что «чудовищно» это не то слово. Вспомните, Вы же сами присутствовали на заседаниях суда по заговору общества «Жёлтые стежки»?

            — Что Вы, Томас, — возразил подавленный услышанным епископ, — это заговор против короля совсем другое дело...

            — Отнюдь, — продолжал Мор, — я работал на этих заседаниях и доподлинно знаю всю картину. Естественно, для общественности было сформировано обманчивое мнение о неком местечковом заговоре, но на самом-то деле, можете в этом не сомневаться, из улья просто выбросили заразную соту, решившую вдруг укомплектовать всю пасеку только своими, отборными матками. Видя, как происходит эта локализованная рамками скрытых договорённостей возня, я особо в неё не встревал, думая о том, де, пусть жалят друг друга. Однако я рано радовался. Сразу после процесса меня попросту придавили к полу, прощупывая со всех сторон всякими наводящими вопросами, а не догадался ли я о том, что происходит на самом деле? Естественно, я сделал вид, что далёк от всяческих догадок, однако, вряд ли они мне поверили.

            — Надо же, — неопределённо заметил Фишер, — тогда ответьте, почему никто из них не прощупывает меня?

            — Хо-го, — рассмеялся Мор, — на то могут быть разные причины. Взять хотя бы то, что Вы, мой друг, хоть и слывёте личностью известной, однако в глазах общественности имеете статус человека, едва ли не фанатично преданного Церкви, но! Даже если не брать в расчёт Вашу честность и глубокую религиозность, лично я не дал бы никакой гарантии в том, что так или иначе эти дотошные ребята исподволь не следят и за Вами. Уверяю, им есть дело до всех и до всего, что происходит вокруг.

            — М-да, — с сожалением выдохнул епископ и дал волю философии, — в Библии из уст апостолов многократно звучит утверждение о том, что всё в нашем мире происходит по воле господа.  «Даже птичка перо роняет...». Неужели и подобное нечистое ремесло «строителей» тоже его промысел?

            — Почему нет? — Ответил Мор. — Что если оно нам дано, как очередное испытание? Как соблазн взрастить свою гордыню до небывалых размеров, а после проучить нас, как следует, чтобы наука сия осталась в назидание потомкам? Вариантов множество, однако, должен заметить, что данная наша с Вами полемика по вопросам мироустройства может и подождать, а что до дела, то я, мой друг, уж простите, хоть и безмерно рад Вас всегда видеть, но не просил бросать дела и срочно мчаться ко мне. Достаточно было просто ответить на письмо...

            — Я не мог не примчаться, — округлил глаза епископ, — что Вы! После того, как прочёл о том, что Вашу голову стали занимать мысли о каком-то золоте, пусть даже оно и в виде неких письменных источников, я просто мог усидеть на месте? Подобная тяга преступна для человека такого высокого духовного статуса, Томас. К тому же, подумайте сами, Вы и Праэт заняты каким-то интересным делом, а я стану находиться в стороне от этого и возиться с тем, с чем в силах справиться даже хорошо обученный мальчишка?

            Мистер Мор, так друзья не поступают. Поверьте, к настоящему времени я настолько закис в своём болоте, что даже если бы Вы написали мне о подорожании зерна на лондонских рынках, я всё равно поехал бы к вам, чтобы лично убедиться в этом и, милостью божьей, вдохнуть хоть немного свежего воздуха.

            — Ах, вот в чём дело?

            — Да уж, — не стал более что-либо таить епископ, — именно в этом.

            — А я уж подумал, что Вы на самом деле обезпокоены движением этих так называемых масон...

            — У, мой друг, — продолжал откровенничать епископ, — ситуация с сатанистами мне по определению не может быть безынтересной, но, — едва заметно улыбнулся Джон, — не на столько же. Хотя, справедливости ради должен сказать, что ещё и исходя из обсуждаемого нами нездорового любопытства со стороны всех этих «строителей», я не решился письменно отвечать на поставленные Вами вопросы. Или Вы полагаете, что мои меры предосторожности были излишними?

            Мор медленно описал полукруг возле кресла епископа:

            — Постойте, — задумчиво ответил он, — а ведь я и не спрашивал в письме ни о чём тайном.

            — Да что Вы говорите? — Ехидно заметил Фишер. — А как же желание узнать решение суда Йоршира об лишении прав на имущество мистера Ботта и его последующем отселении в связи с нашумевшим делом «Жёлтых стежков»?

            Томас вернулся на прежнее место, став напротив своего соратника:

            — Дело «Жёлтых стежков», — с лёгкой тенью сомнения заметил он, — было передано широкой огласке. Не думаю, что там остались ещё какие-то тайны. Мы с Вами прекрасно знаем, насколько чисто вымела этот грязный «угол» королевская метла. Я же всего-навсего хотел уточнить, а правда ли то, что уцелевший каким-то чудом мистер Ботт был вынужден поселиться в Девоншире? Мне, если Вы помните, пришлось пропустить итоговое заседания суда, поскольку там уже всё было ясно и мои услуги были не нужны.

            — Томас, — заговорщицки оглянулся по сторонам епископ, — для начала я должен Вам сообщить, что главное имущество мистера Ботта, а именно шикарный дом, который, как мы знаем, был отобран у него судом, сгорел дотла при самых странных обстоятельствах вскоре после вынесения приговора. По словам очевидцев этого пожара, в огне горели и плавились даже камни!

            И ещё одно. Вспомните, Мор, это давнее дело. В частности, то, что ещё в его начале люди короля всячески старались нащупать связь между нелегальными «Жёлтыми стежками» и открытым, и вполне цивилизованным обществом механиков и архитекторов «Белые фартуки».

            — Да, — заверил Томас, ощутивший, что вполне ясно хранит в своей памяти указанные события, — я работал над этим. Но ведь их связь так и не была доказана.

            — Ну, — развёл руками епископ, — ещё бы. В то время это было просто невозможно. Более того, я берусь утверждать, что только теперь, после того, когда мне случайно стали известны некоторые новые факты, эти связи вырисовываются вполне ясно. Разумеется, мистер Мор, и это было ещё одной весомой причиной для того, чтобы отправиться к Вам и рассказать всё с глазу на глаз.

            — Джон, — встрепенулся известный барристер, — уж не думаете Вы, что я не рад Вас видеть?

            — Конечно же, нет, — успокоил его епископ, — однако я всячески стараюсь оправдать свой приезд и клянусь, что сделаю всё, чтобы оказаться Вам полезным.

            — Что ж, тогда, может быть, оставим нашу словоохотливую учтивость и приступим непосредственно к делу?

            — Давайте.

            — Прекрасно, — выдохнул Мор, чувствуя значительное облегчение после прояснения ситуации с внезапным приездом друга. — Тогда ответьте мне на первый вопрос. Замечу, что это не какое-то праздное любопытство. Так вот, меня интересует следующее: названный Вами мистер Ботт в самом деле переехал в деревушку Кристо, что находится рядом с парком Дартмур.

            Епископ задумался:

            — Поскольку, — начал он, — мы с Вами решили не тратить времени на лишние слова, отвечу максимально точно: и да, и нет.

            — Как это понимать, — смутился Мор.

            — Да, — пояснил Фишер, — он переехал туда, и нет, поскольку он почти сразу же переехал на местное сельское кладбище.

            — Вот как? — Только и смог выдавить из себя хозяин дома.

            — Да это так, мистер Мор, — продолжил раззадоренный свежим дыханием жизни епископ, — но, — тут же заметил он, — и новый его дом...

            — Сгорел?! — Не выдержав, высказал догадку Томас.

            — Нет, — улыбнулся Фишер, — я хотел Вам сказать, что и этот дом не остался надолго без хозяина. Сейчас в него вселился некий Роберт Сэквелл, сын рыцаря Джона Сэквелла. Вы должны помнить этого старого вояку? Он входил в состав королевской защиты в известном нам деле общества «Белые фартуки». Ну, — отбросив в сторону условности, хитро подмигнул епископ, — как Вам такой поворот?

            Мор медленно обошёл кресло своего гостя. Задержавшись у стоявшего у камина, массивного, потёртого стула, он остановился и сел на него: 

            — Знаете, Джон, — тихо сказал он, — я и без того имел заметный интерес к дому в Кристо, доставшемуся Ботту, но теперь...          

   

            Он появился утром в понедельник двадцать третьего декабря. Возник из людской толчеи на том самом месте, где задержался в первый день их знакомства. Как известно, девичья тоска непомерно растягивает время, и потому Синтия, часто вспоминавшая их странную встречу, мысленно уже смирилась с тем, что и этот загадочный джентльмен пропадёт из поля её зрения навсегда. Однако...

            Она заметила его боковым зрением, занимаясь приёмом утренней партии хлеба. Уставшая от усиленных ночных выпечек девушка вначале просто почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Синтия даже не сразу узнала в стоящем у её торгового навеса мужчине того, прежнего, имя которого безвозвратно исчезло из её памяти. Всё же, что ни говори, а одежда сильно меняет человека. Сейчас среди суетливо снующей по рыночным рядам накануне рождественских праздников толпы на неё смотрел благородный красавец в парадном бордовом камзоле, пошитом на военный манер. Шляпа, гетры, туфли. Любой другой содержал бы подобный гардероб для выхода в свет, для каких-то важных встреч, а этот бледнолицый мистер, похоже, мог себе позволить одеваться подобным образом и в повседневной жизни. То, что в его глазах не было напыщенной торжественности господ, без сомнения говорило о том, что он попросту вырос в достатке, и привык ко всему этому. «Однако, — спрашивала себя озадаченная девушка, — к чему тогда был тот «маскарад» при их первой встрече? Всё же как это загадочно и интересно», — размышляла Синтия, всем своим видом показывая, что не заметила за собой никакой слежки со стороны этого молодого господина.

            Джентльмен, судя по всему, рассчитывал на другую реакцию со стороны леди и потому был обескуражен. Ещё бы, ведь на него в этой лавке косились все. В голове молодого потомка рыцарского рода никак не укладывалось то, что его личное, героическое решение наведаться в этот маленький магазин, могло быть так жёстко проигнорировано. «Знала бы она, — сокрушался про себя Сэквелл, — чего мне стоило переступить через крепостную стену своей застенчивости!»

            Уязвлённая гордость заставила его двинуться к прилавку и стать в быстро редеющую очередь. В отличие от него снующие вокруг покупатели имели чётко поставленные цели, а потому брали хлеб или муку, бросали на глиняную тарелку монеты и тут же уходили прочь.

            — Вы не помните меня, мисс Синтия? — Не выдержал Сэквелл, едва только очутился напротив стеллажей с буханками. — Я Роберт.

            — Здравствуйте, мистер Роберт, — холодно поприветствовала его девушка, продолжая продавать хлеб, — подождите немного! ...Итак, я Вас слушаю: что будете брать?

            — Я, — замялся окончательно подавленный джентльмен, — я ещё не решил. Пусть пока покупают другие...

            — Как скажете, — вполне естественно не стала давить на покупателя мисс Шеллоу Райдер, — у которой сейчас началось едва ли не самое жаркое время в году. Большинство горожан закупалось к Рождеству съестным. Далеко не все из них могли тратить драгоценное топливо на праздничную выпечку. Тут прогреть бы жилище чуть больше обычного, куда там такие траты – возиться с тестом. Купить готовые калачи или пироги выходило намного выгоднее. Печи хлебопёков не успевали остывать, а потому требовали не так много дров и угля. В тепле возле пекарских топок доходило тесто, а в духовых шкафах за небольшую плату можно было приготовить праздничную еду и здорово сэкономить на топливе.

            Весомый приток покупателей, дожидавшихся свежего хлеба был на руку Синтии в её непростой игре. Во-первых, её важный кавалер оставался в дураках, стоя в сторонке и повторно дожидаясь своей очереди. Во-вторых, он делал это в непосредственной близости от самой Синтии и она, встречаясь с ним взглядом и мило, ничем себя не обязывая, улыбаясь ему в ответ, словно обыкновенному покупателю, вполне могла поддерживать в нём огонь интереса хоть до вечера. В-третьих, никому и в голову не придёт чесать языками по этому поводу, ведь практически никто не слышал их короткого разговора. Цепь выгодных для девушки суждений можно было продолжать сколько угодно, но одно было ясно, слава небесам, её молитвы услышаны, и ей послали достойного жениха.

            Ситуация складывалась просто прекрасно, ведь коротая время в ожидании он может как следует рассмотреть её в белоснежном, новом чепчике, розовощёкой от аппетитной жары лавки, независимой, сильной и бойкой. Кому не нужна такая жена? А раз уж он не уходит, то зрелищем этим следует накормить его досыта, чтобы не мог оторвать внимания от её гибкой, тонкой фигуры, от белоснежной кожи, от её ловких и точных движений, от вьющихся локонов её огненно-рыжих волос, от карих глаз, что блистают ему из-за прилавка, словно угольки разгорающегося костра. Единственное, по разумению Синтии, что сейчас следовало обязательно делать, так это держать на себе его внимание. А ещё никоим образом не давать ему заскучать до тех пор, пока появится возможность остаться с ним с глазу на глаз. «А уж там, — уверяла себя девушка, — я не дам этой рыбке сорваться с моего крючка».

            — Джентльмен распробовал наш хлеб, — будто невзначай поинтересовалась молодая хозяйка лавки, — Вам не откажешь в упорстве.

            До Сэквелла вдруг стала доходить причина показной холодности так заинтересовавшей его особы. «Разумеется, — мысленно хлопнул он себя по лбу, — как же я сразу не догадался...!» 

            — Хлеб в самом деле хорош, — сухо произнёс он вслух. — Бьюсь об заклад, — подыгрывая Синтии, добавил он смелее, — перед Рождеством у вас дела идут весьма бойко.

            — Оу, — коротко и, чёрт побери, весьма кокетливо, однако так, что заметил это только Роберт, вскинула к потолку глаза хозяйка лавки, — наши дела идут неплохо и в обычные дни.

            — «Наши», — с лёгкой тенью удивления спросил гость, — у вашей пекарни есть компаньоны?

            — С нами работают многие, — улыбнулась Синтия, — это семейный бизнес.

            — Разве пекарня не Ваша?

            — Пекарня? — Переспросила девушка. — Она моего отца. Мой только магазин.

            — В таком случае, — двусмысленно продолжил мистер Роберт, — я просто обязан посетить Вашего отца, мисс. У меня к нему есть весьма заманчивое предложение...

            В этот момент последняя старушка-покупатель, что стояла прямо перед Сэквеллом, втолкала в полотняную торбу свежую буханку и четыре небольших кренделька, взяла за руку своего молчаливого внука и, направляясь к двери, тихо бросила через плечо:

            — Ну и везёт же этому Шеллоу Райдеру. Так широко шагает его дело. Правду люди говорят, не обошлось здесь без дьявола...

            Да, судьба сегодня была благосклонна к мисс Синтии. То ли на её утренней торговле сказалось присутствие знатного кавалера, то ли товар пекарни её отца на самом деле был настолько популярен, одно было ясно, полки и стеллажи полностью опустели и до самого вечернего подвоза мисс Шеллоу Райдер была свободна.   

 

            ГЛАВА 4

            Ютландский Лим-фьорд сразил Казика наповал. Разумеется, в сказках или в случайно подслушанных рассказах старого пана Войны Шыски слышал о том, что где-то на белом свете есть горы, однако лишённое пищи воображение молодого человека рисовало лишь огромные, до небес, нагромождения камней, схожие с теми, что стаскивали с полей к лесу мельницкие крестьяне.

            В Лим-фьорд вошли с рассветом. Френсис Саймон не стал рисковать и его «Адэр» переждал ночь у побережья Ютландии. Не успевший пережить потрясение после страшной встречи с русалками Казик никак не мог ожидать того, что хранящиеся в его памяти образы «камни до небес» на деле могут оказаться одним, на сто миль сплошным, заросшим кустарником и лесом камнем. Величие окружающего фьорда заставляло чувствовать себя муравьём, плывущим по холодному ручью на кусочке коры! Шыского буквально бросало в дрожь, едва только он начинал себе представлять, какие же неведомые силы заставили этот нескончаемый камень расколоться и дать дорогу большой воде.

            Морские страхи Казика, подавляемые местными красотами, отступили на задний план, а на третий день ютландского пути Шыски даже стал замечать, что и люди, встречающиеся здесь, были чем-то схожи с холодным норовом их суровой родины. В них ясно чувствовалась безумная сила их древних предков-великанов, а также поголовная подозрительность и прохладная отрешённость по отношению к чужакам. Гостей принимали, им давали ночлег, с них брали плату, но всё это делали молча и с каким- то подчёркнуто колючим, натянутым радушием.   

            О Лим-фьорд, сказочный Лим-фьорд! Впечатлённого Казика просто переполняли эмоции, а поделиться ими было не с кем. После вчерашней встречи «Адэра» с мёртвым кораблём, команда каракки смотрела на пана Свода не иначе, как на посланца потустороннего мира, практически как на призрака. Да что там команда? С самого утра его отвёл в сторону и развлекал какими-то беседами даже тот тихоня-священник, что до того ни с кем не обмолвился ни словом. За него всё обычно говорил и решал Оливер, суетливый, неприятный закупщик Восточной Компании, который неотступно его же и сопровождал. Поскольку в данный момент заносчивого торгаша Оливера не было даже рядом, Казик был уверен, беседа между святошей и паном Рычы идёт непростая и вряд ли она будет короткой. Он то и дело косился в сторону беседующих, но ему, бедняге, оставалось только одно – молча, во все глаза продолжать смотреть на чарующие виды зимнего датского фьорда.

            — ...Ваш слуга? — Спросил, глядя на страдания Шыского тот, кто отрекомендовался Ласт Пранку, как «епископ Сильвестр».

            Свод не намерен был говорить этому молодому для звания епископа, да и вообще, мало похожего на лицо духовного сана человеку правду. Он лишь кивнул в сторону мучающегося в одиночестве Казика и ответил:

            — Нет. Скорее друг. Я ему многим обязан. Теперь везу оплачивать долги.

            — Вот как? — Удивился епископ. — Такой человек как Вы может быть чем-то обязан подобному недоразумению?

            — Осторожнее, мистер..., как Вас там? — Свод специально сделал паузу, дабы заставить собеседника сообщить о себе ещё хоть что-то, — не забывайте, пан Шыски мой друг. Я обязан ему жизнью и любой, кто станет неподобающим образом высказываться относительно его, может нарваться на неприятности.

            Сильвестр словно ежа проглотил, чем немало повеселил импровизирующего в придуманной роли Ричи. Разумеется, наш развлекающийся хитрец, всем своим видом показывал полную решимость и искренность намерений, однако он никак не мог ожидать, что епископ (всё же будем называть его так), примет эту забавную игру за чистую монету. Справедливости ради нужно сказать, что окажись сейчас рядом с ними даже пан Якуб Война, который прекрасно знал: кто есть Свод, а кто Казик, и тот принялся бы судорожно напрягать свою память, вспоминая чем же, собственно, Свод может быть обязан младшему Шыскому?

            Видя, как озадаченный святоша внутренне изводит себя упрёками, Ласт Пранк не стал его больше мучить:

            — Вы должны понять, — добавил он тоном, полным раскаяния, — Казимиж Шыски спас мою жизнь, и я не успокоюсь, пока не верну ему долг. Вы – человек слова, и я – человек слова. Мной дана клятва в том, что я оставлю этого добрейшего и, смею заметить, весьма высокородного парня, путешествующего инкогнито к своему дяде в ...Шотландию только тогда, когда он, или его отец скажут мне: «Мистер, Свод. Ваш долг оплачен сполна». Несчастный, — косясь в сторону ничего не подозревающего Казика, продолжал Ласт Пранк, — Вы себе представить не можете, чего стоит потомку знатного Рода ходить вот так, в простой одежде, вкушать простую пищу и изображать из себя простачка...

            — О да, — понимающе закивал епископ, — мне это близко.

            — Что Вы, — не унимался Свод, — но его цель, о которой сами понимаете, я распространяться не могу, стоит того. Мне осталось совсем немного, — зашёл на второй круг Ричи, — вот привезу его к дяде, и всё. Мой долг оплачен. Но кто знает, возможно я ещё и попрошусь остаться рядом с молодым паном. Знали бы Вы, сколько чистых и добродетельных помыслов в этой светлой голове. Служить такому господину просто счастье. Должен признаться Вам, святой отец, что уж такой я человек. Мне обязательно нужно кому-то служить...

            Шальной от играющих в чехарду мыслей взгляд епископа вдруг стал отсвечивать заинтересованностью:

            — М-м, — вдруг что-то вспомнил он, — а ведь я, собственно, потому к Вам и подошёл мистер...?

            — Свод.

            — Да, конечно, Свод. — Лицо епископа медленно приобретало былую одухотворённость. — Должен сказать Вам: то, что мы все вчера увидели, не поддаётся никакому описанию. Вы, по сути, спасли всем нам жизни...

            — Не нужно, святой отец, — остановил его Ласт Пранк, — не принимайте это, как нечто личное. Главным для меня было спасти пана Шыского...

            — Это не важно, мистер Свод, — настаивал Сильвестр, — спасены были мы все и, уж поверьте мне, лицу духовному, одно дело говорить о борьбе с той нечистью, которую невозможно увидеть, и совсем другое – утихомирить тварей, что не боятся света божьего и являются открыто, чтобы губить и совращать души и тела человечьи. Мы благодарны Вам.

            — Не стоит...

            — Но мы отвлеклись. Я бы хотел вернуться к самому началу нашей беседы. Так вот: то, что произошло вчера, натолкнуло меня на очень интересную мысль. Должно быть, Вы прекрасно понимаете, что и я двигаюсь в сторону Шотландии не просто так. И у меня тоже есть миссия...

            — Я уже сказал, мистер Сильвестр...? Простите, никак не могу заставить себя называть Вас просто Сильвестр.

            — Можете называть ещё Московин.

            — Пусть так, — не стал ничего уточнять Ричи, — мистер Московин. Мне нет никакого дела до Вашей миссии. У меня есть своя, но я, конечно, рад, что попутно с ней я чем-то смог помочь вам и команде «Адэра».

            Московин стойко выслушал этот дежурный набор любезностей и, являясь, как и все священнослужители крайне упорным в том, что касалось мирских дел Церкви, продолжил:

            — Ну неужели Вам не интересно?

            — Я не привык вникать в чьи-то тайны, святой отец, и не люблю, чтобы кто-то лез в мои. Это ведь Ваша миссия.

            — Моя, — не стал спорить Московин, — но ведь именно поэтому только я и способен Вам кое-что пояснить относительно её...

            — Мне, — продолжая прикидываться недалёким воякой, но уже значительно мягче ответил Ласт Пранк, — это на самом деле не интересно. Однако ...если Вы считаете нужным мне..., об этом рассказать...? Тогда что ж, разве только из любопытства. Это ведь не грех?

            — Ну что вы, — как больному, только что пережившему кризис лихорадки, мягко и нравоучительно продолжил Сильвестр, — тут нет никакого греха. Тем более, что я сам предложил. Вы совершенно правы в своём решении. Разумнее же выслушать всё до конца и только тогда определять, интересно это Вам или нет. А то, позвольте, как же можно это узнать сразу, в начале беседы? Вы согласны?

            — С-согласен, святой отец, — с идеально сыгранной религиозной покорностью ответил Ричи.

            — Ну вот, — с церковным умиротворением увещевал Московин, — теперь продолжим. Я остановился на моей миссии. Так вот она весьма непроста, мистер Свод и даже Вам, моему спасителю, я не могу открыть все её грани. Однако, как я уже говорил, вчерашние события с этим, летящим по волнам, совершенно мёртвым коггом датчан, натолкнули меня на многие размышления. Мне не довелось сегодня выспаться, мистер Свод, однако я ничуть не жалею об этом.

            В качестве вступления к основному своему повествованию должен Вам сообщить, что, по моему мнению, человеческий труд, мистер Свод, это величайшее проявление божественной силы. Наш бог – Творец, но и мы же, творя что-то своими руками, целиком уподобляемся ему.

            Среди множества различных ремёсел лично меня в данный момент интересует только одно – создание кораблей. Ну, сами посудите, разве это не чудо? Дерево твёрже воды, оно достаточно тяжёлое, а если учесть, что на борту корабля пушки, люди и множество груза? А ведь несмотря на это наш корабль плывёт. Только тот факт, что его сотворили руки грешных по своей сути людей, а не десница господа, порой, я имею ввиду вчерашние события, позволяет некой нечисти ступить на его борт. Вспомните: было спасительное судно Ноя. Да что Ной, сам Христос в своё время пришёл именно к рыбакам, это ведь неспроста?

            И вот, какая получается несправедливость: судна всего мира честно выполняют свою работу, а как только приходит время, и они начинают стареть, их приходится уничтожать. Я лишь хочу напомнить, мистер Свод, что в течение долгого и мучительно времени кто-то искал хорошее корабельное дерево, работал с ним, сделал корабль, спустил его на воду, потом много лет бороздил на нём моря и вдруг! ...Я лишь хочу Вас спросить, эта посудина, ставшая старой, разве она заслуживает такой участи - пылать и затонуть в какой-нибудь тихой бухте или сгореть в печах портовых домов?

            — Я как-то не думал об этом, — откровенно удивился Ричи.

            — А вот мы в Церкви Христовой подумали, — заметил епископ, — и не просто подумали. Мы готовы платить судовладельцам неплохие деньги за их потрёпанные корабли! Согласитесь, что попросту выбросить тот же датский когг, и получить за него хоть какую-то выручку, совершенно разный подход к ситуации?

            — Думаю, Вы сами знаете правильный ответ, святой отец.

            — Какой я Вам отец, мистер Свод? Я лет на пять-десять моложе Вас.

            — Но ведь так принято обращаться..., — продолжал корчить из себя простака Ричи. — Не я это придумал...

            — Бросьте трепаться! — Отрезал Сильвестр. — То, что Вы сопровождаете какого-то человека, это, конечно, Ваше дело. Я прекрасно понимаю, занятия у людей могут быть разные. Но и то, что Ваши руки с молодых ногтей не расставались с саблей или мечом не спрячешь, это видно сразу. Впрочем, как и то, что даже русалки пасуют перед Вашей силой, мистер Свод, или как Вас там?

            Давайте не будем играть в жмурки, мистер моряк. Скоро мы с божьей помощью доберёмся до Шотландии, и Вы, будто письмо вручите этого парня, который, будем откровенны, плохо играет литовского простачка, адресату. Его, кстати, было достаточно легко раскусить. Люди из низших слоёв не стараются мыться так часто. Этот же омывается при каждом удобном случае, а ведь сейчас не лето! Так что шепните ему как-нибудь о том, скрывать манеры сибарита у него не очень-то получается.

Однако же, оставим его. Мне гораздо интереснее то, что будет с Вами, мистер Свод? Ну разве может Вас прельщать скучная доля охранника, этого изнеженного родителями литвина? М? Что, не найдётся подходящего дела человеку с Вашими умениями и такой редкой отвагой? Иного занятия, нежели охранять племянника или его самого, дядя этого литвина Вам не предложит...

            Ласт Пранк тихо радовался. Ещё утром он попросту искал, как бы это убить за разговорами немного времени и тут же подвернулся этот кислолицый епископ. Теперь, после того, как они немного пообщались и над Ричи повисли тучи разоблачения, он стал всерьёз задумываться над тем, чтобы не убить время, а, в случае чего, тихонько прикончить самого епископа…

            — Я так понимаю, — незаметно сползая с одной роли на другую, спросил напрямик Свод, — что Ваша милость хочет мне что-то предложить?

            — Не-е-ет, — улыбнулся Московин, — не что-то. Я намерен Вам предложить то, о чём такому, как Вы удальцу можно только мечтать. Не спешите пока что-либо говорить, выслушайте меня.

            У Вас, мистер моряк, может появиться редкая возможность, редкая, — тут же уточнил он, — для людей вашего круга. Я говорю о том, чтобы служить Римской Церкви, мой друг. Сразу же замечу, что Вам не нужно будет ничего менять в своей жизни, просто делайте то, чему Вы, как я полагаю, прекрасно обучены. Более того, исходя из вчерашних событий, Вы сможете в полной мере дать волю той дьявольщине, что сидит в глубине Вас и отпугивает даже безпощадных русалок.

            Мы, если пожелаете, дадим в Ваше распоряжение целый флот! Фло-о-от, мистер Свод. Разве может мечтать о чём-либо подобном хоть один джентльмен удачи? Подумайте только, Ваши корабли будут лететь над морскими волнами, повергая в ужас врагов Церкви. Должен признаться, что даже один мёртвый когг вчера днём впечатлил меня до крайней степени, а безсонной ночью вдруг появилась блестящая идея. К Вашему сведению, в бухте «Скупщиков», что недалеко от Глазго, уже стоит дюжина, хоть и не датских, а пока только голландских старых кораблей, что полетят к берегам Нового Света. Конечно, мы планировали использовать их немного иначе, но теперь, думаю, всё изменится. Им, как и было решено раньше, дадут любой, пусть это будет даже самый дорогой ремонт, но вот после... Всё будет иначе после, не так, как решили сразу. Но! Это уже не моя тайна, мой друг. Думаю, Вы понимаете, что больше я сказать Вам ничего не могу.

            Это редкая удача, не правда ли? Если хотите, Судьба! Ведь столкнули же нас с Вами здесь для чего-то? Как видно, мои молитвы были услышаны. Я был в затруднительном положении. Ну, что Вы молчите? Ведь Вы не станете отрицать того, что, возможно, это и Ваш шанс? Долг литвину вскоре будет отплачен и Вам придётся строить свою дальнейшую жизнь.

            Ласт Пранк сосредоточенно потянул уголки губ вниз:

            — Должен признаться, — сдержанно ответил он, — это весьма интересное предложение. И не могу не сказать о том, что Вы очень проницательный человек, святой отец. Так легко меня раскусили, …практически до самого дна. Однако всего того, что я услышал, мне мало. Что ещё Вы можете сообщить об этом деле?

            — Увы, немногое, мой друг. Может быть ещё только то, что подчиняться Вы будете непосредственно самому Папе и больше никому на всём белом свете, и ещё: ни Вам, ни команде голодать не придётся никогда. Всё, что бы Вы не сделали, будет совершено во имя Церкви и во славу её. Никаких ограничений. Не хотите флот – возьмите пока корабль, наберите команду, какую только захотите. Поверьте, плата будет весьма щедрой и никаких пустых посулов, это ведь Папа. А нужно-то только, я повторюсь, молчать и делать то, что Вы привыкли. Может быть только с некоторой странной театральностью.    

            — Ух ты, — не сдержался Ричи, — совсем интересно. Однако, что же Вы можете знать о моих друзьях, Ваше преосв...?

            — Да будет Вам, Свод. Вы полагаете, что мы покупаем по всему Старому Свету корабли, но ничего не делаем для того, чтобы собрать для них достойные команды? Весомая часть вашего брата уже болтается на виселицах, а та, что ещё туда не угодила сейчас считает за счастье попасть в это наше предприятие. Должно быть, Вы просто давно не были в Шотландии или Англии, дружище.

            Ребят, подобных Вам видно за версту, если, конечно же, они не прячутся. Вы держитесь весьма уверенно, и по Вам сразу видно, что скрываться у Вас нет особой надобности. Думаю, при всём своём умении, Вы, мистер Свод, не сильно наследили красненьким по солёной воде. Поверьте, несмотря на то, что я вам открылся, я умею хранить тайны. Должен сказать, что это вчерашние события, связанные с мёртвым датским коггом, вынудили меня так резко пойти на контакт.

            Не перестану повторять, мы предлагаем известное Вам ремесло, однако подчёркиваю, никаких виселиц за это. Напротив, прощение всех грехов, что были до и что будут после подписания с нами неких бумаг. Из парней «вне закона», вы станете парнями «за законом». Сделка честная, мистер Свод. Вам не нужно задумываться зачем нам это, по какой причине создаётся этот флот? Получайте довольствие и делайте своё дело.

            — А как же пан Шыски?...

            — Я же сказал. Долг, конечно же, должен быть оплачен.

            — А, ...понятно. Но после? Где мне Вас искать, святой отец?

            — Я же говорил, отправляйтесь в Глазго. Бывали там?

            — Скажу так, со многими я дружен в этом городе..., — уклончиво ответил Свод.

            — Прекрасно, если так. Думаю, у нас в бухте «Скупщиков[63]» Вы встретите многих из них. До скорой встречи, мистер Свод. С этой минуты мы друг друга не знаем, ведь так? Мы просто любовались местными красотами...

            Московин поклонился и, не торопясь, побрёл к носовой части корабля. Ричи же отчего-то начало трясти. «Что за чёрт, — бранил он себя, отправляясь к Казику, — куда я снова влез? Ничего себе дела обустраивает Церковь! А может и в самом деле податься к ним после дел с дощечками?»

            — Казык, — тихо прохрипел Свод, для отвода глаз показывая куда-то на далёкий, пирамидальный холм, — прыабними мне. Толка не суетиса. Тс!

            Глаза Шыского полезли из орбит, но он не смел ослушаться этого голоса. Прильнув боком к странно ведущему себя пану, литовский юноша вялым движением указал на тот же холм и косо глянул на англичанина.

            — Умный ты, Казык, — так, словно гладил пса, приговаривал изображающий сейчас из себя путешественника Свод, — короши. Так и делаль. Пака так нада.

            Со стороны всё это выглядело столь обыденно и умиротворённо, что у смотрящего в их сторону епископа не осталось никаких сомнений в том, что Шыски на самом деле отпрыск знатного Рода, просто не афиширующий своего путешествия. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, так поступали многие.    

            Едва только Московин спустился на нижнюю палубу, озадаченный Свод смерил взглядом своего юного спутника и тяжело вздохнув, сказал:

            — Казык...

            — Что, пан Свод?

            — Еслы йест шелавек, плахой, дрены, так?

            — Так, — недоумённо согласился Шыски.

            — Он, э-э-э-э, йего как дефка. Дефка, панимайет?

            — Ну, дзеўка.

            — Дзефка, шьто многа мужикофф любит. Ти гаварыль многа пячэсса.

            — А-а-а-а, — стал догадываться литвин, — не так трэба казаць, пан Свод, правильна не: «многа пячэцца, а часта пячэцца. Дзеўка, што часта пячэцца з чужымі мужыкамі»...

            — Так, мой сябра. Йак называльса дзефка такой?

            — Самадайка, пан Свод.

            — Эх, — разочарованно вздохнул Ричи, — мала, Казык. Эх-хе, май дарагы Казимиж, мала. Дла этат Сильвестр и йего Папа, вельми мала. А шьто казат, кали шелавек, ошень гадки. Самы гадки! Йак казать на йего?

            — Пан хце ведаць, як бы яму, таму плахому чалавеку, дрэннаму, сказаў бы я?

            — Йеа, сябра.

            — На ўсю касую сажню?

            — Так, Казык, на всу...

            Шыски тихо откашлялся и, покраснев, зарядил одной фразой то, что не раз говорила под горячую руку его мать:

            — Ах ты ж, пся крев! Каб табе хер двярыма ў чыстым полі прышчаміла, скульё табе ў пуза! Парх ты кілаваты. Вош ты апоўзлая. Шыцік аслізлы. Гнояўка смярдзючая, лярва праклятая, гагора даўгавязая! Каб ты здубянеў, чорт цябе схапі! Каб чорт тваю матку драў! Каб ты скрозь доннае праваліўся, каб у тваёй галаве мышы гнёзды вілі, каб ты ў труне азіраўся, хварэй твая морда..!

            — ...Многа, — после недоумённой паузы, заметил Свод, — ета, Казык, дла Сильвестр ошень многа. Я не могут запаминаль! Апят ета твай бьяларуски. Йа просиль руски..

            — Пан Рычы, я магу і па руску...

            — Стап, Казимиж, малчаль! Мне досыта біля сказат: «матка шортава табе драль» и усё...

 

Роберту Сэквеллу не спалось. В памяти всплывали яркие и обволакивающе-приятные образы пережитого дня и виной тому, вне всякого сомнения, была Синтия Шеллоу Райдер.

То, что внезапный утренний визит Робена оказался для неё сюрпризом, целиком оправдывало первично настороженное и холодное отношение девушки к своему гостю. «Значит, — продолжал рассуждать, глядя на тёмный потолок своей спальни Робен, — она воспитана родителями в строгих, патриархальных правилах…»

Следует заметить, что, ворочаясь без сна уже более часа, Сэквелл младший отмечал для себя всё больше и больше положительных черт у этой девушки. Его поражала и одновременно, вдохновляла мысль о том, насколько же они разнились и, вместе с тем, подходили друг другу! Робен, сам того не понимая, оборачивал в заслугу Синтии даже то, что, мягко говоря, не приветствовалось в обществе. По его мнению, такие не присущие женщинам черты, как независимость в суждениях и активная жизненная позиция, в отношении к Синтии никак не могли осуждаться. Сэквелл был просто уверен в том, что успешная и деятельная мисс Шеллоу Райдер, это всего лишь одна из сторон проявления её энергичной личностной природы…

Робен приподнялся в постели. Где-то под ним, в спальне первого этажа, ясно, словно комариный писк, различался голос плачущего ребёнка. Его сын не спал. Было слышно, как Валэри, нанятая сразу же после смерти Изабелл сэром Джоном няня-кормилица утешает дитя, передвигаясь по комнате и напевает ему какую-то грустную, слабо различимую мелодию. К сердцу молодого отца подкатила горечь. Смутный образ умершей немногим более месяца назад супруги явился в его памяти и тут же исчез, будто в миг прощания с ней, когда в костёле перед Робертом открыли крышку гроба, а он, растерявшись, лишь ненадолго прикоснулся к её холодной руке. Он часто потом вспоминал об этом, жалел, что не поступил иначе, не простился как следует с той, что подарила ему Джеролда – наследника его древнего Рода.

Странно, но печалясь в этот миг о покинувшей этот бренный мир Изабелл, Робен неожиданно для самого себя снова стал вспоминать Синтию. Более того, он сравнивал их, сопоставляя, будто вывешивая на весах их женские качества.

Что и говорить, они были абсолютно разными, женщины, что тронули его сердце. Изабелл – блестяще воспитана, образована. Удивительно! За то недолгое время, что они прожили вместе, Сэквелл ни разу не видел какого-либо яркого проявления её эмоций. Не то, чтобы Робена это как-то расстраивало, нет. Наверное, он просто хотелось узнать свою жену получше, а как это возможно было сделать без обмена эмоциями? А ведь он спрашивал её об этом. Да, такое было. Где-то через полгода после их женитьбы. «Что же она мне тогда ответила? — Маясь от безсонницы, копался с своей памяти Роберт. — О! Вспомнил: «Я рождена и воспитана так, чтобы быть опорой своему мужу, а не для того, чтобы отвлекать его от дел всякими пустяками». Да уж, нужно признать, пустяками она на самом деле его никогда не отвлекала. Изабелл была схожа с ночным светилом: чтобы там не происходило снизу, она, старательно освещая дорогу своему земному спутнику, всегда оставалась к нему холодна и рассудительна.

Синтия напротив. Эта девушка по своей сути была ближе к солнцу: такая же яркая, броская, полная какой-то неуёмной, бурлящей энергии. Робен улыбнулся, а ведь обе эти женщины даже внешне были схожи с небесными светилами: бледноликая и темноволосая Изабелл и огненно-рыжая, с мелкими веснушками под глазами Синтия…       

Внизу снова заплакал Джеролд. Не в силах больше отлёживать бока, Робен решил подняться и спуститься вниз. В спящем доме было довольно холодно. Накинув на плечи колючее шерстяное покрывало, Сэквелл натянул колпак и, сунув ноги в ледяные ночные туфли, осторожно, дабы не наткнуться на что-либо в темноте, подошёл к столику. Затеплив масляную лампу, он поставил её на камин, приоткрыл заслонку и бросил на тлеющие угли несколько коротких поленьев…     

 

ГЛАВА 5

Из открывшейся двери в конце погружённого в густой мрак коридора, появился свет:

            — Что случилось, мистер Роберт? — Наполняя гулкое пространство спящего дома шелестом старческого голоса, осведомился, худой, словно твёрдая грабовая палка старик Симеон. В первый же миг его появления, Роберт едва сдержал своё желание тут же вернуться обратно в комнату. Нужно сказать, что он всегда испытывал к старому камердинеру необъяснимый, почти панический страх. Казалось бы, с чего вдруг? Тихий и степенный Симеон. Он никогда, насколько хватало памяти, даже ни разу не прикрикнул на него, не то чтобы, упаси боже, отшлёпать порой очень даже заслуживающего порки, разбалованного сорванца. Будем откровенны, на ранней стадии развития и становления личности своего единственного отпрыска, вечно занятый какими-то делами сэр Джон не сильно отягощал себя его воспитанием.

            Симеон перешёл в непосредственное услужение к Робену сразу же после смерти деда. Это отец настоял. Одному богу известно, сколько сейчас было лет их камердинеру, но младший из Сэквеллов, находящийся ныне у него на хозяйском попечении, даже в первых картинках своей детской памяти хранил его пугающий и, вместе с тем, завораживающий образ старика, вечно стоящего на краю могилы. Сейчас это казалось смешным, но будучи ребёнком, Робен был просто уверен в том, что даже его грозный дед если уж не боится, то, по крайней мере, опасается этого Симеона Клоппа. — Мистер Роберт, — расценив по-своему молчание молодого хозяина, не на шутку обеспокоился камердинер, — Вы пугаете меня…

            — Мне просто не спится, — признался Сэквелл.

            — Не спится? — Как-то двусмысленно переспросил старик и тут же, перемещаясь внутри своей безразмерной ночной рубашки, будто тонкий, бронзовый язык внутри колокола, направился к Робену. — Вас что-то разбудило? — Сыпал он на ходу вопросами, — …что-то увидели, услышали?

            — Джеролд плачет, — оторопев от столь неожиданного напора, ответил Роберт.

— Джеролд? — Взяв за правило этой ночью всё время переспрашивать, с заметным облегчением выдохнул Клопп. — Ах, да, конечно Джеролд. А ещё, наверное, рождественская ночь, — вглядываясь в глаза хозяина и, как будто всё ещё сомневаясь в чём-то, задумчиво заметил камердинер, — все молодые ждут чуда от Рождества, а потому нервничают и не спят…

— Я спущусь вниз, — не дал ему договорить Робен.

— Вниз? — Удивился старик.

— Да, вниз. Там мой сын, что тут удивительного?

Симеон только молча вскинул торчащие, словно дикие придорожные кусты, редкие брови, медленно повернулся и побрёл обратно к своей комнате. Сэквелл смотрел ему вслед и спрашивал себя: «Ну вот с чего вдруг я всегда стараюсь ему отчитаться? Спросить? Узнать, а что же думает он? Кто, и когда мне вбил в голову, что мне важно его мнение?»

Едва только камердинер запер за собой дверь, оставшийся в темноте хозяин дома с досадой причмокнул. После маячащего перед носом светильника Клоппа ему казалось, что небольшое окно в конце коридора исчезло, а первая из ступеней лестничного пролёта и вовсе рисовалась сейчас краем пропасти. Часто моргая, и держась обеими руками за холодный, массивный поручень перил, Робен стал спускаться.

Конечно, вернуться и взять в комнате светильник или свечу было бы правильнее, но внутри Сэквелла что-то противилось этому. Скорее всего, причина крылась в том, что он не хотел в очередной раз признавать победу практичности камердинера, а потому поступал больше в пику ему, чем на пользу себе. Ведь этот ушлый старикан, судя по всему, даже ночью был готов в любой момент выйти в коридор. Складывалось обманчивое впечатление, что камердинер, одолеваемый мыслями: «а что, если мой молодой хозяин не спит?» бодрствовал, прислушиваясь ко всему, что происходило за дверью. Конечно, это безумие, но как ещё можно было объяснить то, что, услышав малейший шорох, он тут же вышел и, что немаловажно, у него под рукой оказался затеплённый светоч?

Рассуждая об этом и, вопреки своим мрачным ожиданиям касательно передвижения в темноте, Сэквелл безбедно спустился вниз. Глаза быстро привыкали. В окна первого этажа ломился лунный свет, отражаясь от окрашенной меловой известью стены, примыкающего к основному зданию, левого крыла дома. Старые доски скрипнули, принимая на себя вес мающегося безсонницей хозяина и почти сразу же открылась дверь комнаты Джеролда:

 — Кто здесь? — Негромко спросила кормилица.

— Я, — ответил Робен, — не пугайтесь, миссис Валэри.

— Мистер Сэквелл? Как хорошо, что Вы не спите. Только тихо, пожалуйста, зайдите к нам. Всё же Бог меня услышал.

В голосе няни, старающейся не разбудить только что уснувшего малыша, звучала тревога. Робен на цыпочках прошёл вдоль стены к открытой двери комнаты и уже на пороге ощутил ни с чем не сравнимый, сладкий запах помещения, в котором есть ребёнок. Няня ждала у окна:

— Подойдите сюда, скорее, — шепнула она, делая шаг назад и приглашая хозяина занять её место. — Вчера я думала, что мне показалось, — продолжала Валэри, — малыш и вчера плохо спал. Осторожнее, старайтесь, чтобы Вас не было видно снаружи.

Сэквелл послушно спрятался за выступающий косяк, и выглянул в окно.

— Смотрите, — со страхом выдохнула ему в затылок кормилица, — в летней башенке …у ворот.

Дальняя стена дома, выстроенного в виде прямоугольной скобы, сверху была украшена крохотной, хорошо остеклённой башней. Выглядело это, украшающее интерьер строение настолько лёгким и воздушным, что издали днём, казалось забытой каким-то сказочным великаном хрустальной табакеркой. По завереньям частично оставшейся от усопшего мистера Ботта прислуги, состоящей из живущих рядом крестьян, как только подрастёт маленький мистер Джеролд, в тёплое время года эта башенка гарантированно должна стать его любимым местом.

Робен, как его и просили, всматривался в её прозрачные, очень дорогие стёкла и вдруг ясно заметил в них слабые, едва заметные сполохи света.

 — Ч-что это? — Не отрывая взгляда, дёрнулся Сэквелл. — Вы, Вы видели?

— Тише, — в полоборота к колыбели, ответила няня, — я думала, что это только мне кажется.

— Но ведь там кто-то есть?

— Есть, — согласилась кормилица, — и, скорее всего не один. Несколько раз я замечала сразу два силуэта. Ещё вчера хотела Вам сказать об этом. Вам или Клоппу. Но почему-то подумала, что вы сочтёте это за фантазии боящейся темноты женщины. А я её, мистер Сэквелл, совершенно не боюсь, мне…

— Подождите, — не дал ей договорить Робен, — Вы говорили, что и в прошлую ночь там кто-то был?

— Да. Но до полуночи в башенке нет ни огня, ни теней. К тому же вчера и луна не так сильно светила, поэтому движение было заметнее.

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Почём мне знать, — округлила глаза Валэри, — это же Ваш дом.

Невольно оторвав взгляд от окна, Сэквелл повернулся к няне и, оправив ворот ночного халата, глухо произнёс: «Действительно. Мой».

Раздираемый на части широкой гаммой чувств, он вышел в коридор и направился к лестнице. В этот раз одновременно заинтригованный, озабоченный и находящийся вне себя от бешенства молодой человек даже не заметил, как одним махом преодолел непроглядное пространство лестничного пролёта и буквально влетел в свою комнату. Не размениваясь на мелочи, он схватил лежащий на комоде ремень, застегнул его поверх своего ночного одеяния и тут же вбросил в петлю саблю. Сняв со стены новенький кремнёвый штуцер, Робен решительно шагнул к двери и буквально напоролся на появившегося в ней Клоппа. На счастье камердинера его молодой хозяин ещё не успел взвести новомодный кремнёвый замок. В противном случае, от старика Симеона осталось бы только мокрое место.

— Что случилось, мистер Роберт? — Привычно спросил Клопп, недоумённо окидывая взглядом экипировку своего хозяина.

— Ещё не знаю, — мысленно находясь уже на улице, ответил Сэквелл, — но, похоже, у нас завелись крысы.

— Крысы? — По своему обыкновению переспросил Симеон. — Вы полагаете, сэр, что Ваша «смерть кирасиров» в данном случае подходящее средство от них?

— Я полагаю, мистер Клопп, что хозяин дома имеет полное право знать, что происходит у него под носом.

— Под носом?

— Да, именно под носом! В летней башенке.

— В летней башенке? — Вскинул брови Симеон. 

— Именно там. Я намерен проверить, что за крысы, или вернее сказать «светлячки» там завелись?

— О каких «светлячках» Вы говорите, мистер Сэ…

— В сторону, старина Клопп, — неожиданно резко и, как показалось, с облегчением выдохнул в лицо камердинеру Робен, — мой дом – это моя крепость.

Словно вешний поток выплеснул Сэквелла на улицу. Находясь в плену охотничьего азарта, он уже совершенно не думал ни о темноте лестничного пролёта, ни о том, что поднятым шумом может разбудить только-только уснувшего сына. Ошарашенный происходящим Клопп лишь таращил глаза, да ещё, вот же глупец, пытался светить из окна вслед вышедшему хозяину своим комнатным светильником. Как ни силился он, поднимая светоч вверх, или опуская вниз, к подоконнику, в залитом лунным светом дворе не было видно ни единого блика.

Вдруг у дальнего крыла дома мелькнула тень человека. Без всякого промедления, и не задумываясь ни на миг, Сэквелл вскинул тяжёлое оружие и, дождавшись брызнувшего над полкой снопа искр, прицелился.

Можно было говорить с полной уверенностью, что гром, вспышка и облако дыма, моментально заполнившее половину двора, вызвали бы зависть даже у божественного громовержца Зевса. Ахнуло так, что Роберт с испугу бросил своё оружие на землю и запоздало заткнул уши руками. В его голове шёл праздничный, пасхальный перезвон доброго десятка колоколен. Неподвижный воздух холодной ночи спирал дыхание едким, пороховым дымом. Бесспорно, даже если противник Сэквелла собрался бы выстрелить в ответ, он попросту бы сейчас не увидел цели. Именно так рассуждал приходящий в себя Робен, который и сам не видел вокруг ровным счётом ничего.

Первое, что он услышал, убрав от ушей ладони, это был дружный лай собак, доносящийся, как казалось, из всех окрестных поселений. Звук выстрела ещё летел где-то далеко над спящими полями, а переживший лёгкую контузию Роберт, выхватил из ножен клинок и бросился к дальнему крылу дома. К глубокой досаде Сэквелла только раскуроченная шрапнелью штукатурка стены свидетельствовала о том, что выстрел его штуцера не был холостым.

Роберт, держа наготове шпагу и с опаской обходя дальнее крыло дома, в полной мере оценил лёгкое, приходящее на смену мечу оружие. В случае нападения реагировать можно было просто молниеносно, но! Реагировать-то было не на что. Возвращаясь во двор, Сэквелл с досады даже срубил пучок ивовых ветвей, что нависали над дорогой.

Развеялся пороховой дым, постепенно утих собачий лай и даже окно его надоедливого камердинера было уже тёмным. И куда девалась его показная заботливость? Весь дом спал.

Ну не показалось же Робену? Ведь не только он, но и няня видела в летней башенке свет и маячащие тёмные силуэты.

Чтобы прояснить эту непростую ситуацию следовало идти до конца. Сэквелл направился к двери, из которой недавно вышел его непрошенный гость и дёрнул массивную створку. В отполированную заморозками свежесть ночного воздуха ворвался запах цвили. В этом не было ничего удивительного. Здесь же, вниз по лестнице, имелся вход в подвалы, что размещались прямо под этим крылом дома. Чего только в них не хранилось. Несколько раз Робен порывался собрать людей и навести там порядок, но! То, вдруг, находились какие-то иные дела, то отговаривал от этого Клопп, мол, придёт ещё подходящее время и для этого.   

К счастью луна уже клонилась к крыше и её свет оказывал неоценимую услугу хозяину дома, показывая пустое и безжизненное пространство всего лестничного пролёта. Сэквелл, не закрывая двери, осторожно вошёл внутрь, и поднялся: сначала на второй этаж, а уж потом и ко входу в башню. Сворка была приоткрыта. Робен толкнул её клинком и приготовился отразить нападение. Щедрый лунный свет заливал всё это небольшое, остеклённое помещение и можно было не сомневаться, здесь нет ни одной живой души. Впрочем то, что в воздухе до сих пор висел запах свечного воска и слабо дымился фитиль жирового светильника, что стоял на полу, тоже говорило о многом. Теперь можно было быть уверенным, ничего Робену не померещилось.

Вернувшись во двор, он бросил шпагу в ножны, поднял тяжёлый, обжигающе холодный штуцер и, уложив его на плечо, зашагал к главному входу в дом, словно вернувшийся с войны солдат.

— Что там? Кто там? — Спрашивала няня, испуганно выглядывая из открытой двери спальни.

— Всё хорошо, — мимоходом ответил ей хозяин, поднимаясь по лестнице, — ничего не бойтесь.

— Что случилось, мистер Роберт? — До бешенства привычно осведомился Клопп, в этот раз выглянувший в коридор без светильника.

— Всё хорошо, — повторил Сэквелл, — и Вы ничего не бойтесь.

— Вы стреляли в кого-то?

— Стрелял, — кисло улыбнулся Робен, — но не попал.

— Боже, — изображая отеческую заботу, участливо просипел Симеон, — Вы кого-то видели?

— Видел.

— И что намерены делать?

— Я?

— Вы, мистер, Сэквелл.

— Намерен?.. А зарядить ружьё и свалиться спать. Я здорово устал, старина…

 

В этот раз сон не обошёл его стороной. Едва только туго набитый порохом и картечью штуцер был возвращён на своё почётное место в комнатном арсенале на стене, Робен рухнул на постель и уснул так крепко, что не сменил своей позы до самого утра.

Оно ознаменовалось внезапным визитом отца, который, к слову сказать, был встревожен тем, что его отпрыск в столь позднее время всё ещё выглядел помятым после сна. Дав сыну время на то, чтобы привести себя в порядок, сэр Джон отправился с Клоппом прочь со двора, дабы без лишних ушей выслушать от того то, что заставило его сына этой ночью не спать.

Вернулись они не скоро. К тому времени мистер Роберт уже имел привычный лоск, а пришедшие на службу кухарки приготовили и подали на стол плотный завтрак. Сэр Джон на правах старшего попросил слуг без лишнего церемониала подать на стол сразу же всё приготовленное, а самим удалиться. В столовой за закрытыми дверями остались только отец, сын и вездесущий камердинер.

 — А у тебя неплохой аппетит, — разряжая обстановку, заметил старый Сэквелл, с помощью подвигающего ему стул Симеона усаживающийся за стол. — Для завтрака это очень даже щедро.

— Ну что ты, отец, — вздыхая, ответил Робен, — могу ли я встретить тебя как-то иначе? Ты вырастил меня в достатке и щедрости, позволь же и мне каждый раз платить тебе тем же.

— Хо-го, — невольно вырвалось у седовласого рыцаря. Он не без удовольствия бросил красноречивый взгляд в сторону отошедшего к двери камердинера, мол, смотри-ка, Симеон, какая королевская учтивость живёт в моём мальчике! Однако вслух сэр Джон только сдержанно произнёс, — следует быть осторожным, сын. Брюхо отнюдь не украшает мужчину. Плотным завтрак может быть только в преддверии серьёзных трудов.

— Хм, либо же после оных, — ловя удобный момент для начала беседы, улыбнулся Робен.

— Не стану спорить, — деловито заметил, приступая к трапезе сэр рыцарь, — и такое тоже имеет место. Я, кстати, сегодня уже достаточно слышал о твоих ночных приключениях.

— Мне, когда я думаю об этом, как-то не по себе, отец, — чувствуя просто зверский аппетит, чего с ним давненько не случалось, начал повествовать Роб, — это вовсе не дело.

— Не дело?

— Я имею ввиду, — пояснил наслаждающийся едой потомок рыцарского рода, — то, что в моём доме, прошу заметить ночью, кто-то бывает без моего ведома. Вряд ли какой-то чужак набрался бы такой вселенской наглости, чтобы пробраться в башню и что-то там делать.

— Ну что ты. Это на самом деле мог быть какой-нибудь бездомный странник? — Спокойно предположил отец.

— Не смеши меня, — возразил Робен, — бездомный странник не станет жечь свечей и не притащит с собой жировой светильник. Бронзовый светоч слишком дорогое удовольствие для него. Да и странники ныне десять раз подумают прежде чем подойти к богатому дому. Явись они просто так, в пяти случаях из десяти на них сразу же спустят собак.

— Возможно, ты прав, мой мальчик, — говоря так обыденно, словно произошедшее ночью имело место где-то у соседей, продолжил сэр Джон, — однако я не стал бы уж так акцентировать своё внимание на этом досадном недоразумении. Впрочем, — тут же заметил он, — дабы исключить подобное на будущее, предлагаю на некое неопределённое время дать этой башне жильца…

— Жильца? — Не выдержал Роберт. — Отец! О чём мы говорим? Кто-то ночью бродит по моему дому, а ты призываешь меня не придавать этому значения?

— Серьёзного значения, — поправил его сэр Джон, — серьёзного. Ведь ничего дурного не случилось ни с тобой, ни с домом? Ну провёл кто-то ночь, даже …половину ночи в твоей башне…

— Он был там не одну ночь, — не дал договорить отцу Роб, — миссис Валэри видела свет и накануне.

— Даже так? — Покосившись в сторону Симеона, заметил старый Сэквелл, — ну хорошо, пусть будут две ночи. Но какая разница? В любом случае ты повёл себя как настоящий мужчина и, едва не продырявив дом насквозь, разом отбил у всех чужаков в округе всякую охоту скрываться от тебя и делать что-то без твоего ведома. Только позволь спросить, зачем ты заряжаешь ружьё так, будто на подходе к твоему дому стоит вся французская армия?

— Ты сам велел всегда держать оружие заряженным…

— Велел, это верно. Но не набивать же штуцер до отказа! Мало того, что ты этим самым рискуешь разнести к чертям свой дом, так ты можешь кого-нибудь случайно убить! Ты же знаешь наши нынешние порядки.

— Я не понимаю, отец, — возмутился Робен, — что я сделал не так?

— Стоп! — Примирительно поднял руки сэр Джон. — Всё так. Просто я слегка перенервничал, слушая рассказ Симеона о том, что произошло сегодня ночью. Я, собственно, всё равно собирался к тебе заехать, словно …чувствовал, что что-то не так, а тут ещё созрело одно неотложное дело, вернее просьба к тебе.

— Да, отец, конечно.

— Понимаешь ли, …— замялся рыцарь, — у меня сейчас проездом гостит один художник. Он ехал к своим друзьям, но по пути, нанятый им поезд…, сам понимаешь, люди искусства экономят на всём, им не до жиру, так вот поезд развалился и слетел вместе с ним в овраг. Возничий сбежал, бросив этого беднягу умирать одного. Вся беда в том, что первыми его окровавленное, безчувственное тело нашли волки. Только чудо спасло его от неминуемой смерти, однако же и досталось ему очень и очень серьёзно.

А дальше всё просто. Нашедшие спросили его, кого он знает в этих местах, вот и оказалось, что единственным его знакомым являюсь я. Как можно отказать себе в удовольствии приютить такого человека? Я нанял ему лекаря. Теперь, на всё то время, пока не заживут раны моего друга Готхарта Нитхардта, лекарь будет с ним неотступно…

— Я не понимаю, отец, зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Дело в том, — пояснил сэр Джон, — что мне нужно уехать на какое-то время. Дела. Я бы хотел попросить тебя приютить этого человека и его лекаря.

— Но…

            — Они не будут тебе в тягость, — не приемлющим возражений тоном заверил сэр рыцарь, — это очень приличные и образованные люди. Тебе не будет с ними скучно. К тому же Готхарт обещался нарисовать твой портрет. Ты же помнишь о нашей родовой традиции рисовать портреты? Один из них, мой, хранится в зале…

            — Ты говорил об этом, отец. Я знаю…

            — Да, — пояснил сэр Джон, — но ты не можешь знать тайной стороны этих, …особых портретов, сынок.

            — Особых, — не понял Робен.

            — Именно «особых». Это имеет прямое отношение к тому, что я называю «Большая Тайна» и потому отнесись к этому со всем своим вниманием. Дело в том, что после определённого ритуала эти картины становятся, если хочешь, …волшебными. В качестве примера могу служить я. Тебе ведь прекрасно известно, сколько мне лет и ты, как никто другой знаешь в какой я великолепной физической форме. А вспомни моего отца?

Не стоит с опаской смотреть в сторону Симеона. Он знает обо всём этом даже больше меня. Более того, он дальний родственник этого художника. Их род соседствует с нашим много столетий и все наши с тобой предки имели свои «непростые портреты».

            — Но, — пребывая в растерянности, заметил Робен, — ведь ты только рассказывал мне о твоём портрете. Я его никогда не видел.

            — В этом и суть этих произведений искусства, мой мальчик, их волшебная суть. Я рассказывал тебе о Хранителях, помнишь?

            — Вскользь и ничего конкретного…

            — Всё верно, — не стал спорить сэр Джон, — всему своё время. Так вот одна из задач наших Хранителей, оберегать эти портреты. Пока сии творения находятся под их присмотром, ни тебе, ни мне, ни кому-либо другому, изображённому на них и находящемуся на хранении в сказочной, тайной галерее не может грозить никакой физической опасности. Разумеется, если ты сам не станешь искушать Судьбу и лезть на рожон. Но, с другой стороны, существует маловероятная угроза того, что если кому-то придёт на ум ткнуть булавкой в глаз твоего изображения на волшебной картине, то в реальной жизни, где бы ты не находился, ты на самом деле лишишься глаза.

— Но…

— Не возражай, а слушай! Для того, чтобы этого не произошло, и существуют Хранители…        

 

ГЛАВА 6  

В Кристо его знали все. Покинувший не так давно этот бренный мир отец оставил Бео крохотный дом, небольшой кусок земли и водившееся за всем их родом странное прозвище «Широконогий». В церковной книге Бео был записан как «Беорегард Бауэрмен», но знакомые звали его просто Биф.

Жил он практически в лесу и соседствовал лишь с часто меняющим хозяев домом, что вклинивался, будто огромная каменная подкова в прилегающее к лесу поле. Время от времени Бео, как и многие местные, подрабатывал у купивших это непомерно дорогое жилище, а однажды даже ремонтировал обветшалые скамейки и стол в летней башенке, что украшала его западное крыло. И в этом не было ничего удивительного. Бифа Бауэрмена потому и знали все вокруг, что трудно было сыскать на свете работу, с которой не были бы знакомы его руки.

Вот уж, во истину Хозяин-Бог щедро наделил его и вниманием, и умением, и терпением, а также аккуратностью и обязательностью в исполнении любого бытового ли, строительного дела. Одно плохо, напихивая сверх всякой меры в работягу Бео все его таланты, господь позабыл обличить эту сокровищницу хотя бы в какую-нибудь более-менее приемлемую оболочку. «Широконогого» Бифа вполне можно было назвать и ширококостым, и широкозадым и, даже, большеголовым. Глядя на его незаурядную внешность хочешь не хочешь, а приходилось верить в то, что без божественного промысла тут никак не обошлось. Рост Бео Бауэрмена был самым что ни на есть средним, однако сам крестьянин уродился настолько крупным и широким в кости, что даже такая мелочь, как пальцы рук были у него толщиной со зрелую еловую шишку.

Справедливости ради всё же нужно сказать, что назвать нашего скромнягу Бифа тучным или толстяком просто язык не поворачивался. Удивительно, но его поистине монументальная фигура не имела ни капли лишнего жира. Это с трудом укладывалось в голове, но при всей глыбообразности его стана конечности Бифа от природы были наделены просто редчайшей подвижностью и гибкостью. Шутка ли с его-то габаритами свободно достать до земли? А Бео делал это без обычного для больших людей сапа, демонстративно легко, причём сгибался держа ноги ровными и ещё прихлопывал по земле ладонями, при каждом удобном случае демонстрируя собравшимся, что и у этой недюжинной гибкости имеется серьёзный запас.

Утром пятницы третьего января нового 1518 года от рождества Христова такого случая Бифу не представилось, однако даже в виду этого назвать начало дня неудачным было бы несправедливым. Сегодня, как и было обещано, Бео получил остаток оплаты за выполненную срочную работу, а потому пребывал просто в прекрасном расположении духа. Ещё бы, ведь он намеревался устроить себе заслуженно плотный обед, благо в последнее время дела его шли неплохо и можно было вполне сносно жить, даже не прибегая к сдаче в наём части своего небольшого дома.

Мистер Роберт, сосед и новый хозяин того самого имения с башенкой, ещё в первый раз оценив молчаливый и замкнутый характер Бифа и, безусловно, его известное всем трудолюбие и мастерство, вдруг задумал обустроить ту самую хорошо остеклённую надстройку. Он исправно и щедро платил Бауэрмену за каждый день работы.

В первый же вечер Биф отправился к ближайшему придорожному шинку и так плотно отоварился съестными припасами, что даже его нечеловеческой силы едва хватило на то, чтобы дотащить всё это домой. Но зато теперь после работы можно было не занимать свою голову мыслями о приготовлении второго ужина, который незаметно появлялся всякий раз, как только дела Бео шли в гору. Его припасы существенно экономило ещё и то, что в течение дня Баурмена кормили у мистера Сэквелла, дабы не отвлекать мастера от тяжких трудов.

Что ж, Биф действительно постарался и сделал всё на славу. Теперь в башенке мистера Сэквелла можно было не просто коротать время, любуясь окрестными пейзажами, пока не замёрзнешь. О! Со вчерашнего дня там можно было даже жить, разумеется, если зима не явит свой истинный нрав.

Бео не без удовольствия поправил отягощённую гонораром мошну и свернул к дому, но вдруг он заметил, что у калитки нетерпеливо топчется какой-то тип. Видать по всему, бедняга крепко продрог, дожидаясь хозяина, однако, какого чёрта ему было нужно?

— Добрый день, сударь, — кивая мимоходом и пытаясь проскользнуть мимо незваного гостя, поздоровался Биф. — Вы часом не заплутали?

— Нет. — Ответил незнакомец, беглым взглядом окидывая Бауэрмена. — Мне достаточно точно Вас описали, разлюбезный Бео, я жду именно Вас.

— Меня? — Наигранно удивился Биф, будто подобное заявление для него было полной неожиданностью. На самом же деле его мысли уже бежали впереди хозяина, толкаясь и спотыкаясь на покатом пороге его дома. Вваливаясь в небольшую, уютную гостиную, они рассыпались вокруг плотно уставленного яствами стола...  

— Да, именно Вас, Бео, — вознегодовал гость, прерывая мечтания Бауэрмена, — кого ещё можно так долго здесь ждать? Смею заметить, если бы не рекомендации соседей, уверяющих, что сдаваемое Вами жильё едва ли не идеальный вариант в моём случае, вряд ли мне пришло бы в голову торчать столько времени на пронизывающем до костей ветру, будь он неладен. Я не чувствую пальцев рук! Так что если Вы не расположены сдать комнаты, то проявите хотя бы малость сострадания к озябшему человеку и дайте мне обогреться…

Что и говорить, умел этот мистер ловко обставить дело. Отвертеться Бифу теперь было крайне трудно. Исходя из того, как протекала жизнь Бео в данный момент, получалось, что комнату ему пока можно было и не сдавать. Но с другой-то стороны, в это время года у него обычно имелось не так уж и много других вариантов заработать. Заказ Сэквелла выполнен, деньги скоро кончатся и что? До весны надо было чем-то перебиваться. Как ни крути, а выходило, что всё же правильнее было бы постояльца взять, но! Пусти сейчас этого психованного, и придётся делить с ним стол, который, вот тебе не задача, ныне ничуть не уступает рождественскому! Этот напористый господин посмотрит, как обстоит дело с пропитанием у Бауэрмена и ещё чего доброго решит, что подобная роскошь входит в его плату за жильё.  

— Видите ли, — начал Бео издалека, — у меня сегодня ещё не прибрано. Живу я один. Последний жилец съехал что-то около двух месяцев назад. Я и подумать не мог, что в это время кому-то понадобится угол.

Может быть Вам имеет смысл подождать до полудня? Обе комнаты будут в полном порядке, уверяю Вас. К тому же, нужно приготовить обед. Должен предупредить, что я и сам весьма воздержан в еде, и постояльцев своих не особенно балую обильными трапезами, ибо сказано: «чревоугодие есть большой грех». Скромность быта и небогатый стол, именно из них вытекает выставляемая мной, почти символическая плата.

Мы, знаете ли, тут не сильно избалованы. Оно и понятно, ведь обычно волной странствий или людской нуждой сюда выбрасывает постояльцев далеко не самых богатых. Практически все появляющиеся здесь горемыки не претендуют на какие-либо излишества. Уж простите мою наблюдательность, но как я вижу Вы человек обеспеченный, хотя и не отягощены серьёзным багажом. Вот я и подумал: за то время, пока привезут остальное, к полудню, я гарантированно …

— А до полудня? — Не выдержал настойчивый гость. — Подумайте сами, ведь мне придётся вернуться в деревню, и кто знает, возможно, там судьба пошлёт мне более сговорчивого хозяина? М? Так не пойдёт, дорогой мой мистер Бауэрмен. Вы правы, я человек не бедный, однако вышло так, что в данный момент весь мой багаж со мной, так что смею Вас уверить, что скромность моих запросов вполне совпадает с Вашими возможностями. Давайте же, наконец, перестанем препираться. Дабы не затягивать и далее наши торги, я обещаю быть максимально щедрым жильцом и, дабы не бросать слов на ветер, вот Вам сразу же три «ангела»[64] предоплаты и пошли уже греться, а? Мистер Бауэрмен.   

Биф попросту впал в ступор: «Как это? — Судорожно думал он. — С чего вдруг?! И что за волшебные способности использует этот странный незнакомец?» Нет никаких сомнений в том, что в любой другой раз Бео попросту послал бы к чёрту эдакого квартиросъёмщика, а сейчас – нет. Размяк. Его волю словно спеленали. Ведомого к порогу собственного дома Бауэрмена хватило только на то, чтобы стыдливо озираться на подталкивающего его в спину гостя, да спросить того о том, верует ли господин, представившийся Джоном Фишером, в чудеса господни?

— Конечно верую, — ответил новоявленный квартирант, входя вслед за хозяином в крохотную столовую, в центре которой помещался плотно сервированный стол, — даже не будь я епископом, — добавил он тут же, — мне просто пришлось бы уверовать в эти чудеса.

За явленным для гостя божьей милостью обедом Бео, наконец, пришёл в себя и, попросив прощения у епископа за моменты малодушия, всё же счёл важным собраться и обрисовать тому сложную цепочку событий, приведших к появлению в действительно скромном месте столь пышного стола. Бауэрмен, что называется, просто хотел очистить свою совесть от рассыпавшейся где-то внутри него неловкости, связанной с этим, но насыщающийся квартирант неожиданно заинтересовался его рассказом о работе у мистера Сэквелла. Более того, когда Биф закончил повествовать о её деталях, безследно растерявший после еды свою недавнюю нетерпеливость и эмоциональность эпископ Джон непонятно к чему заявил: «О, Бео, Вас мне послала сама судьба».

Слышать из уст епископа подобное было довольно странным, поэтому Бауэрмен, знающий о грядущих, неведомо откуда возникших в церкви Христа, безбожных реформах, насторожился:

— Ваше Преосвященство, Вы, …Вы из тех самых?

— Не понимаю, — смутился Фишер, — о чём Вы, Бео?

— Говорят, — осторожно, дабы, в случае чего, не накликать на себя беду, промолвил Бауэрмен, — что какие-то люди сейчас пытаются бросить тень на Иисуса. Печатают безбожные книжки, в которых высказывают сомнения в непогрешимости Папы и его окружения. А ещё говорят, что им за подобное никто не выносит даже порицания.

Епископ медленно откинулся на скрипнувшую под ним спинку стула:

— Не стану спорить, — сдержанно ответил он, — нечто подобное увидело свет.

— Да как же? — Едва сдерживаясь, но всё ещё очень мягко возмутился Бео. — Неужели подобное может быть позволено?

— Позволено «кем-то»? — Тут же уцепился за фразу Фишер.

Бео выпрямился и даже не сразу решился ответить:

— …Папой, — полушёпотом произнёс он, — и, — ткнув толстым, будто свиная колбаса пальцем вверх, добавил, — Им, богом. Как, Ваше Преосвященство? М? Как Он может позволить подобное, если карает всех нас и за более мелкие провинности?

— Он великодушен, — тяжело вздохнул епископ, — а потому даёт шанс всем заблудшим и сомневающимся.

— А как же «кара Небесная»?

— Кара в первую очередь настигает тех, кто способен разделять доброе и недоброе, знает, чем могут грозить ему всякого рода прегрешения и всё равно продолжает творить их.

— Но тот, кто написал эту безбожную книгу, о которой мы говорим, он ведь знает, что натворил?

— Если Вы, Бео, о труде некого Лютера, то в Вашей точки зрения он, конечно же, об этом знает.

— Лютер…, — безцветным голосом произнёс Бауэрмен, — так это он написал?

— Бео, — отметая в сторону некие свои глубокие рассуждения, встрепенулся Фишер, — во-первых, насколько я могу судить, Вы не имеете ни малейшего понятия о том, что этот Лютер написал, а во-вторых, мой Вам совет, не особенно слушайте то, что говорят вокруг всякие глупцы.

Тезисы мистера Мартина на самом деле весьма спорны, но, и вместе с тем, там присутствуют многие рациональные зёрна. Другое дело, — продолжал рассуждать гость, — что и я, было время, тоже серьёзно задумывался о внесении изменений в существующие порядки в нашей Церкви. Теперь же, ознакомившись с трудом мистера Лютера, я осознал, что был не прав. Поверьте, мистер Бауэрмен, существующий ныне, установленный отцами Церкви патриархальный порядок, намного лучше сомнительных реформ, предлагаемых этим профессором.

— Кем?

— Очень, — пояснил Джон, — м-м-м, важным учителем, преподавателем. Но вы лучше даже не забивайте себе этим голову, Бео. Размышляйте и живите тем, что Вам близко и понятно. Ведь не станете же вы спорить даже со мной, епископом, по поводу того, как сделать скамейку? Да и я не стану этого делать, зная, что Вы мастер и мне нет никакой надобности вникать в тонкости Вашего ремесла. Я разбираюсь в своём деле, а Вы в своём.

— О, — простодушно улыбнулся Бауэрмен, — если бы так думали и поступали все.

— Хм, — искренне удивился Джон, — мне казалось, что так поступать разумно. Разве нет?

— Мне трудно судить, — замялся Биф, — однако, когда я на днях делал работу для своего соседа, мистера Сэквелла, я Вам рассказывал, так вот он не раз и не два велел мне слушать его советы, а они, скажу я Вам откровенно, были совсем не по делу.

— Я не знаком с мистером Сэквеллом, но слышал о том, что он не глупый человек.

— А я и не сказал, что он глупый. Почему сразу…? Просто его советы и фантазии были не к месту.       

— Фантазии?

— О-да, — оживился Бео, зацепив понятную ему тему. — Скажем, делаю я скамьи в башенке, а он требует, чтобы их можно было складывать, раскладывать, превращая в лежанку. Мне, конечно же, это не сложно, но зачем? Надо тебе лежанка – я её сделаю, а тут…

— Ну, — примиряюще вступился за незнакомого ему человека епископ, — мало ли? Возможно мистер Сэквелл говорил это с расчётом на то, что летом ему вдруг захочется вздремнуть в этой башенке.

— Ха, летом, — не удержался Биф, — а для чего тогда я там мастерил маленькую печь? М? Хочется спать, иди и спи дома, где тепло. Зачем топить в башенке, где стоимости одного только стекла хватит на то, чтобы обеспечить какой-нибудь девушке хорошее приданое? Там ведь холодно, Ваше Преосвященство, в стеклянной-то комнатке, очень холодно. Ночью на дворе и то теплее. Попробуй её вытопи! Вот Вы…

— Я?

— Да, Вы. Долго меня сегодня дожидались?         

— Ну, — многозначительно потянул епископ уголки губ вниз, — порядочно.

— Вот, — всё больше распалялся в своих умозаключениях Бео, — а не будь на Вас ничего наброшено поверх церковной одёжки? М? А ведь сейчас едва ли перевалило за полдень. Понять не могу, неужто мистер Роберт на самом деле собирается спать там ночью? Как он не может понять, что с таким сквозняком, что порой ни с того, ни с сего тянет из подвала, он попросту будет выбрасывать дрова на ветер. А вот если бы мистер Сэквелл не рубил с плеча, а подошёл и спросил у меня: Бео, а как можно сохранить там тепло?» я бы ему сказал…

— Сквозняк? — Удивился епископ. — Бео, из подвала?

— То-то и оно, — со знанием дела продолжил Бауэрмен, — подвал там глухой, я это знаю наверняка, потому как не раз и не два конопатил в нём бочки. Скорее всего тянет из какой-нибудь щели, но тянет крепко, будьте уверены. Так дует разве что в открытую дверь, но подвал закрыт наглухо, а выход только через лестницу. Я же говорю, если бы мистер Сэквелл попросил меня, я бы нашёл откуда тянет. А так…

— Боже, — непонятно к чему взмолился епископ, — во истину, только ты доподлинно ведаешь пути наши. Тянет, как в дверь, Бео?

— Больше того, Ваше Преосвященство, как человек сведущий в кладке печи, скажу Вам, что тянет так, словно эта дверь имеет ход, а этого в подвале мистера Сэквелла нет!

— Конечно нет, — соглашаясь, кивал в ответ Фишер и почему-то улыбался…

 

Нужно сказать, что обещанная епископом щедрость не была каким-то безпочвенным заявлением. В первый же вечер, добивая за ужином остатки обильного дневного рациона в добавок к отяготившим мошну хозяина «ангелам» предоплаты он добавил столько ценных кругляков из притороченного к его поясу «святого войска», что Биф стал нервничать. По его простому разумению, если так пойдёт и дальше, то этот пришлый господин с его-то напором и вовсе скоро вынудит Бео продать ему и дом, и землю.

Скромно осведомившись у служителя Церкви о его планах на покупку недвижимости в районе Кристо, Бауэрмен получил отрицательный ответ и мысленно уже начал строить планы на правильное вложение полученных капиталов, однако ни к чему не обязывающая вечерняя болтовня как-то незаметно перетекла в достаточно щекотливое русло.

Оказалось, что епископ ничего не имел против такой высокой платы за съём жилья и он и далее согласен был платить также щедро, однако делать это он будет лишь в том случае, если Бео даст согласие на помощь ему в каком-то деле. Вскоре неискушённый в подобных вещах Биф почувствовал, что вместе со сладко тянущим к земле кошельком он незаметно оказался вовлечён в какую-то нехорошую историю. Намертво сросшийся с «ангелами» Бауэрмен в какой-то момент дал слабину и, ведомый куда-то в туманные дали обаянием своего гостя, он тут же сдуру поклялся на святом писании не разглашать тайн Его преосвященства Джона Фишера под страхом смерти.

Как казалось, всё больше тянул Бео к земле искуситель кошелёк, а память отчего-то рисовала полное упрёка лицо его деда, три брата которого, являясь помощниками лоллардов, участвовали в известном, антикатолическом движения Джона Уиклифа и Уота Талера[65]. Дед был младшим в семье и остался цел только потому, что успел перебежать в двор соседей в тот момент, когда слуги короля сторицей воздавали его семье за вольнодумство в адрес Церкви. Солдаты приняли его за простого ротозея, и на глазах тогда ещё юного Корвела убили всех его близких родичей. Хорошо хоть дом не сожгли. «Кто знает, — обречённо думал раздираемый противоречивыми мыслями Бео, — может быть всему роду Бауэрменов суждено вляпываться во всякие нехорошие истории из-за церковников…?»

 

Художник и его лекарь приехали около полудня. Ожидая их Роберт Сэквелл решил даже не посещать сегодня воскресную службу в костёле, хотя отец и настаивал на том, чтобы люди видели его отпрыска в храме как можно чаще. В конце концов по милости отца Робен и вынужден был менять свои планы, в коих на первом месте значилась очередная поездка в Эксетер. Никак не шла из его головы рыжеволосая девушка из хлебного магазина. Сэквелл младший думал о ней и в тот момент, когда в дверь его спальни постучал Клопп:

— Мистер Роберт, — взывал он из коридора, разгоняя грёзы хозяина, — мистер Роберт! Вы велели сообщить, когда приедут гости. Их поезд катит с холма, вот-вот перевалят через мост. Думаю, пора выходить…

— Да, — вставая и громко, чтобы слышал старый камердинер, ответил Сэквелл, — я иду! Встретимся у входа...     

Видавший многое на своём веку экипаж шумно разворачивался на серой гальке двора, выставляя покатый и поцарапанный ветками бок в сторону хозяина дома. Робена не удивил тот факт, что художник и его спутник пользовались услугами наёмного транспорта. Судя по всему, и этот бедняга, как и другие рисовальщики, едва сводил концы с концами. Старик Симеон подошёл к поезду и, вытащив сложенные в дорожном положении ступеньки, очистил их от застрявшей травы.

Первым вышел доктор. Нужно сказать, что Сэквелл без зазрения совести принял бы и его за Готхарта Нитхардта, однако представший перед хозяином имения пассажир коротко кивнул встречающему их Робену и тут же засуетился у двери экипажа, помогая своему известному спутнику спуститься на землю. Предполагаемое ещё пару минут назад благосостояние прибывшего к нему служителя Гекаты[66] трещало по швам. Даже лекарь этой известной особы был одет так, что принимающий их у порога своего дома потомок древнего рода почувствовал себя неловко, поскольку его одеяния были далеки от яркой парадности гостей.

— Мистер Сэ-э-эквел, — расплывшись в усталой улыбке, протянул художник и тут же, будто гробовщик смерил молодого человека оценивающим взглядом, — я уже в предвкушении работы. Прекрасное лицо…

— Для меня огромная честь принять вас, господа, — здороваясь секретным рукопожатием, ответил заготовленной фразой Робен. — Подумать только, великий мастер Готхарт Нитхардт[67] будет гостить у меня!

— О, — морщась на досаждающую ему боль, выдохнул художник, — зовите меня просто Матис. Я уже привык к этому. Кстати, — вспомнил он, — позвольте мне представить, это мой доктор, мистер Эуген Коломан.

Едва только тот, кто был призван облегчать муки пострадавшего в дорожном происшествии мастера «Матиса Нитхарта из Вюрцбурга» учтиво поклонился, бывший живописец архиепископа Майнцского, ныне Альбрехта Бранденбургского вдруг просиял:

— Постойте-ка! Да ведь это старина Симеон? Дядюшка!

Пусть по испещрённому морщинами лицу узнанного родственником камердинера и нельзя было сказать, что оно успел настолько уж соскучиться по племяннику, однако Клопп едва заметно улыбался, что случалось с ним крайне редко. Памятуя о ранах, исполненный такта дядюшка лишь слегка прикоснулся к прильнувшему к нему Готхарту и тут же, отступив в сторону, вновь превратился к занудного сухаря-слугу.

Это ничуть не расстроило известного живописца и он, приняв это как должное, тут же, морщась на досаждающие ему раны, в сопровождении мистера Роберта и доктора Коломана отправился в дом, где их ждал воскресный обед.

Откуда было знать всей этой честной компании, что всё это время за ними пристально следили? Никем не замеченная пара наблюдателей молча мёрзла в придорожных кустах, находясь на достаточном удалении от дома так, дабы не вызывать подозрений, но, в тоже время, видеть всё, что позволял проём между южным и западным крылом имения Сэквелла. Едва только опустевший, съёмный экипаж, отправляясь к месту своей приписки медленно прогремел мимо, один из наблюдавших, окинув взглядом опустевший двор спросил:

— Что скажете, Бео? Знаете ли Вы кого-нибудь из этих господ?

— Как ни знать, — вздохнул Бауэрмен, — тот, что моложе всех и есть мистер Сэквелл.

— А остальные?

— Старик, это его камерди…

— Я имею ввиду тех, кто не из прислуги?

— Нет, — уверенно заключил продрогший Биф, — никого из этих господ я раньше не видел. Ваше П-преосвящнство, — добавил он тут же, — может быть, пока нам хватит? М? Я, если честно, уже ног не чувствую.

— Вы правы, мой друг, — не стал спорить Фишер, — правы, как всегда. Немедля идём греться, однако, — вдруг продолжил он, заставляя Бауэрмена запнуться на первом же шаге, — должен Вам сказать, что сегодня ночью нам следует подготовиться куда-как лучше. Мы непременно оденемся потеплее…

 

ГЛАВА 7

Четыре дня пролетели для Робена, как один. Гости, обосновавшиеся по прихоти отца в башенке его дома, по-тихоньку обживались. Два дня, по воскресной договорённости с младшим Сэквеллом, они появлялись в доме только на завтрак и обед. Ужинали они у себя, поэтому вечером ни компания художника с доктором, ни обслуживающий их Симеон не мешали мистеру Роберту гулять в окрестностях своего дома в полном одиночестве.

Известный живописец и автор «Изенгеймского алтаря» несмотря на свой посттравматический недуг, что называется «запрягал быстро». Уже со вторника началась работа над заказанным отцом портретом.

Того времени, что Сэквелл проводил в башенке, позируя «мастеру Матвею Готхарту», было более чем достаточно для не привыкшего к такому плотному общению человеку, потому вышеупомянутые вечерние прогулки стали для Робена настоящей отдушиной. Но нельзя не сказать и о том, что наряду с неописуемым удовольствием побыть, наконец, наедине со своими мыслями, было в них и нечто странное, необъяснимо тревожное.

Мистер Роберт соотносил своё безпокойство с фоном от присутвия в доме поторонних лиц, или с непривычной для него, завораживающей атмосферой загадочной ритуальности при написании картины. Прогуливаясь по уснувшему на зиму лесу, Сэквелл то и дело ощущал какие-то странные приступы подозрительности. Хозяину окрестных земель мнилось какое-то двиджение меж деревьев, тени, шорохи. Его практически не покидало ощущение того, что за ним кто-то следит. Вздор, конечно вздор! Кому это надо? Может быть корчмарю? Или этому простаку, соседу Бауэрмену? Зачем?

Спускавшийся вдоль стены к ручью Сэквелл боковым зрением заметил какое-то движение. Слева, в кустах у моста. Одолеваемый охотничьим азартом он вдруг не выдержал и резко бросился к непроходимым зарослям у дороги, но! Немного не расчитав скорости, Роберт поскользнулся и неуклюже шлёпнулся на пятую точку, и тут же, прямо перед его носом, выпрыгнул и рванул в сторону ручья обезумевший от страха заяц.

 — Будь ты неладен. — Отряхивая руки от прилипших к ладоням ошмётков сырых листьев, сдержанно процедил сквозь зубы Сэквелл и стал осторожно подниматься. «Что ж это такое со мной творится? — Сокрушался он далее уже про себя. — Бросаюсь в кусты! А ведь ещё пару дней назад все мои мысли были только о скорой встрече, о золотых кудрях мисс Синтии. Чёртов рисовальщик. Принесло же его на мою голову. Ничего. Ни-че-го. Сегодня ещё потерплю, а завтра в Эксетер, благо есть повод…»

Намеченная на четверг поездка так плотно засела в голове молодого человека, что даже ночью начисто прогнала сон. Обычно после вечерней прогулки Робен засыпал быстро и глубоко, но сегодня, как и в тот день, когда он устроил ночную охоту за неизвестными во дворе собственного дома, ему не спалось. Не было в небе круглолицей луны. Судя по всему, спали малыш Джеролд и няня, а погружённое во мрак здание было наполнено тишиной и покоем. Лишь где-то вдалеке, словно чудовищный по величине фонарь, мерцала стеклянная башенка.

«Тоже не спят», — подумалось Робену и, несмотря на то, что общение с мастером Матиасом и доктором Коломаном с первого же дня давалось ему с каким-то натягом, Сэквелл вдруг решил их проведать. Мало ли? Что, если ссадины и ушибы художника, полученные при крушении экипажа, не дают ему покоя? Возможно нужна какая-то помощь?

            Он быстро оделся и посторался как можно тише, дабы не разбудить Клоппа, открыть дверь. Створка повиновалась хозяину дома, и на самом деле не издала практически ни звука, но! Каково же было удивление Робена, когда закрыв её и подняв с пола мешающий при этой операции светильник он услышал из глубины коридора привычное: «Что-то случилось, мистер Сэквелл?»

            «Уф! — Испугавшись, вознегодовал про себя потомок рыцарского рода, — он ведь пожилой человек! У них всех плохо и со слухом, и со зрением. Как? Как он меня услышал?»

            — Вы не спите, Симеон? — Сдержанно, вопреки своим эмоциям, спросил Робен.

            — Я старик, — тихо проскрипела в ответ сухая, заслоняющая окно тень камердинера, — мне редко случается спать хорошо. Но Вы, мистер Сэквелл, что с Вами? Вы же молоды?

            Робен вздохнул:

            — Если быть откровенным, — вдруг признался он, — меня безпокоят наши гости. Я понимаю, Клопп, что один из них Ваш родственник, но Вы не находите, что они меня просто используют?

            — Что Вы такое говорите? — Всполошился камердинер и, шаркая ногами по полу, засеменил к хозяину. — Ваш батюшка попросил, это его друзья. Мастер Матиас ранен, однако же, Вы видите, он старается. Уже начал писать Ваш портрет.

            — Возможно, — направляясь к лестнице, возразил Роберт, — но вот чем он занят сейчас? Почему не спит?

            — С таким ранами трудно уснуть.

            — Почём Вам знать?

            — Я просто наслышан об этом, но-о-о, — глядя, как хозяин подошёл к лестнице, с явной тревогой в голосе осведомился камердинер, — куда Вы идёте, мистер Роберт?

— Я? — Удивился Сэквелл. — Вы не забыли, Клопп? Я хозяин этого дома. С чего мне Вам отчитываться?

— Вы не отчитываетесь, сэр, — стал оправдываться слуга, — я просто беспокоюсь. На дворе ночь…

— Я это знаю, — отмахнулся Робен и стал спускаться...

Он явно просчитался с выбором одежды. Ночь выдалась сырой и морозной. Заданный ориентир «фонаря» башни светился вдалеке, но едва Робен отмерял к нему шагов тридцать, как выживший из ума старик Симеон, успевший к тому времени вернуться к себе в комнату, снова стал пытаться подсветить ему путь через окно. «Сумасшедший старик», — с горечью повторил про себя Сэквелл, стараясь не оступиться на камнях слабо освещённого двора.

Приближаясь к тому крылу дома, что было украшено башенкой, Робен, поостыв, не рискнул сразу же наведаться в неё. Памятуя недавние события, он трезво рассудил, что правильнее всего будет прежде заглянуть за угол дома – а не притаился ли кто-то там? Держа в вытянутой вперёд руке светильник, он прошёл до самого моста и, не обнаружив ничего подозрительного, развернулся. Окружающий его мир спал, и только на дороге, ведущей во двор, плясали едва заметные сполохи. Это сквозь голые ветви клёна пробивался свет башенки.

Сделав несколько шагов в сторону, Сэквелл поднял взгляд к ней и постарался хоть что-то рассмотреть. Сразу же становилось понятно, что ночная жизнь художника не имела ничего общего с глупыми разъяснениями старого камердинера. Скажем прямо, видно отсюда было мало, однако и то, что отмечалось с этого места, вне всякого сомнения говорило о том, что в башенке находится отнюдь не двое заявленных гостей. Именно в этот миг там вдруг началась какая-то суета. Робен ясно слышал шум и топот множества ног. Да нет же! Это доносилось не сверху. Скорее со двора или лестницы.

Сэквелл тут же пожалел о том, что не прихватил с собой штуцер. Вот бы и сейчас пустить его в ход. Но что штуцер? Сейчас у хозяина этого дома не было с собой даже ножа!

Загасив светильник, он бросился к углу и осторожно заглянул во двор. Мрак усланного булыжником пространства был мёртв. Шум доброго десятка ног, доносившийся изнутри дома, становился всё глуше. Подобравшись к двери, Робен медленно открыл её.

Чёрный провал лестничного проёма казался безжизненным, но внутри, дразня обострённый опасностью нюх, ясно различался чужой запах. Глухой, слабо различимый топот звучал уже откуда-то снизу. Чувствуя, как комок страха схватил его за горло, Сэквелл моментально сжался в кулак и напомнив себе, что он является потомком славного рыцарского рода, закрыл за собой дверь.

Робен сильно рисковал, он был уязвим, поскольку практически не видел вокруг себя ничего. Светильник незримо чадил в его левой руке тлеющим фитилём и медленно остывал. Правой, свободной, Сэквелл осторожно нащупал «спину» широкого, деревянного перила и принялся шарить ногой в поисках ступеньки. Сделав шаг, второй, он быстро приноровился к их размеру и дальше пошёл увереннее. Заминка случилась только в самом низу, когда в кромешной темноте надо было найти дверь, ведущую в подвал.

Медленно открыв её, Робен прислушался. Внутри стояла полная тишина и не было даже намёка на какой-либо топот или шум. Постояв какое-то время недвижимо и окончательно убедившись в том, что вокруг него нет ни одной живой души, Робен достал кресало и затеплил светильник. Однако, стоило ему только собраться с силами и шагнуть вглубь сырого, затхлого мрака, как сверху, от входа послышалось: «мистер Сэквелл! Ми-и-и-истер Сэквелл, где Вы?»

Это был Клопп! И не побоялся же выбраться из дома, старый чёрт? Теперь следовало отозваться и подождать его. Ну не бросать же старика одного в самом деле? Ведь рискнул же он в этот раз и попёрся вслед за хозяином, хотя… Если быть откровенным, Робен даже обрадовался этому. Всё же двоём им будет не так страшно.

Сэквелл вернулся, открыл дверь и с облегчением крикнул вверх:

— Я здесь, Симеон!

— Здесь? — Удивлённо вопрошал камердинер, успевший к тому времени отмерить половину пролёта лестницы.

«Ну не удивительно ли? — Только и подумал Робен. — Этот старый сухарь словно знал, что я именно здесь, внизу, в подвале. А ведь возвращаясь от моста я не зажигал свет. Ну не обладает же эта столетняя мумия ещё и волшебным умением видеть сквозь стены?»

— А где мне ещё быть, Клопп? — Старательно маскируя свои подозрения, отшутился Сэквелл. — Самое время посетить подвалы.

— Самое время? — Имея невыводимую привычку переспрашивать, удивился камердинер. — Почему Вы не пошли сюда днём?

— А потому, мой дорогой Симеон, — надавил на связки Робен и, повернувшись к открытой двери, крикнул в сырое пространство подземелья, — что днём здесь не прячутся незнакомцы! Они сюда приходят ночью, в тайне от хозяина. Но все тайны, дорогой Клопп, рано или поздно открываются.

— Вы, — вращая глазами от страха, затрясся камердинер, — в самом деле кого-то видели, мистер Сэквелл?

— Не видел, — признался тот, — но слышал! — Добавил он как можно громче. — А сейчас, мой дорогой Симеон, я отыщу их и с помощью своего мощного штуцера разъясню этим негодяям азы вежливости.

— Но-о-о, — протянул испуганный Клопп, — ведь у Вас с собой …нет ружья?

— У меня, — тихо признался Робен, — кроме светильника вообще ничего нет, но они-то об этом не знают?

Камердинер облегчённо вздохнул:

— Вы только не сердитесь на меня, мистер Сэквелл, но, думаю, что из темноты лучше видно освещённое место и, если бы там кто-то был, Вас и меня уже ничто бы не спасло. Повторяю, я знаю, что могу всё же накликать на свою старую голову Ваш гнев, но, мистер Робен, сами посудите, ведь я прав? Из темноты нас хорошо видно, а меж тем, никто, пока мы тут в Вами стоим, не обозначил себя ни единым звуком. Уж не примерещилось ли Вам что-то, мистер Сэквелл?

— Примерещилось? — Округлил глаза Робен. — Мне?! Целый табун, стадо, толпа! Называйте это как хотите, …и всё это скопище бежит от башни вниз, а мне это примерещилось?

— О, — покорно приложил руку к груди волшебным образом избавившийся от недавнего страха Клопп, — я прошу Вас, успокойтесь. Стоит ли так распаляться? Давайте просто доверимся фактам?

— Каким фактам, Симеон?

— Простым, неопровержимым фактам. Где хотя бы один из тех, кого Вы слышали?

— Ы-пф! — Вознегодовал было Сэквелл, но вовремя сдержался, дабы не наговорить грубостей. — Вы, Вы, …Вы не побоитесь пойти со мной вглубь подвалов?

Симеон неопределённо пожал худыми плечами и спокойно ответил:   

— Чего мне бояться, мистер Робен? — И тут же этот хитрый камердинер как-то двусмысленно добавил, — конечно пойду, не могу не пойти. Мой долг быть всегда рядом с хозяином. Только не торопитесь, как бы мне на старости лет не переломать себе здесь ноги.

Сэквелл повернулся и, раздираемый на части толкающимися в его голове мыслями, повторно за сегодняшний вечер вошёл в подвал. С одной стороны, его продолжало безпокоить присутствие тех, кто укрылся в глубине его хозяйственных помещений, а с другой, попросту убивало это внезапно обрушившееся на дворецкого умиротворение. Казалось, вот, всего несколько мгновений назад он трясся от страха, крался по лестнице к двери в подвал с опаской и тревогой, словно охотничий пёс к утиному гнезду, и вдруг всё так резко переменилось!

Выглядело это так, будто самого Робена камердинер остерегался даже больше, чем тех, кто пробрался к ним в подпол дома. Похоронное спокойствие Клоппа просто поражало, но! Удивительное дело, словно заражаясь им, Сэквелл и сам стал успокаиваться. Медленно и последовательно они обошли все ряды бочек и ящиков, сунулись в каждый уголок затхлого, душного подземелья, но не нашли даже намёка на присутствие здесь хоть кого-то постороннего.

— Я же Вам говорил, мистер Робен, — повторял всякий раз камердинер, едва только они освещали очередной тёмный угол, — видите, и здесь никого.

Он в самом деле был уверен в том, что в подвалах пусто. Но как? Как можно в этом быть уверенным? Робен чётко слышал шаги чужаков, их распалённое спешкой дыхание…, а запах на лестнице? «Нет, — изводил себя сомнениями Сэквелл, — здесь определённо кто-то был. Ну не растворились же они? Не нырнули в бочки, не зашились, как крысы, в ящики?»

 — Этого не может быть, — произнёс вслух и замотал головой Сэквелл.

— Чего не может быть? — Участливо поинтересовался камердинер.

— Они были, — не сдавался Робен, — я знаю, были. Я слышал их. Сначала увидел в башне… Взгляд молодого человека просветлел: — Башня, Симеон!

— Что «башня»? — По своему обыкновению, переспросил тот.

— Они, чужаки, бежали сверху, от наших гостей…

Робен ринулся к двери, но Клопп его остановил:

— Мистер Сэквелл, стоит ли? Что, если господа Готхарт и Коломанн уже спят?

— Не спят! — Рявкнул хозяин дома. — Что Вы меня всё время путаете? Я сам видел свет наверху, и людей. Там было много народу, Клопп. Я видел их силуэты, понимаете?

— Такого не может быть, — вжимал худую шею в плечи камердинер, — откуда тут кому-то взяться?

— Идите за мной!

Сэквелл был полон той решимости, с которой люди бросаются в пропасть, лезут в петлю, идут в свою последнюю битву. Не привыкший к суете Клопп едва поспевал за ним, хромал где-то позади и что-то стенал о том, что нехорошо будить спящих гостей, и Робену вообще следует быть более рассудительным. Это звучало так, как будто он лично уложил спать Готхарта и Коломана. А ко всему этому ещё более несуразным слышалось то, что Симеон преспокойно допускал мысль о том, что этой злополучной ночью не иначе сам чёрт сыграл злую шутку с его хозяином.

Подойдя к двери взбешённый происходящим хозяин дома не стал миндальничать, и просто распахнул её. Внутри башенки мирно горел свет. На лежанке, лицом вниз располагался обнажённый до пояса Готхарт, а у мольберта с кисточкой в руке стоял его доктор. Судя по всему, появление Сэквелла не было здесь большой неожиданностью. Ещё бы, шума на лестнице и в подвале было предостаточно. Странно лишь то, что никто из них не отреагировал на это, не выбежал, слыша голоса, не спросил нужна ли помощь?

            Только сейчас Робен обратил внимание на то, что спина лежащего недвижимо художника была густо измазана чем-то очень похожим на жир. Рядом с постелью валялись какие-то тряпицы с кровавыми разводами, стояло ведро, пузырьки и банки с лекарствами. Стоит сказать, что смотреть на раны Готхарта, даже слабо различимые под слоем этого «жира», было просто жутко. Кожу на его спине словно порвали в нескольких местах. Чьей-то заботливой рукой она была аккуратно зашита и сейчас проступала сквозь лечебную замазку фиолетово-пунцовыми лоскутами треугольной формы. Если бы не рассказ отца, Сэквелл младший подумал бы, что кто-то разрядил мушкет в спину мастера Матиса.

            — М? — Продолжая что-то подправлять на холсте, заинтересованно вскинул брови доктор. — Мистер Сэквелл? Вы не спите?

            Робен вдруг почувствовал себя полным дураком. Эдакий самодур-эсквайр, ворвался ночью в мирный быт своих многоуважаемых гостей, пытаясь вовлечь их в какие-то приземлённые, мещанские дела.

            — Не сплю, — пытаясь отдышаться от волнения и быстрого подъёма по лестнице, ответил он. — Вы …рисуете?

            — Нет, — как ни в чём не бывало ответил доктор, — только слегка правлю работу мастера.

            — Но ведь мистер Готхарт…

            — Ему нужно отдохнуть, — не дал договорить Робену Коломан, — если не сделать определённую вечернюю процедуру, он попросту не сможет спать от боли.

            — А я не знал, что Вы тоже умеете рисовать, — изумлённо и по-детски непосредственно произнёс вероломный хозяин.

            — Не рисовать, а писать, мой друг, — не отрываясь от полотна, уточнил доктор, — но моя задача, в данном случае, только править портрет, но никоим образом не писать. Я, знаете ли, уже давно живу тем, что правлю и тела, и портреты…

            — Идёмте, мистер Сэквелл, — вдруг вкрадчиво отозвался из-за двери Симеон, — давайте не будем мешать этим господам.

            Робен качнулся было к выходу, но вдруг остановился:

            — Идти? — Стал он «в позу». — С чего это, Клопп, я должен идти? Я пришёл сюда спросить и спрошу…

            Камердинер умолк и, потупив взгляд, уставился в пол. Было видно, что ни сориться с хозяином, ни выпячиваться каким-либо образом самому в присутствии гостей ему совсем не хотелось. Неприятная пауза грозила затянуться, но тут на помощь притихшему Симеону пришёл доктор:

            — Спрашивайте, мистер Робен, спрашивайте, — отрешённо произнёс он, всматриваясь в какое-то место на картине, — не ждите ответа ни от мастера, ни от своего камердинера, на все Ваши вопросы буду отвечать только я.

            И снова Сэквелл почувствовал себя в дурацком положении. Глупо было задать сейчас вертевшийся в голове вопрос: «а не слышали ли вы шум на лестнице?» Что, если доктор возьмёт и ответит что-то вроде: «Слышали, но мастер лежит, ему нельзя вставать, а я не стал выходить потому, что распознал Ваш голос». И всё!

Спрашивать о том, не появлялись ли здесь посторонние тоже не имело смысла. Судя по всему, художник лежит в безпамятстве (или умело притворяется, что делает это) уже неведомо сколько, а обстановка и занятие доктора более чем красноречиво свидетельствуют о том, что за последнее время посетителей у них было всего двое и оба они стоят сейчас у двери их комнаты.

— Что же Вы молчите? — Наконец, оторвавшись от холста, стал вытирать тряпицей кисточку Коломан. — Спрашивайте. Уверяю, я расскажу вам всё, что только могу.

— Н-но я, — замялся Сэквелл, — наверное, лучше завтра?

Робен начал поворачиваться к двери, но доктор вдруг остановил его:

 — Нет-нет, не нужно ничего переносить на «завтра». Давайте всё выясним сегодня. Тем более, что завтра Вы едете в Эксетер и правильнее всего будет решать там общие для нас дела уже будучи в полной мере посвящённым в то, что происходит. Разве Вы не хотите спросить меня о том, не было ли в этот вечер здесь посторонних? Это ведь Ваш дом и почему, мистер Сэквелл, Вы стесняетесь задавать подобные вопросы?

Мы видели свет вашего фонаря у моста, видели, как безстрашно Вы бросились к лестнице, преследуя незваных ночных посетителей. Не смотрите на меня, как на звонаря, проспавшего пасхальную заутреннюю. Да, вынужден признаться, что здесь были люди. Более того, я должен сказать ещё и о том, что об этом знает Ваш отец, Ваш камердинер. Не знали о них до сегодняшнего дня только Вы, мистер Робен.

Впрочем, неизвестным для Вас оставалось пока и то, что подвалы этого дома являются центром целой системы подземных ходов, а также то, что на нижних ярусах этого подземного лабиринта есть древний храм, в который в скором времени Вы, к нашей всеобщей радости будете введены и только после этого в полной мере станете одним из нас.

— Но почему? — Поочерёдно переводя взгляд с Коломана на Клоппа, робко спросил Сэквелл. — Отчего именно сейчас? Не раньше, не позже. Зачем было держать от меня всё это в тайне?

— Не принимайте этого близко к сердцу, Робен, — снисходительно улыбнулся доктор. — Уж насколько посвящены в глубину нашего движения я и мастер Матис, однако каждому из нас неоднократно случалось почувствовать что-то наподобие того, что сегодня чувствуете Вы. Это следует принять, как данность. Во многом благодаря именно такому порядку вещей наше дело имеет столь глубокую защиту. Случайный человек просто не способен пройти далее уровня слухов и домыслов. Даже хорошо подготовленный к тому чтобы внедриться к нам, тот, кто имеет искреннее желание пролить свет на нашу деятельность для непосвящённых, максимум чего может достичь, это, что называется, «топтаться у порога».

Должен признаться, что гостеприимностью этого дома наши братья пользуются очень давно, но Вам мы пока не планировали рассказывать о том, что у дома есть «второе дно». Однако сегодняшний вечер и один из предыдущих, показали нам, что отмалчиваться далее просто нет смысла. Мы в полной мере оценили Вашу энергичность и смелость, мистер Сэквелл, поэтому поняли, что, если всё скрывать от Вас и далее, пострадает кто-то ещё.

— Ещё? — Удивился Робен.

— Именно так, — горько улыбнулся доктор, — хватил и того, что Вы едва не застрелили мастера Готхарта…         

 

            Синтия скучала в этот практически безлюдный полдень. Нет, с ней, конечно, подобное случалось и раньше, однако именно эта её грусть, датированная четвергом, девятого января 1518 года обернулась для неё ярким свидетельством правдивости поговорки: «не буди лиха, пока тихо». Это потом она будет корить себя за то, что, изнывая от безделья во время дневного оттока покупателей, просила судьбу хоть как-то разбавить её времяпровождение до привоза вечерней выпечки, а сейчас? Сейчас мисс Шеллоу Райдер отчаянно боролась с подступающей дрёмой.

Народ оставил рынок, дабы по большей своей части поскорее зашиться под тёплый кров и вдоволь насытить завывающее от голода брюхо. Меж палаточных рядов и шатровых навесов сновали лишь сами торговцы да их помощники. Магазин отца Синтии был деревянным. В нём было тепло и уютно, а к тому же всегда вкусно пахло хлебом. Это сочетание само по себе давало любому человеку покой и умиротворение, а если ещё ко всему этому присовокупить сытный обед!

Сон просто побеждал несчастную девушку. Набравшись наглости, он гладил её потяжелевшие веки и безудержно толкал назад, вынуждая откинуться на такую притягательную, увешанную тёплой одеждой стенку. В конце концов, сила притяжения накидок и плащей взяла верх над рыжеволосой красавицей и она, плюнув на всё, медленно оттолкнулась от стола и, почувствовав под спиной мягкое и пружинистое покрытие, тут же уснула.

Её внутреннюю, лёгкую сущность сдуло ветром с эксетерской рыночной площади и понесло, словно с горы, куда-то в неведомые страны, где она, катясь на хребте весёлого ветра, врывалась в чужие дома, открывала в них двери, выла сквозняком в окнах, дымоходах, задувала чадящие светильники, слыша явное недовольство в голосах возмущающихся людей, но ни различала ни единого слова из сказанного ими. Синтия вслушивалась в чужую речь и, к своему удивлению начинала понимать то, что говорили эти люди: «…Шалу Радер, га? Мне нада Уил искат…». Далее посыпались слова, значения которых она понять уже никак не могла: «Вой жаж красунька якая. Далі Бог ладная кабетка! Эх і пацешыўся я б з ёю, каб толькі дабраўся, ух-ха!»

 

ГЛАВА 8

Это случилось с ней впервые. Лёгкая и ветряная Синтия, что шалила и носилась неведомо где в своих снах-видениях так стремительно рухнула обратно, что её земная суть вполне различимо услышала шлепок падающей из заоблачного полёта души. Будто даже хлопнула некая невидимая крышка где-то у неё под сердцем, впуская обратно эту вечную, невесому странницу.

Перед мисс Шеллоу Райдер стоял взъерошенный, усталого вида бородатый парень, застенчиво мявший в тёмных от солнца руках мокрую, меховую шапку мурмолку[68]. Даже дети в Англии знали, что в них ходили те, кто прибыл из-за моря, с большой, далёкой и холодной земли.

— Что Вам нужно? — Засуетилась застуканная врасплох хозяйка. — Я не очень понимаю. Что…, что Вы говорите?

Чужак нахмурился и буркнув себе под нос: «эх, нічога ніц не разуме, агнявуха канапата», продолжил:

— Плохая понимает Англия говорит. Слушать, ты. Слу-у-ушать, чёрт-девка! Я искать Уил Шела Райдзер, понимать? Торговать здесь он? Ты кто есть девка? Позвать владелец.

У Синтии прям засвербело на конце языка, так захотелось тут же востро ответить этому пришлому, однако опыт – вещь упрямая. Продавая хлеб, она уже свыклась с тем, что большинство из приезжих самым немыслимым образом коверкают их язык и особо отличались в этом деле русины. Любой торговец рынка знал, что лучше уж самому мало-мальски поднатореть в их сложном, восточном говоре, чем каждый раз стараться разобрать то, что же они пытаются сказать на английском? Кто знает, возможно у англичан это просто в крови? Говорят же старики, что раньше здесь, на островах, древние бриты с русинами говорили схоже, понимали друг друга.

— Ти шьто катель, русак? — С услужливым состраданием, добавив в тщательно взвешенную интонацию, как можно больше такта, мило улыбнулась Синтия.

Глаза короткобородого посетителя блеснули гневом. На молодом, обветренном лице прорисовались напряжённые морщинки.  

— Які ж я табе, кабета, русак? — Прошипел он. — Я літвін.

Понимая, что её фраза прозвучала как-то не так, Синтия наградила молодца кислой копией недавней улыбки, и повторила, но уже не так уверенно:

— Ти шьто катель, дорожьный русак?

Пришлый медленно утёр нос:

 — Ох, — вздохнул он, — была б ты хлапцом, да-аў бы я табе за гэта пад зад, чуеш?

Синтия понимающе закивала и, наконец, догадываясь о чём ей говорят, с грустью повторила слова приезжего парня: «Sad? Yeah, man, sometimes very sad. What can you do?[69]»

На небритом лице чужака отобразилось недопонимание. Огладив свою короткую бороду, он сжал в руках и без того скомканную шапку и повторил:

— Чёрт-девка! Я спросить Уил Шела Райдзер! Торговать здесь он? Ты кто есть, девка? Владелец Уил где?

— Оу! — Дошло, наконец, до Синтии. — Вам нужен отец? Уил? Уил Шеллоу Райдер?

— Йес, так еншчь, — оживился пришлый, — Уил Шела Райдзер. Дзе ён?

— Он придёт скоро, как раз должен зайти, понимаете?

Чужак отрицательно замотал головой.

— Уил ходит сегодня ден здесь, — на удивление чётко проговорила Синтия заковыристую фразу на восточный, русский манер и осталась довольна собой. Ещё бы, в её понимании, это прозвучало по-русски просто идеально. 

— Уил, сёння прыдзе сюды? — Догадался чужак.

— Е, — подтвердила девушка, — прыдет зюда, зюды, — поправилась она, адаптируясь к странному говору гостя.

— Я мушу чакаць, — заявил короткобородый, и отступив пару шагов назад, уселся на скамью у входа.  

Замерев у торгового стола в растерянности, Синтия только молча захлопала бронзовыми ресницами. Едва она собралась что-то сказать, как в магазин вошли Руд и Стенли. Бросив беглый взгляд на хозяйку, они, как видно, подумали, что прервали какую-то важную беседу, а потому с виноватым видом быстро собрали со стеллажей пустые ящики и, унеся их на подводу, отправились за вечерней выпечкой.

Время шло, а бородатый гость, похоже, на самом деле собирался дождаться Уила. Где ему было знать, что мистер Шеллоу Райдер, занятый общественными и собственными делами, вполне мог зайти к дочери и поздно вечером, перед закрытием.

— Уил не приходить было, — робко произнесла Синтия.

— Йес, — оживился бородач, — Уил была. Я ж сказаў, што мушу яго чакаць.

— Мушу цакать, — машинально повторила девушка, понимая, что у её оппонента достаточно терпения даже для того, чтобы дождаться судного для, не то что её отца. — Уил быть не приходить. Такой быть, — продолжила она, видя, что чужеземец начинает догадываться о смысле сказанного, — много быть, шатыри раза. Большой, шем шатыри раза, сем! Он давно хотеть ходить дом. Уил может счас ходить дом. Было захотеть не ходить тута, он ходить дом.   

— Мне нада, — поднимаясь, решительно заявил бородатый, — ай виш Уил, ўеры виш. М-м, — замялся он, — ту …спик, вич хим сякрэтлы, ю-кноў?

— Ты магет, — задумалась Синтия, — может и не увидел Уил, еджели Уил ходить дом.

— Ай, — начал было гость, но девушка подняла руку:

— Стап! — Жёстко заявила она. — Ньет говоришь инглиш. Ты плохой говоришь инглиш, ньет понимать я.

— Ага. — С сарказмом ответил пришлый, и девушка обратила внимание на то, что каждый звук «г» у него неизменно звучал мягко, не так, как у ранее встречаемых ей русских. Это скорее напоминало «гх». — Як ўжо ты мовіш па-русацку, — продолжил гость, — дык далі бог, цёмнаскурыя туземцы і тыя лепш гавораць.

Синтия округлила глаза:

— Йа ты нет понимайет, — растерянно произнесла она.

— Добра, кажу, — отмахнулся бородач, — хорошо. Мне нада Уил. Дзе яго дом?

— Ти хочет ходить дом Уил?

— Ты ж кажаш, што ён сюда можа і не прыйсці?

— «Не прыйсци», — повторила хозяйка магазина, — да, ест. Правилно. Уил могет, моджа не прийсци зюда.

— Вось, — оживился бородач, — я і кажу, што сам да яго пайду.

— Ап…, — открыла рот Синтия и запнулась. На пороге магазина появился никто иной, как мистер Роберт Сэквелл!

Ситуация рисовалась очень щекотливой. Он, важный и богатый господин, проявил интерес к девушке и, вполне обоснованно в ответ на это получил некое заверенье в том, что и он ей не безразличен. Да, спорить здесь нечего, интерес обоюден. Но вот кавалер отрывается от дел, приезжает к ней и! Застаёт объект своих воздыханий ведущим жаркие беседы на непонятном языке в компании какого бородатого крепыша. Сэквелл снял шляпу и поприветствовал хозяйку.

— Мисс Синтия, — сдержанно спросил он, — я не вовремя? Просто появилось свободное время, и я решил зайти…

— Всё в порядке, мистер Роберт. Я ждала Вас. Этот человек просто спрашивал о Уиле, моём отце…

Договорить девушка не успела. Бородатый вдруг вскочил и, выпучив глаза, вскричал:

— Маўчы! Што ж ты?! Я ж казаў, нікому не можна ведаць! Вву-у-у-ух, дурніца!

Он затряс перед собой увесистыми кулаками, будто с трудом сдерживая себя от того, чтобы на влепить затрещину растерявшейся девушке.

Оторопевший на первых порах Сэквелл вынужден был податься назад:

— Что это с ним? — Недоумённо осведомился он у хозяйки. — Что он говорит?

— Мне кажется, — неуверенно ответила Синтия, — он отчего-то недоволен тем, что я начала говорить про Уила?

— Маўчы!!! — Не на шутку взъярился бородатый. — Вой жаж, курыца дурная! 

Роберт шагнул вперёд, занимая позицию между крепышом и подавленной его криками девушкой. Явить чистоту своей рыцарской крови сейчас было весьма уместным решением. Мысленно потомок древнего английского рода уже был готов к тому, что этот неотёсанный, крикливый парень сейчас попятится назад, даст обратный ход своим эмоциям, иначе просто и быть не может при изображаемой-то Сэквеллом решительности. А уж сразу после этого, тут же следует дожать и, непременно ещё и унизить этого крикуна, чтобы не смел более никогда повышать свой поганый голос в присутствии высокородных господ. «Хо-го, — мысленно улыбался мистер Роберт, — сейчас, мисс Ласт Пранк, Вам придётся слегка зажмуриться, я явлю грозный блеск своих лат!»

Роберт двинулся на взбесившегося посетителя хлебной лавки так, как двигался бы конь на вставший на его пути кустарник: мощно и решительно. Он был заметно выше бородача, к тому же, как и положено высокородному господину, имел то, что было сейчас очень модным и в немалой степени оттягивало своим весом ремень многих потомков рыцарских родов, это Горский палаш[70] с прекрасным, сетчатым эфесом.

Крепыш ожидаемо попятился, но, вдруг! В одно мгновение провернувшись, словно цыганский хлыст, так прицельно и мощно выбросил свою правую руку в нижнюю челюсть излишне самоуверенного обладателя дорогого оружия, что тот, сверкнув начищенными голенищами своих ботфорт, ударился в пустые стеллажи и, хватая и круша их, свалился на пол. Синтия, испугавшись того, что сейчас может произойти, только прикрыла дрожащей ладошкой рот.

Сэквелл не ориентировался в пространстве. Поднимаясь, он безпомощно хватал руками воздух. Слетела с столовых весов, задетая им, чаша с мукой, рассыпалась вокруг белым, пыльным облаком. Мистер Роберт встряхнул головой и стал подниматься, но! Нащупав, наконец, причудливое сплетение эфеса своего меча, он тут же, получил чудовищный удар ногой в грудь и повторно рухнул на сломанные стеллажи. Бородач подскочил к нему и, в довершение начатого дела, пару раз гулко ухнул рыцарскому потомку кулаком в голову. С дюжину звонкоголосых канареек засвистели в ней, унося мистера Роберта на краткосрочную прогулку в райские пущи.

— Ут…, — нависая над Сэквеллом, загудел сквозь зубы бородач, — паўдурак. Гавораць між сабою людзі, куды ты лезеш?

— О-о, шьто ты делаль? — Стала приходить в себя Синтия. —Умертвил, мистер Робен, убойны?

— Жывы будзе, твой Роберт, — деловито осматривая закатившего глаза соперника, ответил крепыш, — сам вінаваты. І ты, дурында! Я ж табе казаў, у мяне тайная справа да Уіла. Цяпер тут мне нельга яго чакаць. Сёння ноччу, чуеш? Сёння я і …мой гаспадар прыдзем да вас дадому.

— Мой дом? — Лицо Синтии исказила гримаса ужаса.

— Ага, — криво улыбнулся бородач. — Скажаш свайму бацьку, разумееш? Фазэ ту вэйт фор ми, энд май фрэнд тунайт. Ю кноў?

Побелевшая девушка только кивнула в ответ. Она вдруг отчётливо поняла, что эта заграничная деревенщина решил её сосватать и, поскольку он, судя по его поведению, не в ладах с законом, теперь придёт поговорить по этому делу с отцом ночью.

Оно понятно, что Уил на подобное никогда не пойдёт, но, если друг этого бородатого такой же лихой парень, как и этот, её отцу нужна будет помощь. У кого её просить? Единственный, кто по разумению девушки, ещё час назад мог бы отстоять её честь даже перед целой армией негодяев, в данный момент лишь глухо стонал, лёжа в мучной пыли где-то среди разбросанных в беспорядке стеллажных досок.

Поднимать излишний шум или верещать, взывая о помощи Синтия не решилась. Это могло навредить её репутации сильной и независимой девушки. Она помогла пребывающему в полусознательном состоянии Роберту подняться, старательно отряхнула его от муки и пыли, после чего, предварительно выглянув на улицу, и убедившись, что никого рядом нет, аккуратно вывела его через боковую дверь и, кисло улыбнувшись, произнесла: «И что за день сегодня? Дурацкий день, правда? Совсем не задался. Этот, …сбежавший негодяй всё испортил. Мистер Роберт, Вы ведь приедете ещё? Мне так неудобно, право, что всё так вышло…»

— Всё в порядке, — прошипел сквозь раздувшиеся губы Сэквелл, — это не остановит моих чувств к Вам, мисс Шеллоу Райдер. На той неделе у меня снова намечена поездка сюда, и я приду к Вам, будьте уверены.

На бледную, застывшую в умилении девушку смотрел лишь один, влюблённый глаз её кавалера. Веки второго «зеркала души» распухли и напоминали сейчас перезревшую сливу.

— Всего доброго, мисс…, — сохраняя чувство собственного достоинства, поклонился мистер Роберт и, стараясь держать равновесие, зашагал в сторону моста…  

 

Казик пришёл, когда день стал клониться к вечеру. Свод к этому времени уже совершенно издёргался, то и дело выглядывая в окно комнаты, в которой они остановились, благо второй ярус постоялого двора позволял ему видеть всё неширокое пространство улицы.

Оправляя Шыского в разведку, Ласт Пранк сильно рисковал, но что тут поделаешь? Бродить самому вблизи отца, наверняка было ещё небезопасно. Свод, конечно же, был почти уверен в том, что исполнительный и аккуратный в поручениях Казик разыщет Уила, если, конечно, тот ещё жив и здоров, и в точности передаст устное послание сына. Но! Во всегда остающееся неприметным, и всегда же такое важное слово «почти» в любой момент могло вклиниться всё, что угодно. Задуманное Ласт Пранком вполне могло рухнуть даже от того, что Шыски никак не смог научиться более-менее сносно изъясняться по-английски. И хоть торговцы с востока давно не были здесь в диковинку, опытный в этих делах Свод всё равно сильно остерегался того, что какой-нибудь нелепый случай может помешать осуществиться его замыслам.

Но вот, как уже и говорилось выше, наверное, в сотый раз выглядывая в окно ночлежки, Ричи увидел, наконец, устало шагающего по брусчатке Казика. Тот совсем не спешил. Как и учил его Свод, Шыски, стараясь убедиться в том, что не притащил за собой «хвоста», пару раз будто бы случайно уронил монетку и, поднимая её, незаметно осматривался.

Ласт Пранк набросил на плечи поношенный сюртук польского покроя и, сбежав вниз, встретил своего молодого товарища у двери:

— Всё хорошё? Ты не набрал неприятности?

Шыски вздохнул:

— Так сабе, пане…

— Гавары руски.

— Надо …пашаптацца.

— Гуд, — бросил Свод и повлёк Казимира в дальний угол закусочного зала. Попутно он позвал к себе столового и заказал ужин. Ценя запросы столь немногочисленных в данное время постояльцев, пищу иностранцам подали очень быстро. Дожидались заказа друзья молча, сидели, осматривались.

— М, — вдруг вспомнив что-то, заговорил, наконец, Свод, — Казык, я сказал хозяину, што прибывал из Литвы. Назвал сваё имя Альгерд. И ты называл меня Альгерд, добра?

— Мг, — выдохнул в нос, принимая к сведению сказанное Шыски. — А я?

— А ты Казык и ест Казык, — улыбнулся Свод, — першый пройдохов и май сябра. Тибя не надо прятальса. Казимижа тут не искают. Ета я, — Ричи снова бросил взгляд по сторонам, — корошо, что с барады зичас приехал. Дажи родня, — делая ударения на «о», с грустью продолжил Ласт Пранк, — типер не узнавайет будит менья, йэсли видали. М, — снова вспомнил он, — мы гаварым о родне. Ти нашёль кто нада?

— Мг, — прожёвывая жёсткое мясо, снова через нос отозвался Казик, — на кирмашы…

— Кде?

— Извиняй, пан, на рынке. Там ёсць хлебная лаўка. У ёй дзя…, дзевушка, рыжая была…

— О, эдо Синтия, — не без удовольствия произнёс Свод.

— Мабыць Синция, — неуверенно ответил Шыски и тут же поведал пану Рычы всё, что с ним сегодня произошло на рынке.

Ласт Пранк пристально смотрел на своего верного спутника и никак не мог поверить в услышанное.

— Ти, — наконец спросил он, — удариль мушшину? Шатыры разы?

— Гэта, — покраснев, ответил Казик, — быў не проста так сабе мужчына, а сапраўдны пан.

— Ти сдурэль, Казимиж? — Едва сдерживая себя, вознегодовал Свод. — Ми с тобой прячутся, старальса шьто б не влезли в неприятности, и раптам ти сам забил пана! Казык! Тут за пана тибе отрубят твою дурную галаву.

— Я не забіў, — осторожно отмахнулся Шыски, — так…, хіба што трохі падваліў.    

— Кто той пан?

— Зкуль мне ведаць?

— Это не Уил был?

— Не, — стараясь не заострять внимания на неприятных деталях, пояснил Казик, — я пасля бойкі ціхенька сказаў гэтай Вашай сястры, Сінціі, што мы прыдзем сёння ноччу да іх, …дамоў.

— Ты шьто, сказал ёй пра менья? Ты з розуму сашол?

— Не, — замотал головой Шыски, — я толькі сказаў, што прыду па неадложнай справе, і не адзін, з сябрам.

— А побиты пан слышал о том?

— Дзе там, — улыбнулся Казик, — ляжаў дагары нагамі.

— Дренна, сябра мой Шыскі, дрэнна, — заключил Свод, — нас могут ждат там и пасля уже мы с тобой падат и лежит с дагары нагами. Эх-хе-е, — тяжко вздохнул пан Ричи, — но не грузди, май сябра. Мы пойдет мой хата, я знайет там всйо. Не заходим с главного двер, заходим хитра, инаше…

 

В чёрную, глухую полночь, в тот самый жуткий час, коим пугают доверчивых зевак всевозможные рассказчики страшных историй о мертвецах, кладбищах и могилах, Свод и Казик, наконец, рискнули приблизиться к тыльной стене дома Шеллоу Райдеров. Если смотреть с лицевого фасада, было видно, что даже не смотря на это позднее время в трёх комнатах горел свет, значит, слова Шыского возымели своё действие, и их ждали. Главный вопрос вечера: кто? За прошедшие два дня Ричи вскользь, дабы не привлекать к этому особого внимания, разузнал достаточно много о том, как и чем ныне жило его семейство. Статус Уила Шеллоу Райдера теперь определялся, как зажиточный торговец и мелкий чиновник. При малейшей угрозе семье, ему ничего не стоило нанять ватагу тёмных людей, кои за жменю медяков изрубят в солому любого, кто приблизится к его дому. Опять же, кто знает, до какой степени посещение и слова чужака с материка напугали Синтию? Своду к сожалению не пощастливилось присутствовать во время кулачного боя Казика с неким джентльменом, а рассказ Шыского об этом событии мог быть им сильно скорректирован, дабы не расстраивать пана Рычы.

Январская ночь всё плотнее окутывала Эксетер колючим, холодным мраком и пронимала до самых костей рыскающих на заднем дворе непрошенных гостей. Ждать дольше просто не имесло смысла. Свод молча дёрнул Казика за рукав и повлёк за собой. Дойдя до угла соприкасающихся стен здания, пират выставил Шыского вперёд и, приблизившись, зашептал ему в затылок:

— Будем бираться, Казимиж.

Казик дёрнулся в железных лапах пирата:

— Куды? Уверх?

— Тс-с-с-с, — по-змеиному зашипел Ласт Пранк, — ти шьто крича-аль дурный? Не шуметь нада. Я знайет, шьто ты бойалса высока, знайет, — увещевал товарища Ричи, — но, сябра мой, инаше нельга, никак. Йа жиль здес и в ночи, кагда мне нада ходить било, йа так па стенка хадил, правда. Видель булдж?

— Што?

— Торшит, витсупайет…

— А, — догадался Шыски, — выступы?

— Йес, вытсупи. Ани йест, йак …степс. М-м-м, степспени…

— Ступени?

— Аха, — выдохнул Свод, — стэпены. Держатса легко: левы нага – левы рука, правы нага – правы рука, шагаль уверх. Нада ошен нам залэзайет на дах, э-э…, крис, крицу…

— На дах? На крышу?

— Крису, йе. Сябра, зямлёй хадить нельга, нас зловят. Там, уверхе, мы может смотрить в окна. Мой сторерум наверхе ест. Йа жил там. Кали никто не живет там зарас, мы влезайет. Йа открывал окно, знайу открывальса окно как. Кали ворогов мало, мы их в тепле и темно ловит и тиха резат всех…

Шыски вдруг подпрыгнул на месте:

— Рэзаць? — Ватными губами повторил он.

— А как жа? — Продолжал жарко шептать ему на ухо Ласт Пранк. — Они приходили тьебя, менья убиват. Йа не дам им. Пан Свод жалейет Казык-забака…

— Пан, — завертел головой Шыски, — не заві мяне сабака.

— А ти не дрогайса, как дефка, — подтолкнул его в спину Свод, — вороги приходыли за мояй и твояй жизни. Или вораги, или мы, сябра. Лезай…, ну!

Дрожа всем телом Казик ощупал первый, нависающий по его левую руку, выступ на стене и, потянувшись, поднялся на него. Тут же, не давая товарищу прийти в себя, пан Рычы толкнул его кулаком в напряжённый от страха зад, и рука Шыского сама собой потянулась вверх. Макушка следующего выступа оказалась очень высоко. Молодой литвин едва дотянулся до неё. «Конечне, — отвлекал себя от боязни всё возрастающей высоты Казик, — Пан Свод вышэй мяне ростам. Яму лягчэй залазіць на гэтыя муры. А шчэ ж марская школа майстэрства…!

Молодое, упругое тело, словно приняв неотвратимость рискового подъёма, сдалось на милость хозяина. Страх остался где-то внизу. Немного выбивали из колеи постоянные тычки пана Свода, но они же и не давали Шыскому задумываться о том, что сейчас под ним, где-то в непроглядной черноте ночи, добрых полтора десятка шагов.

Вдруг дохнуло дымом и теплом. Казик уже настроился на то, чтобы в очередной раз потянуться вверх, но следующий выступ оказался намного ближе предыдущих. За ним уже слабо просматривалась освещённая дальним окном крыша.

Свод поднимался следом. Он, в отличие от своего молодого друга, не стал осматриваться и забивать себе голову глупыми мыслями о том, как же они высоко забрались. Пройдя пару шагов вперёд, он схватил дрожащего Шыского за руку и потянул его к ближайшей стене. Только зайдя за угол, в тень от светящегося окна, Казик увидел цель этого перехода. Здесь, незаметным издалека, чернел ещё один проём.

— Стоял тут, — шепнул сотоварищу пан Свод и подтолкнул его к стене, — это бедрум, э-э, спать, пошивать…

— Спальня, — догадался Шыски.

— Йе, — вздохнул с облегчением Ричи. — Спаль дефка, май систер.

— Сёстры…

— Зёстры, — исправился Свод. — Видел? Окна тьёмный? Они взе где-сти хавальса. Это не ест хорошо. Казык, ты стоял здес. Я патиху пахажду. Нада сматрэт где свет. Йа буду смотрьеть. Пасля приду к тебе. Будет ты тихий, добря?

— Ціха, — словно эхо повторил Шыски и присел так, чтобы его не было видно из тёмной комнаты.

Едва только пан Свод, словно кошка, безшумно, на четвереньках, добрался до угла и пропал из виду, у Казика нестерпимо зашлись пальцы замёрзших рук. Не будь сейчас строго приказа соблюдать тишину, Шыски взвыл бы по-волчьи. Разогретая подъёмом кровь неотступно давила в сжатые холодом вены, доставляя литвину просто неимоверные муки. Он зажмурился так сильно, что почувствовал, как от перенапряжения в глазах затеплился свет.

Сердечный жар как иголками протыкал изнутри пальцы, ладони и гнал прочь забравшийся под одежду холод. Казик медленно выдохнул, открыл глаза и тут же отпрянул от края окна. Внутри комнаты горел светоч. Через приоткрытый, тяжёлый занавес штор было видно, как там расстилала постель та самая рыжеволосая девушка, что была сегодня на рынке. Имя её почему-то напрочь вылетело из головы литвина, да и рассмотреть её как следует, откровенно говоря, он тогда не успел. Зато теперь оторопевший от неожиданности Шыски мог налюбоваться на ничего не подозревающую, переодевающуюся перед сном сестру пана Свода в полной мере.              

 

            ГЛАВА 9

            Где было Синтии знать, что тот, по чьей милости она не смогла отправиться спать до этого позднего часа, всё же сдержал своё слово, и в данный момент находился всего-то двух-трёх шагах от неё. Нужно сказать, что расстроенная дневным происшествием, она порядком извела себя ещё до захода солнца. Страх перед возможным появлением в родительском доме непрошенных гостей вступил в борьбу с застарелой нерешительностью. Оно и понятно, как она могла сказать отцу о том, что ближе к ночи ему, возможно, следует ожидать прихода неких джентльменов? «Да каких там джентльменов? — Вдруг вознегодовала про себя девушка, набрасывая на дрожащее, голое тело холодную ночную рубашку, — просто обнаглевшие русские.

Ну вот с чего этот бородатый так взбесился? Сам же спрашивал про Уила, а едва только я сказала про отца в присутствии мистера Роберта, этот, ненормальный, словно ополоумел!..»

            Погасив светильник, Синтия вскочила в обжигающую постель и затряслась всем телом. К счастью, даже такие безумные дни, как этот, когда-нибудь, наконец, остаются позади. Слава богу, никто так и не заявился к ним в гости, а, стало быть, она правильно поступила, что ничего не сказала ни Уилу, ни матери.

Старый Шеллоу Райдер всё же что-то заподозрил, поскольку несколько раз интересовался, отчего это дочка и сама не идёт спать, и с какого-то перепугу донимает родителей распросами о своём детстве и юности? А она только улыбалась в ответ да ловко уходила от его вопросов, целенаправленно продолжая тянуть время. В конце концов мать уже задремала на стуле, и лишь отец, потокая желанию дочери, всё говорил, говорил. Когда же Синтии стало ясно, что ждать далее не имеет никакого смысла, она, как ни в чём не бывало, вскочила с места и, оставляя родителей в полном смятении, пожелала им доброй ночи и отправилась в свою комнату… 

 

            Пан Свод появился у угла в тот момент, когда взволнованный подсмотренным в окне зрелищем Казик уже начал приходить в себя. Безшумно пробравшись на карачках под оконным выступом, он тут же подполз к Ричи и вдруг запнулся на полуслове, не зная как же поведать пану о том, что он только что видел? Зная взрывной норов англичанина, никогда не угадаешь, где нарвёшься на похвалу, а где на горячую взбучку.   

— Казы-ык, — тихо прошептал в темноте Свод, — там пагас свьетильна. Ньет никого. Голос слышать низ. Пошёл вниз голос, разумел? М-м-м, — недовольно заворчал он, и Шыски тут же решил пока промолчать. — Не так всьо, — продолжал пан. — Тиха ошен. …Слюшаль меньа. Йа иду мой сторерум. Знайу, как входить. Ти – выходит здес на стэпени, лисвиса…

— Лисвица? А! — Догадался Казик. — Лестница?

— Так, — согласился Ричи, — ты иды, иши и тьяни веровка малый сбоку окна бедрум Синти енд Мериан. Ето откривалса окно. Веровка ошен малый, никто не будет знайет зашем она. Йа знайет… Тьяни верофка – вокна открывальса.

— Пан Свод, — заволновался Шыски, — а як жаж я? Там, у пакоі…

— Рюски…

— …у комнаце. Я …там бачыў, видзел, — поправился Казик и снова запнулся.

— Мальчал! — Жёстко пихнул его в бок Ласт Пранк. — Иди, забака, и входи в бедрум. Йа будьет с той стороны тьебя ждать. Выйдьеш на стэпени и дальше пойдёт вмести. Ты не сможет наверх, где жил йа. Там нада уметь, заходит. Пшол – гад пешаны!

— Пшол-пшол, — насупившись повернулся и пополз назад Шыски, снова став на четвереньки, — шчэ і сварыцца, — шептал он себе под нос. — Толькі і ўмее: «Забака – забака…»

Вернувшись на позицию, с которой он недавно любовался прелестями рыжеволосой красавицы, Шыски без труда отыскал тонкий жгут верёвки, о котором говорил пан Свод. Она висела за правой ставней.

В понимании хозяйственного Казика чётко было обозначено: если в доме есть ставни, то на ночь закрывать их было просто обязательно, иначе в жилище непременно когда-нибудь влезет злодей. Открывать это задвижное окно было проще простого. Шыскому уже доводилось видеть такие, на кораблях. В этих местах даже в домах ставили окна на морской манер.

Едва только Казик подумал о том, что проживающая здесь девушка просто преступно беспечна, как створка окна дрогнула и поползла вверх. С перепугу Шыски едва не повис на ставне! Чудо, что его ноги не поехали вниз по зыбким спинам черепицы. Напрасно литвин бросал отчаянные взгляды в сторону угла надстройки, Свода там уже не было.

Пол стука сердца понадобилось Шыскому на то, чтобы в этой непростой ситуации молниеносно принять решение и начать действовать в духе своего рискового товарища. Едва только тонкая рука девушки потянулась в темноте за створкой распахнутой ставни, Казик метнулся к оконному проёму и, на лету зажимая рот красавице, с грохотом ввалился с ней в комнату. Тут же, не выдержав натяжения, рухнул на пол занавес, накрывая упавших с головой.

Казик напрягся, готовясь получить ожесточённое сопротивление, но девушка была недвижима. Шыски припал ухом к её груди, боясь даже представить себе то, что может сделать с ним пан Свод, если, не дай бог, его сестра пострадала, но! Звонкое девичье сердце мощно подпрыгивало под упругим колпаком левой перси и известный на своей далёкой родине ходок не удержался от соблазна, и проверил дрожащей от волнения рукой природную упругость обоих бугров её шикарной груди.

Вдруг какая-то неведомая сила подхватила его, оторвала от пола и бросила в сторону. Проклятый занавес спеленал Шыского так, что задыхающийся от пыли литвин был уже готов начать паниковать. Чьи-то мощные руки вцепились в тяжёлую ткань и вытряхнули Казика, словно поросёнка из мешка.

— Ти сдурнэл? — Зашипел в темноте Свод. — Зичас нас пазабивайут.

— Хто? — Холодея вскочил Шыски.

— Хто услышаль тьебя, — злился пан. — Зашем ти так грэмел? А эта, — согнулся мистер Ричи и, предчувствующий близящуюся взбучку литвин сжался в кулак, — эт-та хто? Май систер? Синтия? Ти ей бил?

— О, пан Свод, — предостерегающе поднял вверх ладошки Казик, — не біў. Во Вам свенты крыж на жіваце. Адкрыў вакно, а яна тут! Вось, каб не зараўла на ўсю…

— Равла? — Не понял Ласт Пранк.

— Кричала, — поправился Шыски, — я баяўся, што яна закрычыць, схапіў, вінаваты, схватил её и, и, и мы упали. …Яна дыхае, пане, — участливо добавил молодой литвин и тут же отступил назад, ожидая реакции англичанина, но тот, вместо того, чтобы увщевать его, вдруг выхватил саблю и повернулся к двери.

— Пане…, — прошептал в испуге Казик, но Свод вслепую отмахнулся и ударил его в левое предплечье. Это был знак молчать.

— Ийдет, слышал? — Прошептал англичанин. — Лесвица.

Шыски напряг слух и вдруг ясно стал различать осторожные, крадущиеся шаги. Кто-то поднимался снизу. Через надпольную щель двери слабо задребезжали сполохи приближающегося света. Тяжёлая сворка дрогнула и медленно открылась.

На пороге стоял огромный, косматый мужик в длинной ночной рубахе. В одной руке он держал светильню, а в другой тонкий, длиной в половину аршина, хлебный нож. Мощное, квадратное тело хозяина дома заметно подалось вперёд, едва только из тьмы прорисовались силуэты двух незнакомых мужчин. В свою очередь, натянутая, словно тетива фигура Свода вдруг обмякла. Всего миг назад готовый броситься в драку Ричи гулко выдохнул и, опустив своё оружие, хрипло произнёс:

— Уил! Отец, это я, Ричмонд.

Замерший в дверном проёме великан не поверил. Он поднял к лицу непрошеного гостя светильню. Смешанные чувства отобразились на свирепом, красном от волнения лице хозяина дома. Уил сглотнул сухой глоткой и неуверенно ответил:

— Мой сын мёртв.

— Верно, старый бродяга, так всем и продолжай говорить — шагая вперёд, улыбнулся Ласт Пранк и его отец, разглядевший наконец в бородаче своего отпрыска, едва не упал на колени.

Они обнялись. Тихо и взволнованно что-то шептали друг другу, но Казику всё ещё было трудно понимать непростую английскую речь. Ему лишь оставалось стоять в сторонке и молча наблюдать за тем, как встретившиеся после долгой разлуки мужчины никак не могли разорвать крепкие объятия. Однако быстро пришло время опомниться. На полу, расплоставшись на сорванной с карниза занавеске, пребывала без сознания Синтия. Отец и сын бросились к ней, подняли на ноги и та, на удивление быстро пришла в себя, и испуганно защебетала что-то, вплетая в и без того непонятные разговоры родичей свой звонкий, ангельский голосок.

То и дело поглядывая на Шыского из-за заслоняющих его фигур отца и брата, в какой-то момент она извинилась перед ними и, словно желая, наконец, поближе познакомится с тем, кто устроил ей сегодня на рынке представление, подошла к Казику.

Застенчиво опустив взгляд, тот вдруг увидел, что, став спиной к Уилу и мистеру Рычы, она самым безстыдным образом указывает ему тонкими пальчиками на свою красивую, девичью грудь, которую, к слову сказать, Шыски, пользуясь моментом, совсем недавно имел честь досконально исследовать.

Теперь становилось понятным, почему Синтия так быстро пришла в себя! Да ведь она попросту хитрила, притворяясь потерявшей сознание, дабы в любой момент воспользоваться преимуществом перед ворвавшимся в дом незнакомцем. Он обязательно в какой-то миг потерял бы бдительность!

«Вой жаж, якое лоўкае дзеўчаня», — по достоинству оценивая находчивость девушки, подумал Казик, не в силах оторваться от медленно приближающейся к нему груди. Кисти рук литвина невольно сжались, вспоминая сладкий миг знакомства с упругими прелестями девушки, он густо покраснел и тут же, ничего не подозревая о намерениях Синтии, получил в левую ланиту такую увесистую оплеуху, что от неожиданности не удержался на ногах и плюхнулся возле кровати… 

    

Профессор богословия Кембриджского университета и его же канцлер, капеллан и духовник самой Маргарет Бофор, матери Генриха VII, епископ Рочестера Джон Фишер простецки клевал носом, сидя на парковой скамейке у высокого чёрного клёна. В редкие минуты бодрствования он смотрел вверх, на раскидистые ветки спящего дерева и откровенно завидовал ему. «О, мой друг, — думалось прозябающему в ожидании капеллану, — как же здорово, что ты можешь спать стоя. До-о-олго спать, всю зиму. А я – человек, существо значительно менее развитое, а потому не способен отдыхать также. Замёрзну. Максимум на что я гожусь, это задремать, да и то неглубоко. Видит бог, в конце концов, я свалюсь с этой скамейки…»

Нужно сказать, что в этой очень даже умной голове за битый час или два, что Фишер провёл под деревом, рождалось превеликое множество и иных глупостей. Он то и дело вставал, чтобы согреться, бегал, прыгал, но как только кровь начинала нормально циркулировать по его телу, Джон снова садился на скамью и уже через мгновение его веки начинали слипаться, он кивал, запрокидывал голову назад и беспрестанно дёргался до тех пор, пока сырой январский ветерок не вынуждал его в очередной раз вскочить и начать разогреваться. Не мудрено, что в результате установившейся цикличности своего времяпровождения капеллан не заметил появления своего друга, вошедшего в аллею.

Мистер Томас Мор серьёзно опаздывал, а потому, торопясь, ещё издали заметив Фишера, в знак того, что он просит прощения у того за задержку, стал приветливо махать рукой. Следует сказать, что, приближаясь мистер Томас был серьёзно обезпокоен тем, что Фишер никак не реагирует на его знаки. Только когда капеллан, серьёзно нырнув вперёд, едва не упал, сердце его друга смягчилось:

— Джо-о-он, — тоном, полным раскаяния пропел небезызвестный автор «Утопии», — дружище! Я заставил Вас ждать. Простите великодушно.

— Ну что Вы, — приветствуя Мора, устало улыбнулся Фишер, — благодаря Вашей задержке я хоть немного вздремнул.

— Как? — В свою очередь весело заметил Томас. — Можно ли уснуть в парке в эдакую-то погоду?

— О, — тяжко вздохнул Джон, — уверяю Вас, если человеку доводится спать так же мало, как приходилось делать это мне в последние дни, то он способен уснуть даже на ходу.

— Ну уж? Однако, ещё раз простите, дорогой Джон…

— Не стоит, — осмотревшись по сторонам, отмахнулся капеллан, — смею заметить, не спал я по своему собственному желанию и, я подчеркну это, именно мне принадлежала инициатива отослать Вам записку о встрече здесь, в аллее. Сами понимаете, писал я её Вам не ради того, чтобы выслушивать сочувствия.

— М, — оживился Мор и, опуская всяческие условности, спросил напрямую, — в нашем деле есть подвижки?     

— Да, мой друг, — увлекая Томаса от своей «спальной» скамейки, не без удовольствия ответил Фишер, — и подвижки весьма серьёзные.

— Отлично, — обрадовался Мор, — тогда за то время, что мы пересечём парк и доберёмся к ближайшему месту, где бы мы могли обогреться и перекусить, Вам нужно будет мне всё обстоятельно рассказать. Даю слово, что выслушаю всё самым внимательнейшим образом, итак…

— Должен Вам сказать, — начал своё повествование Фишер, — что я не стал долго ждать и отправился в Кристо уже назавтра после нашей с Вами встречи. Меня, что называется «несло». Именно так, Томас. Это чем-то напоминает азарт охотника. Я ведь человек весьма скромный и, можно сказать, даже тихий, а тут, знаете ли, набрался наглости…!

В общем, я опущу многие ненужные детали, и сообщу только, что уже к полудню нашёл едва ли не идеальный вариант разрешения своего важнейшего вопроса на первом этапе наших поисков. Как говорят военные: «главное – обоз и ночлег». Сами понимаете, фактор близости к дому Сэквелла младшего во многом определял и ход запланированных дел. Так вот, волею судьбы и, разумеется, самого господа…, — Джон осенил себя рукоположным крестом, — мне посчастливилось поселиться на одном из полусотни близлежащих хуторов, всего в половине лиги[71] от земель Роберта Сэквелла. В лице Бео, хозяина моего нынешнего места обитания я, прости меня, господи, за моё дерзкое поведение, однако всё это только ради дела, так вот я приобрёл первоклассного помощника.

— Бео? — Осведомился Мор.

— Да, Томас, такое уж у него имя. Хотя на самом деле оно звучит как Беорегард Бауэрмен. Это местные зовут его Бео или Биф «Широконогий».

— Оу, — улыбнулся Мор такому смешному прозвищу, — и что? Он на самом деле широконогий?

— Мистер То-о-мас, — глаза Фишера тоже блеснули смешком, — уверяю, его прозвище ещё вполне безобидно. За последнее время я познакомился с Эриком «Ковыляющим», Энди «Густая кровь», семьёй «Короткоухих» и Редом «Смрадным». Так что… Однако же эти господа нам безынтересны, а вот что касается давшего мне кров Бео, должен сказать, что такого мастера на все руки ещё поискать надобно. Именно его завидная популярность, как знатного ремесленника и дала возможность крепышу Бифу неоднократно работать у Сэквелла, что оказало мне неоценимую услугу в плане ознакомления с бытом и склонностями мистера Роберта. Не устану повторять – Бео это просто знак божий.

Как-то само собой получилось, что отношение к религии у бедняги Бифа сложилось совсем неоднозначное. Каюсь, но в результате наших с ним жарких бесед на этой почве получилось, что я его попросту завербовал…

— О, Джон, — похлопал друга по плечу Мор, — зная Ваши умения, надеюсь он ещё легко отделался? Бог наделил Вас редчайшим даром убеждения, а также острым умом. Насколько мне известно, даже люди высокого происхождения после бесед с Вами кардинально меняли свои жизненные взгляды, что уж говорить о простаке Бео?

— О, мой друг, у Вас сложилось неправильное мнение о нём, — выразил своё несогласие капеллан Фишер, — и, как видно, виноват в этом я. Всё не так. Наш Биф не такой уж и простак, уверяю Вас, однако в данной ситуации, что называется, совпало абсолютно всё. Теперь этот Бео, да простит меня господь, наш человек со всеми потрохами, но! Оставим в стороне мои скромные заслуги в вопросе убеждения заблудшей души и вернёмся непосредственно к делу.

Томас, а ведь наши с Вами усилия по противостоянию этим въедливым реформаторам недостаточны! М-да, мой друг. Эти ребята прекрасно организованы. У меня даже успело сложиться твёрдое убеждение в том, что как волк в овечьей шкуре в Духовное лоно нашей старой Церкви проникла целая организация!

— Уф, — невольно выдохнул Мор и Фишер притих, давая возможность другу оценить свои шокирующие выводы. — И я, Джон, тоже не сидел на месте, —произнёс мистер Томас. — Читал, изучал, говорил с людьми…

— И каковы же Ваши выводы? М? Они тоже подтверждают мою точку зрения?

— Нет, дорогой Джон. Ваши умозаключения конечно же шокируют, но мои, уж поверьте на слово, попросту убийственны.

— Не пугайте меня, Томас.

— Что Вы, Джон. Не было и в мыслях. Но раз уж Вы высказали свои суждения, позвольте и мне сделать это.

— Жду с нетерпением.

Мор замедлил шаг. Было видно, что ему трудно начать говорить:

— Это сомнительное общество, о котором говорите Вы, — задумчиво произнёс он наконец, — по моему мнению, и …создало то, что мы с вами называем старой Церковью.

Фишер едва не оступился:

 — Что Вы такое говорите, Том?

— Да-да, — продолжал тот, — это общество «архитекторов» или «строителей» до того было расколото на несколько, а теперь они на наше горе объединяются, и протаскивают под видом церковной реформы этого …как его?

— Лютера?

— Да, — вспомнил Мор, — мистера Лютера, те самые свои сомнительные правила и законы! Заметьте, и за гораздо менее активное вмешательство в дела религии в общем и Церкви в частности, или даже за меньшее, за косвенное вмешательство в стройный ряд её постулатов, запросто можно угодить на костёр. А тут человек заявляет по сути полное реформирование старого порядка, и остаётся невредимым! То, что рассказывают о неприятии его идей отцами Церкви – враньё. Для Вас или, скажем, для меня подобное неприятие стоило бы жизни, а Лютер продолжает развивать свои идеи, и никто ему особенно не противоречит.

— Томас, но как же? Неужели, как закостенелый еретик и Вы станете утверждать, что Христа не…

— Я ничего не имею против Христа, — не дал ему договорить Мор, — я против подлости и лицемерия лисьей натуры руководства всех церквей христиан, и восточного и западного толка. У меня, равно, как и у Вас среди приближённых Папы просто уйма знакомых и все они, говоря о Церкви, гарантированно связывают своё служение Христу с прибылью и материальными благами.

— Что тут поделаешь, Том? Лицемерие есть грех и он, к сожалению, свойственен многим людям. А ведь во главе Церкви стоят люди, не боги…

— Вот видите, Джон? Вы меня упрекнули за то, что я выражаю свои мысли, как еретик, а сами сейчас говорите о Боге во множественном числе, как прожжённый язычник. Но не о том сейчас. Я продолжу.

Сразу же замечу, что упомянутый Вами грех лицемерия у руководства нашей Церкви и грехом уже не считается. Простейший пример: Папа и его окружение на службы облачается в одежды иудейских Первосвященников, а ведь это именно они предали Христа.

Далее: поголовно, в угоду мужеложцам, призирающим бороды, нас заставляют бриться, но! Ведь Христос носил бороду! Лицемерие, Джон, лицемерие на каждом шагу.

Кого-то бросают в колодки или жгут на костре за надуманный донос о связи с Сатаной, а сами? Мы то с Вами, дружище, знаем, что они творят лично и что за страшные вещи прощают другим от имени Христа? Замечу, что такие нечеловеческие прегрешения заслуживают не просто порицания, нет! За это уже следует лишать головы.

Вы прекрасно знаете моё мнение. Реформа на самом деле созрела, но должна ли она быть такой? Что изменится с приходом этих ребят? А ровным счётом ничего! Лишь смена масок и декораций. Ведь если разобраться, мы потому и сблизились: я, Вы, наш друг Праэт. Мы мыслим об иных реформах, держа в умах то светлое и чистое, что было вложено в христианство всеми настоящими верующими и самим Христом. Эти же «реформаторы» позволяют себе запросто переписывать священные евангелия, переделывают под себя устоявшиеся, незыблемые истины. Сочиняют сказки, иначе не скажешь, об Иисусе. Пишут то, чего и быть не могло, а то, что было, что отображено о нём даже в культурах иных народов, прячут, жгут, запрещают. Под страхом смерти или шантажа, а больше скреплённые их сатанисткими договорами Братства, у них работают великие мастера, которые, будь на то указание, способны даже будут воссоздать подлинную колыбель Христа с инкрустацией распятия! Что там колыбель Христа? Если понадобится, они сделают подлинник его завещания. Представляете: «Сим завещаю, чтобы наместником моим и Отца моего на земле был папа Римский»?

— Не богохульствуйте, Томас.

— Прошу прощения, — вздохнул Мор, — наболело. Будет об этом. Так что же? Что там в нашей истории с мистером Сэквеллом младшим?

— О, — обрадовался смене темы Фишер, — мистер Роберт оказался весьма странным субъектом. Как мы и предполагали, косвенным путём мне удалось выяснить, что хранилище в этом доме всё ещё есть. Бео рассказал много странных вещей, которые он заметил работая там. Сам хозяин большой хитрец. Выглядит всё так, будто он ни во что не вникает, а заправляет всем его камердинер. Оно и понятно, в случае чего, у лукавых Сэквеллов появится возможность отрицания своей причастности к этим делам.

В малой башне в одном из зданий имения проходят постоянные посиделки достаточно многолюдной компании. Люди приходят откуда-то из здания, поэтому я почти уверен в том, что под ним имеется система подземных ходов и интересующее нас хранилище находится где-то там.

Сейчас в башенке поселились какие-то господа. Наверняка, друзья его батюшки-Сэквелла. После их появления сборища стали устраиваться чуть ли не каждую ночь! Звучат голоса, порой даже какое-то заунывное пение. Уж не готовят ли эти ребята какую-то заварушку, я имею ввиду заговор! К слову сказать, мистера Роберта не всегда приглашают к началу.

Он вообще, зачастую просто откровенно переигрывает свою роль. Мы с Бифом как-то наблюдали за тем, как после одной такой сходки он даже выстрелил из мушкета или ружья в одного из «строителей». Наверное, гости обнаглели и младший Сэквелл просто показал, кто тут хозяин. Что с него возьмёшь? По поведению мальчишка совсем. Случается, ходит с фонарём к мосту, пока его товарищи наверху заседают, а потом вдруг несётся к ним, будто боится что-то пропустить.

— Джон, — осведомился Мор, — а вы не пробовали проникнуть в хранилище? Решительно предостерегаю Вас, будьте осторожны, это смертельно опасно…

— Проникнуть? — Улыбнулся в ответ Фишер. — Нет, я, конечно, в последнее время проявлял просто верх наглости, но это было бы уже слишком, Вы правы.  Следует ценить то, что уже удалось сделать. Оно вселяет в меня немалую надежду на то, что мы вскоре найдём искомое, и вот тогда-то, на основе того, что отображено в золотых дощечках, мы сможем аргументированно, обоснованно указать зарвавшимся лицемерам их место. Насколько мы с Вами знаем, подлинность этих источников не вызывает сомнений, а потому если всё сделать, как нужно, Папе и его служакам придётся признать, что грешный путь, выбранный прогнившей верхушкой Церкви, существенно разнится со светлым учением и чистотой самого Христа.

 

ЧАСТЬ 3

            ГЛАВА 1

            Что ни говори, а сегодняшний вечер выдался на редкость скучным. Постоялец уехал куда-то, пообещав вернуться через два дня, а Биф, уже привыкший к бурной жизни в ночное время, сейчас просто жаждал какой-либо деятельности. Епископ Джон, покидая его дом утром, наставлял: «Ну вот, Бео: и я, наконец, отосплюсь по дороге, и ты хоть немного отдохнёшь. Слышишь, Биф? Мы здорово устали за эти дни, пообещай мне, что выспишься…»

            Бео не смел ослушаться Его Высокопреосвященства. Он действительно чувствовал себя уставшим, а потому едва только стемнело, измученный захватывающей событийностью последнего времени, рухнул на кровать и проспал до полудня следующего дня. Пробудившись, он умылся, наскоро отобедал и снова лёг отдыхать, но! К закату воскресенья 12 января его, уже погружающегося в омут сладкой дрёмы, словно кто-то толкнул в бок.

Биф вскочил, и в недоумении сел на кровати. Укрывшись безразмерным лоскутным одеялом, он, приходя в себя, вдруг подумал о том, что неплохо было бы сейчас истопить печь. Следует признать, что топил он её накануне, и только для того, чтобы приготовить пищу, а зимой этого, конечно же, было мало.

Однако время шло, а Биф так и продолжал сидеть в задумчивости, свесив ноги на ледяной пол. А всё потому, что его нынешние размышления так или иначе возвращались к картинкам вечернего парка мистера Сэквелла и каменной изгороди, что его окаймляла. Наверняка в этот сумеречный час там всё было настолько чарующе-волшебно и, одновременно, пьяняще-пугающе, что Бифа вдруг осенило! Открытый ему мистером Джоном, завораживающий мир загадок, тайн, интриг, а в довесок к этому ещё и безшумная жизнь человека «ночной тени», всё это было тем, чего ему так не хватало с самого детства!

В настоящий момент Бео был немало удивлён осознанию того, что, оказывается, с юных ногтей мечтал о том, чтобы заниматься чем-то подобным. Ну не с проста же природа так щедро наделила его редчайшей даже для низкорослых людей гибкостью и подвижностью?

«А ловкость рук? — Вопрошал себя взбудораженный игрой собственного воображения Бео. — А сила? А наудивление сообразительная голова? Сам мистер Джон отмечал эту мою особенность».

Бауэрмен ясно ощущал аромат холодной ночи, и скользкий настил почерневшей листвы, прихваченной лёгким морозцем. Какая-то часть Бифа со знанием дела отмечала, что этот сырой покров уже не шуршит, и по нему можно идти, как по подсохшей глине – практически беззвучно.

 «Вот же, — нервно заёрзал Бауэрмен, — вот! И что за радость мне теперь в моём былом ремесле? Хотя, — тут же возражал он сам себе, — я и не против. Кормило же меня это доселе? И неплохо кормило! Но ведь должно быть что-то и для души?

Обязательно попрошу мистера Джона взять меня в помощники. Мне и платы особой за то не надобно, я ведь не какой-нибудь там голодранец. О-о, мы с ним выведем этих заговорщиков на чистую воду, уж расстараемся, это точно. Пусть только он приедет…»

Бауэрмена передёрнуло. Следующая же его мысль была настолько простой и очевидной, что в понимании мастера Бифа глупо было прийти к ней только сейчас!

«А ведь сколько воды утечёт, пока Его Высокопреосвященство вернётся? Одному богу известно, что творилось вчера и сегодня в доме Сэквелла, пока мы за ними не наблюдали. Господь-всемилостевый, я-то всё ещё здесь! Это ведь мистер Джон далеко... А, хорошо бы было, чтобы он приехал, а я ему: «вот, дескать, Ваше Преосвященство, пока Вас не было, в доме мистера Роберта случилось то-то и то-то»? Эх, кабы оно так произошло, думаю, тогда мои труды и усердие были бы по достоинству оценены мистером Джоном и, в таком случае, он непременно взял бы меня и на другие дела. Чёрт меня подери! — Поводя итог своим измышлениям, вознегодовал Бауэрмен. — И с чего я всё ещё сижу тут …?»          

            Собирался он быстро, обстоятельно и со странным, попросту выедающим душу волнением. Казалось бы, всё! Он снова готов стать тенью в господском парке, смотреть, слушать, запоминать – но! Остановившись у порога, Бео вдруг почувствовал непреодолимое желание оглянуться. Что-то странно саднило ему сердце и перехватывало дыхание. В глазах плыло какое-то густое и неясное марево. Выглядело это так, словно у него наворачивались слёзы, однако Биф и близко не собирался плакать. «Что же это такое?» — Спрашивал он себя и, дабы не свалиться в эдаком-то состоянии на пол, присел на скамейку.

Сердце мощно подпрыгивало в груди, словно эхо отдаваясь толчками в пересохшем горле. Бауэрмен взял со стола кувшин с водой и напился. Чувствуя, как обрушившийся на него внезапный недуг начал отступать, Биф вздохнул, собрал свою волю в кулак и медленно поднялся. Напугавшее его наваждение продолжало отступать, но всё же где-то глубоко-глубоко в душе застряло твёрдое ощущение того, что он покидает свой дом навсегда.

Отмахнувшись от этих глупых мыслей, Бео погасил светильник и осторожно, наощупь, добрался до двери. И снова! Бред какой-то. Его будто кто-то легонечко оттолкнул назад. Так ли было это на самом деле, или его просто качнуло в темноте, Бауэрмен разбираться не стал. В данный момент он уже окончательно утвердился в решении воплотить в жизнь намеченное, и уже ничто, и никто не могли остановить его на этом пути.       

            Окутавшая окрестности ночь была настолько тёмной, что, выбравшись к каменной ограде дома Сэквелла, Биф мысленно воссылал благодарность господу за то, что добрался до неё без увечий. В окружавшем его царстве новолуния свет звёздных россыпей с трудом проклёвывался сквозь плотную кисею ледяного тумана. Ощупывая холодные камни ограждения, Бауэрмен озадачился: «А не промахнулся ли я? Не забрёл в темноте к усадьбе Ланцгеймера?»

Нужно сказать, что его сомнения были не безпочвенны. Возле дома Эдварда Ланцгеймера было точно такое же ограждение, как и вокруг усадьбы Сэквелла. Дабы как-то прояснить ситуацию, Бео следовало взглянуть на сам дом, однако, как тут было решить куда идти, влево или вправо?

Под ногами мешались скользкие тела гниющих у земли деревьев и нечего было даже думать о том, чтобы посредством одного из них взобраться на этот каменный дувал высотой в полтора человеческих роста. Бео подпрыгнул, стараясь зацепиться за верхний край забора, но эта его неподготовленная попытка закончилась неудачей. А всё потому, что он неверно рассчитал высоту и не учёл мягкий настил, не позволяющий как следует оттолкнуться.

Вторая попытка была намного удачнее. Повиснув на выступающих из дувала камнях, Биф подтянулся и, стараясь заглянуть во двор, стал скрести по стене ногами. Короткого взгляда поверх монолитной изгороди было достаточно для того, чтобы заметить очертания знакомого дома с башенкой. Он стоял слева.

Скользнув по стене вниз, Бео растёр друг о друга саднящие от боли ладошки. Теперь он уже твёрдо знал куда следует идти. Въезд был всего в сотне-двух шагов от него. Одно плохо, с этой стороны у ворот была канава, и её, дабы не увязнуть в грязи, следовало обойти.

Хоть, думая об этом, Бео предусмотрительно и взял немного левее, однако всё равно упёрся в грязную лужу, потянутую сверху тонкой корочкой льда. Сплюнув с досады, он вынужден был отправиться в обратную сторону от дома Сэквелла, дабы отыскать место посуше.

Протискиваясь меж редких тычек кустов, Бауэрмен, бросил беглый взгляд поверх дороги, и к своей радости заметил на ней свежие следы колёс сразу нескольких повозок, что чернели, словно спящие змеи, на преломившейся корке гравия. «О, — воссылал хвалу Небесам Биф, — не иначе, как Провидение сегодня на моей стороне. Не пойди я в эту сторону, не упрись в канаву, не обогни её, разве дознался бы о том, что к мистеру Сэквеллу прибыли гости? Да, что ни говори, а в добрый час я вышел сегодня из дома, будет чем порадовать его Высокопреосвященство».

Бауэрмен добрался, наконец, до сухого места и безшумно перебежал на другую сторону. Сбавив шаг, он чуть ли не на цыпочках, как и положено человеку его нынешнего статуса, побрёл по заиндевелой траве к мосту. Дойдя до него и спрятавшись за перилами, Бео стал всматриваться в непроглядную темень двора. Делал он это на тот случай, если вдруг мистеру Сэквеллу снова пришла на ум идея выйти и подежурить у въезда, но. Сколько бы не таращился Бауэрмен во внутреннее пространство особняка, каждый раз ловил себя на мысли о том, что ему определённо что-то мешает рассмотреть там хоть каки-то детали. Перебравшись через мост, он присел на корточки и только тут рассмотрел, что входные ворота были закрыты! Сколько он себя помнил, никогда ещё ему не доводилось видеть подобного даже при всех прежних хозяевах. Ни махнуть через них, ни пробраться снизу с его-то габаритами не было никакой возможности. Пришлось-таки раздосадованному Бауэрмену направить стопы свои не в гущу событий, а в тыл господского дома, к хозяйским постройкам.

Прокравшись по скользкой от инея насыпи вдоль неприступной стены, Бео остановился у угла дома и прислушался. Он прекрасно знал, что где-то недалеко есть калитка, и хоть как раз её-то всегда и держали закрытой, для Бифа это не было преградой, поскольку именно он и сделал замок для неё. Открыть тяжёлую сворку можно было нажатием на вторую справа штакетину. Пусть это и прозвучит нескромно, но что ни говори, а придумано это хитрое приспособление было на славу. Неприметная, нестроганая палка работала, как рычаг и на короткое время поднимала задвижку из запорного паза. А уж если вслед за второй потянуть вверх и третью штакетину, засов фиксировался в открытом положении.

Вспоминая то, как в позапрошлом году ему довелось тут серьёзно повозиться, Биф, пробираясь к калитке, попутно задался вопросом: «интересно, а кто, и с какой целью пользуется так часто этим проходом возле духовых колодцев господских подвалов? Оу, а ведь если вспомнить петли калитки?»

Теперь ему становилось понятным, отчего это их всегда держали в таком слое жира, что этого хватило бы на четыре тележных ступицы? Конечно же, всё просто. Делали это только для того, чтобы створка всегда открывалась беззвучно!

Довольный тем, как легко его смышлёная голова разматывала такие сложные загадки заговорщиков, Бауэрмен открыл хитроумное запорное устройство собственного изготовления и, ни единым шорохом, не нарушая тишины зимнего двора, проник к духовым тумбам подвалов и спрятался между ними.

Основное здание спало, да и стеклянная башенка над дальним крылом, на первый взгляд, тоже казалась безжизненной, однако даже из отдалённой от неё засады Бифа было видно, что квартиранты Сэквелла, впрочем, скорее всего, как и сам хозяин дома, не спали. Входная дверь была открыта и из-за неё доносились едва различимые голоса. Два, а вполне может быть, что и три человека кого-то ждали, и тихо переговаривались. Двор, насколько мог отсюда видеть Бауэрмен, был пуст, значит, приехавшие на колясках товарищи мистера Сэквелла убрали лошадей в конюшню и остались здесь на всю ночь.

«Вот бы подобраться поближе, и послушать, — сокрушался про себя Бео, — отсюда не различить ни слова. Бубнят себе что-то, как дикие голуби под крышей. История о том, как я просто просидел тут меж духовыми колодцами всю ночь, вряд ли будет интересна мистеру Фишеру».

Бауэрмен вздохнул, набрался решимости и, пользуясь темнотой, медленно опустился на землю, намереваясь аккуратно проползти через тропинку, что вела от калитки к дому. Далее, вернее всего, было бы податься левее, вдоль стены, огибая внутренний угол здания. Там, весьма кстати, прямо под окнами первого яруса, торчат несколько стриженых кустов. «Вот где удобнее всего будет устроить себе наблюдательный пункт, — рассуждал Биф, прижимаясь к земле выпуклым брюхом, — можно спокойно лежать и слушать, пока не замёрзнешь. А ежели станет невмоготу, вернусь сюда, к тумбам, а там...»       

И вдруг Бео дёрнулся от неожиданности. Слава Всевышнему, он успел только наполовину высунуться из-за небольшого бревенчатого остова тумбы. Справа, на удалении от него, за калиткой, кто-то или что-то издало звук, очень похожий на приглушённый стон или крик. Ещё через мгновение, с той же стороны, стали слышны чьи-то торопливые шаги и какая-то возня.

Биф медленно отпрянул назад и замер. Здесь, на чёрном, затемнённом духовой тумбой месте его силуэт вряд ли можно было различить, поэтому он, толкаемый любопытством, тут же осторожно высунул голову из-за угла и стал наблюдать.

Калитка была всего-то в каком-то десятке шагов. Бауэрмен отчётливо видел эту тёмную щербину на более светлом фоне ограды и попутно казнил себя за то, что не удосужился запереть за собой, рассчитывая на скорое возвращение. Ну ничего уж теперь не поделаешь.

Из тёмного проёма, что называется, по ещё тёплым следам Бифа, появились силуэты. Это какие-то люди, в чёрных плащах с капюшонами, тащили, зажимая подмышками, кого-то крепко связанного поверх грязной холстины и отчаянно сопротивляющегося им. Похоже рот у пленника был заткнут, отчего он, сорвав горло, хрипел высоким, подростковым голосом.

Вдруг один из четырёх похитителей, несущих остервенело бьющуюся в их объятиях жертву, отстал, всецело переложив труд по доставке их ценного груза, троице запыхавшихся товарищей. Он, озираясь, вернулся к калитке и, дождавшись возле неё ещё одного, отставшего по какой-то причине от других, соратника, злобно зашипел:

— Робен! Мистер Робен, Вы закрывали за нами калитку?

Тот, кого спрашивали, колдуя над запорным устройством, какое-то время молчал. Ответил он лишь после того, как запер вход и обернулся лицом во двор:

— Я …не помню.

— Что значит «не помню?» — Наседал первый. — Ведь это очень важно, мистер Сэквелл. Неужели Вы этого не понимаете?

— Успокойтесь, — огрызнулся хозяин дома, — Вы хотите сказать, что она была открыта настежь?

— Не настежь, — продолжал возмущаться громким шёпотом его оппонент, — но не заперта!

— Тише, чего Вы шумите? — Перешёл в свою очередь в наступление и Сэквелл. — Ничего страшного не произошло…

— Да как же? — Не унимался неизвесный Бифу человек. — Что, если кто-то…

— Нет, — затыкая ему рот рукой, придавил говорившего к стене дома мистер Робен. — Слышите меня? Нет никакого «кто-то» и быть не может, понятно? Есть я, есть те, кто живут в доме. Я здесь, стою с Вами, они там, спят, а все мои гости в подвалах и больше никого и близко нет. Чего Вы паникуете? Наверняка, я просто забыл и не запер её. А ведь всё для того, чтобы потом не терять времени. Глядя на то, как эта девица нас измотала, Вы ещё и благодарны должны быть мне за это. Только представьте себе: всем вам пришлось бы стоять с этой безумствующей кошкой на руках и ждать, когда я разберусь с калиткой.

— Зная секрет запора, — не сдаваясь, продолжал вбивать гвозди своих сомнений в гладкую отговорку Сэквелла незнакомец, — её можно открыть в течение двух мгновений.

Мистер Робен поумерил ярость и отпустил хватку:

— Да кто, кроме нас с вами может знать этот секрет? — Сдержанно заметил он, — идёмте уже, нас ждут.                 

Они ускоренным шагом направились к открытой двери. Тяжёлая створка тут же захлопнулась, и Бео услышал, как изнутри её закрыли на задвижку. Казалось бы, всё! Можно окончательно отбросить в сторону все надежды на проникновение в здание. Однако не будь это Биф! Чего-чего, а изобретательности ему было не занимать.

Как известно, большое и жгучее желание добиться чего-то, найдёт способ проторить канавки для ручейков возможностей. Скажите на милость, а кто, как не Биф Широконогий делал духовые тумбы этих подвалов? М?

Другое дело, что было это достаточно давно и, хоть по странной прихоти мистера Ботта их пришлось сбивать так, чтобы внутри мог пролезть нормальный человек, мастеривший их и испытывавший на себе Бео за прошедшее время ощутимо раздался в теле. Однако, что ни говори, а пути назад на было. Никакого иного способа попасть в подвал, нежели посредством духовых тумб, не оставалось. 

Разбухшая, и слегка примёрзшая крышка поддалась ему с трудом. Биф снял её, приставил к тумбе, и не без труда закинул ногу над дышащим духотой и смоляным дымом чёрным провалом.

Бросив взгляд на тяжёлую крышку с задвижными окошками, он глубоко вздохнул. Её обязательно следовало за собой закрыть. Что, если кто-то решит выйти из здания и увидит, что она лежит в стороне? Этого просто нельзя не заметить, даже ночью, слишком уж они массивны, эти крышки. Однако, с другой-то стороны, как было Бео изловчится закрыть её и, одновременно, спуститься в низ?

С огромным трудом он подтянул к себе крышку и приподнял её, оперев краем на угол тумбы. Собравшись с силами Биф резко выдохнул, после чего выбросил эту громоздкую конструкцию над собой и тут же, фиксируя, подпёр её в перекрестье распорок головой. Пахнущий цвилью подвала гнёт легко раздавил шапку и натянул её до самых ушей. Бауэрмен напряжённо сопел и, сохраняя равновесие, медленно опустил в жерло колодца свою вторую ногу.

Следует заметить, что его видимый недостаток тут же превратился в преимущество. Если, скажем, тот Бео, что был когда-то чуть моложе, проскочил бы в духовом колодце со свистом, то этот, нынешний, шёл по мокрым от поднимающейся снизу влаги доскам, как пробка внутри глиняного горлышка. В момент, когда воцарившаяся, наконец, на место крышка села в пазы, Биф продолжал держаться за неё, поскольку начал ощущать, как его ступни уже не задевают стенки духового колодца. Понимая, что схватиться в этом гладком и скользком «горлышке» уже больше не за что, он подтянул руки к груди и, стараясь регулировать раздававшимися вследствие этого в стороны плечами свой спуск, медленно поехал вниз.

Что и говорить, идущее выше сравнение с пережвижением пробки внутри сосуда было весьма кстати, поскольку звук, с которым Биф вывалился из колодца на пол подвала, едва ли как-то отличался от того, как выходит наружу затычка из коры, извлекаемая из винной бутылки. Едва только колодец выпустил своего создателя на свободу, как Широконогий так гулко ухнул задом в утоптанный земляной пол, что у него зазвенело в ушах. Свет, внезапо ударивший ему в глаза, он воспринял, как одно из последствий этого страшного падения. Но к сожалению, всенарастающий гул вокруг него стал обретать более выразительные очертания, и через миг проявился в голове приходящего в себя Бео человеческими голосами:

«Кто это? — Вопрошали они. — Что за чёрт? Где Роберт? Покажите ему этот свалившийся с небес бочонок? …Вы, трое, срочно наверх. Возьмите оружие! Всё прочесать вокруг…»

Кто-то поднёс к лицу перепуганного Бауэрмена факел:

— Что такое? Бео, — услышал он знакомый голос, — это Вы?

— Я, мистер Сэквелл.

— Вы что? Следили за мной?! Немедленно отвечайте, кто ещё пришёл с Вами?

— Никого, уверяю Вас, — замахал руками Биф, продолжая сидеть на полу. — Я, — начал сочинять на ходу Широконогий, — просто увидел, как к Вам ехали люди. Подумал праздник, а во дворе тихо. Осмотрелся. Дверь в подвалы была закрыта, и я подумал, не случилось ли чего? В доме тоже тихо. Я, …я ведь, …всё равно уж отважился, вот и решил спуститься вниз через духовое окно, и…, и…

— Что и?

— И отведать, вернее, взять себе пару кувшинов вина. Я…, — подобрав под себя ноги, и с трудом поднимаясь с пола с помощью подхвативших его под руки людей в чёрных плащах, плаксиво продолжал Бео, — не взял бы ничего лишнего, мистер Сэквелл. Мне бы только вина…

— Вы на самом деле пришли один? — Не дал договорить ему Роберт.

— Один, — задыхаясь от волнения, ответил Биф, — я всегда один, Вы же знаете, мистер Сэквелл.

— О, это хорошо, мой разлюбезный Бауэрмен, — с облегчением выдохнул Роберт, — не то слово хорошо. И, что, — тут же уточнил он, — никто не знает, куда Вы сегодня отправились?

— А кому это может быть интересно? — Продолжал врать Биф. — Живу я один, на краю…

— А вот это, мой хитрый дружок, — жёстко остановил его кто-то, стоящий рядом с мистером Сэквеллом, — уже маловажно. Что ж, теперь пеняйте только на себя…

 

Синтия негодовала. Как?! Уил, мать, объявившийся вдруг брат, и даже её жизненная опора и советчик в любой ситуации старшая сестра Мериан с мужем твёрдо стояли на том, что дабы скрыть пребывание в доме беглого Римонда, за которым всё ещё охотились по всей Европе какие-то головорезы, отцу в обязательном порядке нужно было взять на службу его литовского спутника с жутким, жужжащим именем Казимиж. Он, де, во благо брата, сможет незаметно решать днём в городе и окрестностях его какие-то дела, поскольку сам Ричи будет покидать дом только ночью, и то, выходя во двор через крышу.

Стоит ли и говорить, как относилась она к этому литвину после всего того, что тот успел натворить? Тот факт, что при первой же встрече он старательно облапал её, пользуясь безпомощным состоянием, при изложении своих доводов родителям, конечно же следовало опустить, а вот историю с избиением высокородного господина, оказывающего знаки внимания Синтии, им пришлось рассказать. А как иначе ей было отпереться от того, чтобы литвин, на правах помощника отца, сопровождал отгрузки хлеба по всему прынку, а особенно в её лавке?

Уил и Энни, слушая повествование о джельтмене в кавалерийских сапогах, только тихо переглядывались. Трудно было судить об их мнении, однако к сведению они это приняли и сказали, что в лавку Синтии Казимиж появляться всё же будет, но только в самом крайнем случае.

Подобный ответ родителей только добавил путаницы в голове девушки. С одной стороны, выходит, что они ничего не имеют против её встреч с господином Робеном, а с другой, как видно, про себя решили: «Всё же правду говорят про Синтию люди, вертит она хвостом. А раз это так, то пусть уж, если она не в силах совладать со своей слабостью, делает это лучше с достойным кавалером, чем с кем-то ещё».

Разумеется, это были только измышления самой девушки. Что же на самом деле думали Уил и Энни, узнать ей было не дано, впрочем, так происходило и раньше. Выведать у них что-либо из того, что не касалось работы или домашних дел с самого детства Синтии было крайне сложно.

Что ж, оставалось только одно, наведаться и поговорить об этой ситуации с тем, с кем общаться ей до этой поры близко, по-родственному, толком никогда не доводилось. О, этот человек заставлял трепетать в этом доме всех, даже самого Уила.

Ричи обосновался в крохотной коморке под самой крышей, там, где некогда он, умело играя роль наёмного простачка Генри, «служил» у собственного отца в помощниках. Комната располагалась весьма удачно. Отсюда легко и незаметно можно было уходить через окно на крышу, а там, при желании, даже перебраться на соседние дома. Опять же, из слюдяного окна видно всё, что происходит на улице, но самого тебя снизу не заметит никто – мешает широкий карниз. Улица, на которой располагался дом Шеллоу Райдеров, была очень узкой, а комната Ричи находилась так высоко, что никому и в голову не придёт так круто задирать свой нос. Отсиживающийся под крылом родни джентльмен удачи прекрасно видел всё, что происходило на подступах к жилью, а если что-то вдруг и ускользало от его внимания, то на этот случай у него были Казик или отец и Энни, постоянно держащие его в курсе событий.

Сестрица Мериан за два дня появилась лишь дважды и то долго не засиживалась, заезжая с супругом Джонатаном, который исправно разузнавал что-то важное для Ричмонда. Синтии казалось странным то, что её сводный брат и Эдванс между собой ладили. В памятные, далёкие дни, когда в доме Шеллоу Райдеров произошёл настоящий бой, Ричи продырявил Джонатану ногу, а теперь они, как ни в чём не бывало, подолгу о чём-то беседовали наверху у брата, и расставались, как самые близкие друзья.

Выходила какая-то весьма странная штука: отец, мать, Казимиж, Мериан, Эдванс, все они так или иначе общались с Ричмондом, а вот Синтии, тоже для его не самого чужого человека, ну никак не случалось просто сесть и поговорить с ним. Глядя на всё это со стороны, она вообще подозревала, что и сейчас, и до того, от неё по какой-то причине в семье скрывали очень и очень многое. Что ж, в очередной раз ей приходилось брать иннициативу в свои руки.

Синтия, как считала она сама, во всём знала меру и, в данном случае, понимала, что просто так вломиться в каморку к брату было как-то нехорошо, а потому не нашла ничего лучше, чем влезть в отцовский подвал и прихватить с собой кувшинчик сливовой наливки…

 

Свод ясно слышал ещё издалека, как кто-то медленно поднимается по лестнице, но никак не мог понять, что за звуки сопровождают шаги посетителя? На всякий случай он вытащил длинный абордажный нож и стал к стене у дверного косяка.

Синтия подошла к двери его коморки, осторожно постучала и прислушалась. Внутри было тихо. «И где его черти носят? — Подумала раздосадованная девушка. — Что я зря тащилась сюда с этими кружками и кувшином?»

Толкаемая в спину женским любопытством, она медленно приоткрыла дверь. На лежаке у окна валялась какая-то одежда и скомканное покрывало. Девушка распахнула тяжёлую створку и, сделав шаг вперёд, едва не обронила на пол посуду.

— М, какой у меня гость! — Услышала она позади себя и, с испугу ответила грубо:

— Гость? Не знала, что после того, как ты сюда снова приехал, я стала здесь гостем.

Ох и дорого же дался ей взгляд вышедшего из угла Ричмонда. Сказать, что она тут же пожалела о сказанном сгоряча, это значит ничего не сказать. На лице сводного брата за короткий промежуток времени сменилось столько различных эмоций, что она уже не знала, что и думать. 

— Ты пришла для того, чтобы дерзить мне или отец сказал отнести наливку? — Наконец, спросил Ричи. — Понять не могу, заявляешь свои права на территорию? Мол, убирайся откуда пришёл, так выходит?

Синтия только сейчас в полной мере осознала, как же некрасиво обернулась эта ситуация. Не имея сил ответить, а скорее, просто боясь снова сказать что-либо не так, она промолчала.

Брат взял у неё кувшин, и криво улыбаясь, поставил его на стол.

— Я же говорил отцу, — глухо произнёс Ричмонд, — мне не следует пить хмельного. Может случиться беда. Но раз принесла – ничего страшного, спасибо и на том. Что-то ещё, — спросил уязвлённый брат, видя, что Синтия всё ещё не решается говорить.

— Твой, — боясь открыть рот, дрогнувшим голосом промолвила девушка, — тв-вой друг, литвин. Он не …должен появляться возле меня.

— Решение уже принято. Мы же всё обговорили, — спокойно ответил Ласт Пранк, — до этого момента я считал, что дело улажено?          

— Я не хочу его больше видеть, — буркнула себе под нос Синти.

— А тебя никто особенно-то спрашивать и не собирается. — Нравоучительно заметил брат. — А что до прав на территорию, моя дерзкая сестрица, то по этому поводу ты не переживай. Я скоро уеду, и уеду навсегда. Дом, как ты и мечтаешь, останется тебе, я ни на что не претендую.

— Я? При чём же тут дом? — Ватными губами промямлила Синтия.

— Подожди, — продолжил Ричи, — не шуми и выслушай меня до конца. Что касается Казика, то он, как и Эдванс, топчется по городу не для «просто погулять». Они оба устраивают здесь мои дела, а от этого напрямую зависит мой отъезд и твоё личное духовное спокойствие и материальные блага, сестричка. Так что ты уж потерпи нас немного и, если надо будет пересидеть Казимижу какое-то время в стороне от чужих глаз, пусть лучше спрячется в твоей лавке, чем где-то ещё. Всё, — заключил Ричмонд, — иди, рыжая страптивица. Мой друг Шыски, кстати, тоже от тебя не в восторге, — бросил он вслед уходящей девушке, — да и я. Разбаловала тебя Энни с отцом. То-то им к старости будет утеха. До завтра, сестрёнка, мне надо вздремнуть, ночь была безсонная…

Синтия медленно закрыла за собой дверь и стала спустилась вниз. Свод бросил абордажное оружие в ножны и устало присел на край стола, всё ещё глядя ей вслед. «Не выспался, — оправдывал он себя за резкость в общении с сестрой, — задёрганный весь, потому и навалился на девчушку. Вот спроси сейчас самого себя: «С чего это я?» Эх-хе, — тяжко вздохнул Ричи, — живу же среди людей, а как волк. Даже с родными так. Что тогда удивляться тому, что некоторые из них грубят и мне? Хотя, — продолжал рассуждать он, — та же Мериан восприняла мой приезд нормально. Видать, просто она поумнее Синтии. Впрочем, нет, скорее всего, это дело объясняется иначе. Старшая-то сестра уже получила своё приданное и знает, кто ей его обеспечил, а младшей отец ничего пока не рассказывал и не показывал, не доверяя её взбалмошному характеру.

М-да, — с горечью вздохнул Свод, глядя на запотевший кувшин. — Чужой я тут. Выходит, что внури себя все мои родичи меня уже давно «похоронили». Да ведь я, — горько улыбнулся Ричи своей следующей мысли, — и на самом деле, уже давно похоронен…»

Он вытащил из кувшина пробку, отмерял себе полную кружку наливки и выпил её без остатка. Сладко-кислое питьё медленно разлось теплом по всему телу, ощутимо отпуская обручи напряжения, что держали в тисках его уставшую голову. Свод поставил пустую кружку на стол, подошёл к лежаку и почувствовал непреодолимое желание отдохнуть. Он снял сапоги, и с удовольсвием растянулся на горизонтальной поверхности.

— Кто здесь? — Услышал он вдруг позади себя, и с трудом стал осознавать, что такого просто не могло быть! Что-то необъяснимое происходило вокруг. Свод прислушивался к своим ощущениям и тщетно попытался понять, что именно? Его окружало гулкое и сырое пространство, погружённое в непроницаемую темень. Небыло никакого намёка на каморку. Невидимые во мраке стены отдавались звуком водной капели.

«Да это же сон! — Озарила Ричи быстрая догадка. — Но как? Когда я успел в него соскользнуть? И стоп! — Тут же возражал он сам себе. — Это никак не может быть видением? Я ведь рассуждаю, ощущаю себя, всё, как обычно…»

Стоит сказать, что где-то подспудно Ласт Пранк всё же сразу стал подозревать, что с ним в очередной раз случилась какая-то метоморфоза. Ну не мог же он, в самом деле, растянуться на постели, и тут же сигануть из светлого послеполуденного времени суток в кромешную ночную тьму? С удобного, мягкого лежака, да в какой-то сырой подвал? «Подвал! — Выстрелило в голове Ричи. — Чёрт подери, я опять очутился в том самом подвале…!»

Меж тем, голос того, кто окликнул его в начале уже слабо различался. То ли Свод сумел как-то отдалиться от него, то ли говоривший где-то уткнулся в глухой угол, однако слышно из глубины этого затхлого помещения было лишь какое-то нечленораздельное бормотание.

— Эу, — негромко окликнул Ласт Пранк окружающую темноту, и подозревая, кому принадлежит слышимый ранее голос, добавил, — Никаляус, это Вы? Эшенбурк!

— Я! — Дёрнулся где-то во мраке призрак учителя. — Кто-то звал меня или …я в который раз ослышался? М-м-м, проклятый подвал, — продолжал он, снова начиная бормотать себе под нос, — сколько же раз он меня так же обманывал. Звуки, голоса, а на самом деле только стены, только решётки…

— Никаляус, — повторил Свод, — это Вы?

— Никаляус? — С удивлением не то спросил, не то подтвердил тот, — да, меня когда-то звали так. Кто здесь?

— Это Ричмонд Свод.

— Вы?! — Вскочил и гулко ударился обо что-то Эшенбурк. — Вы снова здесь? Как? А-а-а, Вас убили, опоили чем-то дурманящим?

— Почему опоили? — Озадачился Свод, — вспоминая, что на самом деле хлебнул сегодня отцовской настойки, — однако, я не пил ничего особенного.

— Это Вам кажется, — по-дурацки рассмеялся в темноте Эшенбурк, — но, как видно, это судьба, Ричи. Вас на самом деле отравили…

— Этого не может быть! — Вознегодовал Ласт Пранк. — Никак, слышите?!

— Умоляю Вас, — взмолился Никаляус, — только не кричите. Не надо. Если бы Вас не отравили, то убили каким-то другим способом. Кому-то очень было надо, чтобы Вы снова попали сюда…

  

ГЛАВА 2

…но Вы вернётесь в мир проявленных, не можете не вернуться, — продолжал он, — я это вижу...

— «Вижу»? — Не понял Ричи. — Что это значит, Никаляус?

— О, мистер Свод, — приблизился где-то в темноте к нему голос Эшенбурка, — Вы мой спаситель, причём спаситель во всём! Представляете, стоило только Вам в прошлый раз появиться в этом подвале, как ко мне перестали приходить Тени!

Да, здесь по-прежнему сыро и угрюмо, и также, как и раньше не бывает света, но меня уже не бьют о каменный пол, не тянут, раздирая на части мою Душу, словно псы истлевшую тряпку. Мне стало значительно легче и я, …я, стал видеть!

— Что видеть? — Не смог понять сказанного учителем Ласт Пранк. — Сами же говорите, что здесь не бывает света…

— Я вижу иначе, — с раздражающими нотками загадочности стал повествовать Эшенбурк. — Стоит мне только напрячь своё воображение и появляются видения. Правда это здорово меня выматывает, но для Вас, мистер Ричи, не жалко и потратиться, ведь Вы – мой ангел, мой спаситель!

— Какой спаситель, что Вы городите? — Стал злиться Свод. — То, — продолжил он, — что здесь нет Теней меня немного успокаивает, но топтаться целую вечность в этом подвале рядом с Вами, да ещё во мраке, я не намерен…

— А Вы и не будете, — тихо рассмеялся Никаляус.

— Как не буду? — Выразил непонимание Ласт Пранк. — Ведь Вы, Николос, только что сами сказали о том, что меня отравили.

— Да, — не стал спорить учитель, — но ведь это во благо.

— Хорошенькое дело, — с сарказмом вознегодовал Свод, — с каких это пор травля людей стала благим делом?

— Это скорее случайность, — дурацки хихикнул Эшенбурк, — но как мне кажется, жизнь любого человека, это только набор разных по значимости случайностей.

Вот, к примеру, некая рыжеволосая девушка несколько лет назад из лени, или по рассеяности отвлеклась и какое-то время бросала в кувшин для наливки сливы с косточками, а после всё это, как ей и говорили, залила горячей затравкой. Что, как ни случай заставил её сделать это? М? А взять и принести Вам именно тот кувшин, единственный, который получился с ядом?

Помните, Вам как-то сказали, что хмельное во время сна иногда даёт возможность Теням почуять спящую в Вас, Ричи, тёмную суть? Вы замечали, что едва только случается подобное, они тут же начинают заманивать Ваш Дух в этот, трижды проклятый подвал? Тёмные силы чуют Вас, Свод, и, скажу больше, они даже могут управлять Вами. Лично у меня это не вызывает никаких сомнений.

Подумайте, ведь что-то же подтолкнуло Вас вопреки запрету выпить этот дурманящий напиток, который, как я уже говорил, на поверку оказался ядом? Что скажете, это ли не случай? Впрочем, или Вы долго держались, или и во всём этом тоже есть некая грань допустимого. Вполне может быть, что, выпив недостаточно, Вы не почувствуете ничего страшного и всё обойдётся, но! Как видно не в этот раз! Всё это очень удивительно и странно. Вы приняли именно столько яда, сколько понадобилось Основанию Ричмонда Свода для того, чтобы не разрушиться, а лишь просочиться в этот тонкий, не осязаемый людьми мир.

— Основанию? — Заинтересовался Ласт Пранк.

— Ему, — продолжал Николяус свои пояснения, — у каждого из нас есть своё Основание. Его, к слову сказать, крайне сложно разрушить, но многие из нас зачем-то пытаются это сделать. Возможно, для того, чтобы доказать Создателю свою значимость, мол, смотри, ты сотворил нечто по своему образу и подобию, вдохнул в это свой Дух, а я возьму и разрушу это «Основание собственной сути». И, если я сие сумею сделать, следовательно, я равен тебе, Вседержитель?

Глупость, конечно. Известно же, что создавать всегда намного труднее, чем разрушать, но люди по какой-то причине продолжают пытаться тягаться силой с Богами. Хотя Вам…

— Николос, — начиная уставать от этой философии, остановил его измышления Ласт Пранк, — подождите. Ваше мнение о том, что у каждого человека есть сотворённое Богом Основание я понял. И суждение о том, что жизнь смерного, словно из кирпичей строится из множества всяческих случайностей тоже, но! Поясните мне, пожалуйста, ведь Вы же уже хорошо знакомы с местными порядками, на кой ляд эти случайности снова ввергли меня в подвал Чистилища?

— Терпение, мистер Свод, терпение, — сдержанно ответил Эшенбурк, — всё дело в тех самых золотых дощечках, за которыми Вы явились на свою родину.

Знаете, когда я вдруг понял, а потом и увидел то, за что моё Основание было вынуждено выносить все эти муки здесь, я едва не воспарил от счастья. И тут я снова должен возблагодарить Вас за то, что после последней нашей встречи Тени оставили меня в покое. Оказывается, в книгу Судьбы всё было вписано так, чтобы я, руководствуясь самыми низменными чувствами, прошёл свой нелёгкий путь до той самой встречи с золотыми письменами, выкрал их, вместе с кассой Братства, а после сбежал в Литву, где волею всё той же Судьбы, расстался бы с ними и тем самым вернул в круг Ведающих сущностей, у которых эти дощечки были похищены обманом. Но я, на своё горе, смалодушничал, и помог мистеру Ботту спрятать это сокровище в галереях подземных ходов его дома.

Когда же члены иного братства пришли испросить с него за то, что этот джельмен умыкнул из общего хранилища, о, железный человек, он так и не выдал им тайну. Чувствуя, что «братья» мистера Ботта вот-вот возьмутся и за меня, я вынужден был бежать.

Поскольку эти волшебные письмена были спрятаны надёжно и добраться до них в спешке мне не было никакой возможности, я прихватил лишь то, что было спрятано не так обстоятельно. Ох, глупец, я умыкнул лишь кассу Братства, и бежал с ней куда-подальше, пока друзья мистера Ботта не очухались. Но и тут, Вы чувствуете? Всё не так просто! Меня будто за руку вели в Литву.

Однако, откуда мне было тогда знать, что в той самой волшебной книге Судьбы говорилось о том, что прихватить я должен был именно дощечки, а не ту злосчастную кассу? Эхе-хе, — продолжал вздыхать и каяться Эшенбурк, — вот потому я и вынужден терпеть все свои лишения здесь, в Чистилище.

— А я? — Медленно двигаясь на голос Никаляуса, спросил Ласт Пранк. — Я? За что мне всё это? Каков мой путь? Его Вы тоже видели?

— О нет, — ответил учитель, — мне дано не так много. Путь другого человека я могу видеть лишь в части, касаемой меня, там, где наши дорожки пересекаются. Увы, глубже мой взор, открывшийся волшебным образом, безсилен. Это всё равно, как смотреть с дрожек на придорожные окрестности. Далее какого-то определённого места твой взгляд уже просто не в силах проникнуть. Понимаете, о чём я говорю? Для тебя доступно только то место, где находишься сам и не больше того…

— Хорошо, — не сдавался Свод, — а пределах Вашей видимости, Вы хоть что-то видите, касательно меня?

— Это сложно, мистер Ричи, — стал оправдываться учитель, — Ваш нынешний путь выглядит, как канат и состоит сразу из нескольких жгутов, если хотите, нескольких жизней и, к сожалению, не полностью мне доступен…

— И всё же.

Эшенбурк снова тяжко вздохнул, но всё же сдался:

— Что ж, Вы настаивали, так извольте. Вы фактически мертвы, мистер Свод. Причём умирали уже много раз и, прошу заметить, сейчас, умерщвлены снова…

— Это значит, — не удержавшись, дополнил Ричи, — что даже если, как Вы говорили, я вернусь из этого небытия обратно, в свою обычную, человеческую жизнь, я снова в скорости умру и уже окончательно?

— …Не всё так просто, — после паузы, ответил Никаляус, — прошу Вас, не бойтесь, сделайте ещё шаг ближе ко мне. Возьмитесь за прутья, так мне будет легче.

Ласт Пранк протянул вперёд руки и шагнул в сторону предполагаемого источника голоса. Его ладони на самом деле почувствовали холод металла.

— Ну вот, — горько усмихнулся в темноте учитель, — я всё философствую, рассуждаю о глобальных вещах, а сам никак не избавлюсь от плена своей «решётки».

— Почему «своей»? — Сросил Ричи. — Ведь и я её чувствую!

— Именно своей, мистер Свод. Помните, как об этом Вам говорила та, прекрасная дама? «Сложнее всего открываются замки, которые мы вешаем на себя сами». Поверьте, с оградами потустороннего мира та же история. Здесь, в этом подвале, Вы вполне можете ощущать то, что будете считать моим телом или моим голосом. На самом же деле, всё это лишь часть моего внутреннего мира, осуждённого Высшими силами и затворённого в этот каменный склеп. Да, мой друг, и голос, и тело, и эта проклятая решётка, всё это только части меня…

— Не отвлекайтесь, Николос, — прервал его рассуждения Свод. — Мы говорили о том, что Вы знаете о моём жизненном пути…

— А я и не отвлекаюсь, — заверил учитель, — ведь Ваш путь, Ричи, и без того был настолько многогогранен и противоречив, что ныне я, видя только некоторые его части, опять же, только те, что касаемы меня, попросту теряюсь. Присовокупите к этому Ваше проклятие в мою сторону и сотни других «подвигов». Жизненная тропинка Ричи Свода и раньше не была прямой и широкой, а уж теперь…

— М-м-м, — вспоминая неприятную историю в доме Войны, озадачился Свод, — а это проклятие, адресованное Вам, оно на самом деле …работает?

— Любое проклятие работает, мистер Ричи, — без тени сомнения ответил Эшенбурк, — какие-то сильнее, какие-то слабее. Однако, в этом случае, я и сам виной тому, что оно ко мне прицепилось. Это ведь я своим поведением вызвал его у Вас. Но! Судьба, как известно, не имеет случайностей и только глупец на задумался бы над тем, зачем ей понадобилось связать нас с Вами в один узел? Однако, постойте! — Вдруг обезпокоился чем-то учитель. —Я чувствую, что ко мне приближается то, что здесь, хоть и с серьёзными поправками, но можно назвать сном. О, да, так и есть.

Как ни жаль, мистер Свод, а это значит только то, что я скоро погружусь в забытьё, а Вы тот же час покинете Чистилище. Вам пора. К сожалению, через какое-то время мне опять придётся очнуться в полном одиночестве. Трудно и счесть, сколькие сущности так же, как и Вы появлялись здесь и пропадали. Но, что проку стенать? Нужно прощаться…

— Но мой путь? — Напомнил о недоговорённом Ласт Пранк.

— Не сейчас, — умиротворённо ответил Эшенбурк, — но не отчаивайтесь. Я уверен, у нас ещё будет возможность поговорить и об этом. Не зря же какие-то части Вашего дальнейшего пути я вижу и далее? Это значит только то, что они неразрывно связаны со мной. Сейчас же, дорогой мой мистер Свод, важнее другое, …дощечки. Вы должны доставить их в Литву. Постойте! — Вдруг прижал Никаляус к холодной решётке руки товарища, — не отпукайте прутьев. Пока Вы держитесь за них, мы сможем договорить до конца. Так вот, слушайте внимательно, я повторюсь: золотые дощечки должны быть доставлены в Литву.

— Николос, — чувствуя, как обжигающий холод металлических прутьев начинает его раздражать, выдавил из себя Свод, — о чём мы говорим? В какую Литву? Эдванс сбился с ног! Никто, можете себе представить? Никто не слышал о подобных дощечках!

— Это сразу и хорошо, и плохо, — торопливо заверил Эшенбурк. — Хорошо потому, что подобные дощечки перестали быть частью торга, а плохо, потому что у кого-то ваши вопросы снова могут пробудить к ним интерес. Слушайте же меня, мистер Ричи, слушайте и запоминайте: деревушка Кристо, рядом с парком Дартмур, графство Девоншир, запомните?

— Что тут запоминать? — Удивился Свод. — Название простое и места известные…

— Так вот, — продолжил учитель, — ищите дом, в котором некогда жил вышеупомянутый мистер Ботт. Там не так много подобных домов, поэтому найти его не составит особого труда. Из подвалов этого особняка, есть вход в подземные галереи. Дверь в эти подвалы находится под тем зданием, сверху которого сооружён странный стеклянный «пузырь». Это такая …прозрачная башенка.

В самом дальнем углу подвала есть три огромные, лежащие лицом вглубь помещения, винные бочки, а вглубине хода, недоходя шагов десять-пятнадцать от них, Вы увидите в стенах глубокие ниши. Одни из них заложены гляняным, обожжённым кирпичом, а другие пусты. Вы не сможете не заметить того, что одна из них значительно уступает в размерах соседним. Она разделена перегородкой. Её выкладывал я. Между кирпичами этой кладки я и спрятал в глину золотые пластинки мистера Ботта.

Всё, я чувствую, что наше время истекло. Вас уже влекут в мир проявленных сущностей, в такой простой, на первый взгляд, и понятный нам земной мир, прощайте…

Ричи резко отбросило от решётки. Вскочив, он даже не сразу понял, как очутился на лежаке своей коморки под крышей отцовского дома. Мокрый с головы до ног от липкого пота он был настолько обезсилен, что едва смог оторвать своё наполненное болью тело от сырой и скомканной постели.

Дотянувшись руками до окна, Ласт Пранк кое-как уцепился за подоконник, подтянулся, открыл фрамугу и, не удержавшись, стал блевать на далёкую, невидимую в темноте, мостовую.

Невыносимые, адские муки выжигали огнём его пылающее нутро, и вырывались наружу, словно кипяток из-под крышки перекипающего котла. По меньшей мере дюжину раз его точно так же подбрасывало к окну. Позывы рвоты, вызванной употреблением яда, были настолько чудовищными, что если быть откровенным, то Свод, доведённый до края терпения, уже готов был и сам кувыркнуться за грязную от уличной пыли границу отцовского жилья. К счастью, сил на то, чтобы отдаться этому порыву малодушия, у него совершенно не оставалось.

Пауза перед последним рывком к окну была длинной. Ричи, думая, что всё уже закончилось, даже стал сползать на лежак, но! Снова толчок и! Глухое львиное рычание наполнило пустую, спящую улицу.

Свод подцепил одеревеневшими пальцами ручку кувшина и, едва найдя силы дотянуть его до подоконника, выбросил этот трижды проклятый сосуд в тёмное пространство. Дождавшись, когда после смачного хлопка на мостовой затихнет последний глиняный черепок, Ричи со всей отпущенной ему природой ненавистью зло сплюнул липкой слюной вслед разбившемуся хранителю отравы и, наконец, закрыл окно...

  Где-то за спиной грохнула дверь. Ласт Пранк, застыв в странной позе на коленях у лежака, обернулся. На пороге стоял перепуганный Казик:

  — Пане Рычы, — не решаясь двинуться, негромко произнёс он, — што нарабілася, га? Ты захварэў?

— Казы-ык, — устало протянул, утирая мокрый и липкий подбородок, Свод, — я тьебя просит, гавары руски или англиски…

— Я пытаюся ў пана, — пуская мимо ушей эту просьбу, уточнил Шыски, — табе дрэнна, э, плоха?

— Дрена, Казык, — сползая на лежак, выдохнул Свод, — но на утра будьет как нада. Сбиральса, сябра, утрам йедем в Кристо, там йест нушьны нам хата, дом…         

 

… — да! Во-о-о-он, его дом, — слегка запыхавшись от спешки, указал куда-то в кусты Фишер, — кстати, Томас, я должен сказать, что Ваше решение отпустить коляску возле шинка, вначале показавшееся мне неверным, сейчас видится просто единственно правильным. Конечно, добраться до дома Бифа на колёсах было бы проще, однако я совсем забыл, что нам следует соблюдать глубокую конспирацию.

— Всё так, Джон, — хитро улыбнулся Мор, — и те бутыли, что мы прихватили в шинке, конечно же, ещё и скрасят нам вечер, но в первую очередь, они куплены лишь для того, чтобы со стороны это выглядело, словно два друга просто хотят отпраздновать встречу и напиться.

— Здорово придумано, — заметил Фишер, — однако, я хотел уточнить, Вы полагаете, что к дому Сэквелла следует отправиться только завтра?

— Непременно завтра, мой друг, — вглядывась в далёкие кусты и, силясь разглядеть за ним цель их путешествия, пояснил своё решение Мор. — Сами посудите, скоро вечер, надо хотя бы поужинать, раз отобедать толком у нас с Вами не получилось. Опять же, дело нам предстоит совсем непростое. Ещё не факт, что таблички спрятаны в его подвалах. Что, если они находятся глубже, в тех самых галереях, из которых приходят к молодому Сэквеллу его ночные гости? Ни мы, ни Ваш умница-помощник Бео пока понятия не имеем, как нам проникнуть туда незамеченными…

— М, — вспомнил епископ Джон, — Биф что-то рассказывал о том, что он когда-то делал духовые колодцы для подземелья этого особняка и сильно удивлялся тому, что эти колодцы выходили куда-то в комнату, что никак не могла быть под зданием. По его расчётам, она находилась чуть в стороне. Врочем, — Джон с улыбкой кивнул в направлении появившегося из-за кустов забора, — мы почти пришли. Калитка чуть правее…

Они намеренно шумно прошли во двор, по-дружески смеялись, дабы с самого начала настроить хозяина дома на добрый лад. Однако, Биф не торопился их встречать, хотя дверь в его дом и была открыта настеж. Желание так же шуметь и дальше внезапно покинуло прибывших к Бауэрмену гостей, едва только они прошли внутрь помещения.

Посреди комнаты лежал в три охапки сноп сена, который, ко времени их прихода, уже на пятую часть истлел и курился едким дымком, послушно уползающим в открытое жерло печи. Выглядело это так, словно Бео решил развести костёр посреди своего дома, а открытая дверь и дымоход использовались им для усиления тяги. Стоило только удивляться тому, что сено не загорелось, а лишь тлело? Его наверняка поджигали, ведь выгорела же как-то средняя часть? Чудо, да и только!

Фишер, не теряя ни мгновения, сгрёб эту пожухлую, курящуюся траву в охапку и вынес во двор. Старательно затоптав и без того умирающие искры, он вернулся и встретился недоумённым взглядом с Мором.

Было понятно, что хозяина в жилище нет, и нет уже давно. Но кто, почему, да ещё и так бездарно пытался поджечь недвижимую собственность Бауэрмена?

С улицы стало слышно, как ко двору Бео приближались чьи-то шаги. Фишер и Мор, как по команде, беззвучно рассыпались по тёмным углам. Кто-то шёл уверенным, быстрым шагом и, взбираясь на дощатый порог, недовольно бурчал себе под нос:

— …подумаешь: «мне жалко». Бездельник! Весь в мать. Да за такие деньги я этот дом разобрал бы на щепочки! Не то, что просто поджечь его. Раз-гиль-дяй, даже сено не всё занёс. Это же надо было додуматься – поджигать его на улице и потом тащить в дом! Дуралей...

— Милейший, — зазвенел в холодных стенах трубный голос Мора, чем заставил чужака замереть на месте, — отвечайте немеля, что сподвигло Вас пытаться сжечь это жилище?

Застывший с охапкой сена в руках незнакомец нерешительно повернулся, и хотел, было, рвануть к двери, но светящийся закатным отсветом проём заслонила чья-то фигура.

— Не так быстро, мой друг, — оценив эту расторопность Фишера, продолжал Томас Мор, — мы вооружены и, поверьте, у Вас нет шансов…

— Не убивайте меня, — задрожал незнакомец, — я не имею оружия и, к тому же, простой человек, крестьянин.

— Отвечайте немедленно, — напирал Мор, — Вы здесь один?

— Как есть один, мистер, — с готовностью ответил поджигатель.

— За что решили сжечь Бауэрмена, и где, чёрт возьми, он сам?

— Я, — дрожащим голосом начал блеять крестьянин, — мне…

— Ну-же, — дожимал его Томас, — смелее! Не заставляйте нас пускать Вам кровь.

— Мне предложили, — выдохнул чужак, — пришли важные люди. Принесли бумаги, в которых значилось, что Бауэрмен добровольно передаёт мне свою землю, а сам покидает Англию и уезжает в Новый свет. Всё это он делает с тем условием, что новый хозяин, то есть я, должен спалить его дом, чтобы и духу от него не осталось. За это Биф мне, как соседу, на добрую память даёт ещё пять «ангелов» и желает всего наилучшего.

Клянусь распятием, пристав судьи Лоуренсона лично отдал мне бумаги на землю Бауэрмена, заверенные при окружном нотариусе Клиффе! Разумеется, я сказал ему, что согласен на эти условия, почему нет? А он обрадовался и добавил, что Бео со своими золотыми руками снискает себе и в Новом свете настоящее признание и почёт.

Да, вот ещё: он уточнил, что даже судья Лоуренсон говорил, мол, что в некотором роде и он завидует Бифу, поскольку тот, сможет послужить великому делу – строительству …толи нового Света, толи нового мира…? Так что, милостивые господа, я лишь исполняю волю самого Бифа!

Пока мы у меня дома подписывали бумаги, я отправил сынишку сжечь тут всё, но, он, сорванец, как видно пока не может сделать ничего подобного. Пришлось исправлять его дело самому…

— И что, — едва сдерживая себя, чтобы не нагрубить, отозвался от двери Фишер, — Вы хотите сказать, что когда-либо говорили с Бифом и чём-то подобном?

— Мы все задыхаемся тут без работы, — покорно признался крестьянин. — Своей земли едва хватает на то, чтобы прокормить семью, а ведь у тех, у кого больше земли, больше и возможностей для этого. Бео и на самом деле не пропадёт в том Новом свете. Он нигде не пропадёт. Пусть же Бог отблагодарит его за великую душу и доброту, а я буду молиться за него до скончаниея своего века…

— А подпись Бео? — Не сдавался Фишер. — Её Вы когда-либо видели?

— Нет, — откровенно признался поджигатель. — Мы люди не особо грамотные, но в бумаге она была, уверяю вас, и это тоже заверено нотариусом. Документы с его печатями, и печатями судьи мы все тут знаем хорошо.

Видя, как опасно взъярился Джон, Мор шагнул ближе к соседу несчастного Бифа. В том, что с помощником Фишера случилось что-то непоправимое, Томас был просто уверен.

— Ах, как жаль, — резко меняя интонацию, с сожалением выдохнул действительный член Тайного Совета, чем немало удивил своего друга епископа, — а мы вот собрались посидеть с ним, выпить. Что же, Генри, — обращаясь к Фишеру чужим именем, развёл руками представитель «судов справедливости», — придётся наведаться куда-нибудь ещё. Простите нас, милейший, — покаянным голосом сказал он уже «поджигателю», — мы признаться подумали, что к Бифу забрался вор, а ежели всё так, как говорите Вы, то мы не станем Вам больше докучать.

Идёмте, Генри, — надавил на связки Мор, прихватывая оторопевшего Фишера и увлекая того во двор, — пожалуй, мы всё же выпьем сегодня, за Бео и тот Новый свет, в который, вернее, на который он, как видно, отправился. Всего доброго, милейший!…

Они неспешно зашагали обратно, стараясь ступать так, чтобы никоим образом не выдать наблюдавшему за ними крестьянину перполняющего их волнения. Холодный вечер вступал в свои права, а цель их путешествия, место, где планировалось обогреться, посидеть и спокойно всё взвесить, вот-вот вспыхнет всепожирающим пламенем.

— Я так понимаю, — косо озираясь назад, заметил епископ, в момент, когда они достаточно удалились от дома Бауэрмена, — для тех, кто по какой-то причине прикончил Бифа, это можно назвать «концы в воду»?

— В огонь, — мрачно поправил его Мор, — в огонь, Джон. Меня просто трясёт от осознания того, что где-то рядом происходят какие-то страшные, просто чудовищные вещи, и мы с вами, мой друг, сейчас едва не очутились в эпицентре всего этого.

— О-о, — в подтверждение слов Томаса, согласился епископ, — примите мою благодарность. Признаться, я едва не натворил глупостей, глядя, как этот …плебей, собирается сжечь дом Бифа. В голове творилось что-то невообразимое, но слава богу, Вы очень быстро сориентировались…

— Да, — продолжил его мысль Мор, — сам от себя такого не ожидал. Я вдруг ясно понял, что именно здесь происходит. А ведь те, кто провернул сделку с отчуждением земли Бауэрмена, наверняка спросят этого поджигателя «всё ли прошло гладко?» М-да. Беда, Джон, случилась беда. Здесь, как и везде, царит круговая порука и все важные персонажи нашей пьесы – одна шайка…

— Оу, — вскинул глаза к небу епископ, — я полностью согласен с Вами, но постойте. Куда нам сейчас деваться, на ночь глядя? Не по домам же расходиться в самом деле? Наши дома далеко. Что если мы направим стопы свои в деревню и переночуем там? А попутно обмозгуем, что нам дальше делать…?

— О чём Вы говорите, Джон? — Вознегодовал член Тайного Совета. — Вы услышали меня? Вокруг нас происходят некие страшные вещи! Не думаю, что кто-то просто так, за здорово живёшь, взял и сделал что-то недоброе с беднягой Бео, просто ради того, чтобы поправить худые земельные дела этого неразумного крестьянина. Голову даю голову на отсечение, что Бео пострадал из-за нас с Вами! Мы были неосторожны в наших делах и что-то не предусмотрели. Подумайте, куда он мог влезть в Ваше отсутствие? М?

— Боюсь даже предположить, — неуверенно пробормотал епископ, действительно чувствуя свою вину за судьбу Бифа, — но кое-какие соображения у меня всё же есть.

— Говорите…

— Бео, — понижая голос до заговорщицкого тона, начал Фишер, — очень волновало, если не сказать больше, то, что мы с ним делали. Он так стремился быть полезным, что мне, порой приходилось притормаживать его необузданную энергию в этих устремлениях.

— А если короче, Джон.

— Я боюсь, — с горечью в голосе предположил епископ, — что Биф в моё отсутствие сам решил кое-чего поразведать дома у Сэквелла. Клянусь, — тут же добавил Джон, — я запретил ему это делать. А вот что было с ним дальше? Думаю, сценарий прост: скорее всего, его обнаружили и! Вам известно, свидетелей они не оставляют.

— Но ведь это напрямую выводит их на Вас, Джон? — Резонно заметил Мор. — На меня, на нашу цель. Зная эту публику, бьюсь об заклад, что они быстро развязали язык Бео, ведь он, по Вашим рассказам, далеко не интеллектуал.

— А что он, собственно, может знать? — Стал оправдываться Фишер. — Только то, что я епископ, и что звать меня Джон. А также то, что я, по какой-то причине, слежу за домом Сэквелла, в котором собираются по ночам какие-то заговорщики…

— По-вашему этого мало? — Выпучил глаза Мор. — В любом случае, для бедняги Бифа это наверняка стало смертным приговором. Нам нельзя медлить, Джон. Завтра уже будет позно, а ночь нам в помощь. Нужно сейчас же пойти туда. Вдруг мы что-то успеем узнать, увидеть? Что, если они решат захоронить труп Бауэрмена этой ночью? Мы станем свидетелями! А если ко всему этому принять во внимание подписанные должностными лицами документы? М? Ведь указывая на них и зная место захоронения Бифа, мне будет что предъявить Тайному Совету и самому королю в доказательство преступлений этой шайки. Налицо здесь ещё и явные признаки заговора!

Ну же, вперёд! Что-то Вы как-то сникли, Джон. Выше нос. Вспомните, мы имеем с собой достаточно согревающего, так что гарантирую, в засаде не замёрзнем…

Ночь наступала холодная, с заморозками. Она стекала на притихшие окрестности, как тёмная смола. На открытых пространствах ещё хоть что-то было видно, но в густом лесу приходилось двигаться наощупь.

Фишер хорошо знал направление и вёл своего друга неторопливо и молча, лишь изредка озирался назад, ожидая рассмотреть далёкое зарево пожара. Небо над домом Бауэрмена было тёмным. Возможно, этот свет был просто не в силах пробиться через плотную стену старого, сырого леса.  

Дорога, ведущая к усадьбе Сэквелла, возникла из стеснённого деревьями пространства внезапно. Мор неудержался и с облегчением вдохнул полной грудью, едва только они выбрались на отвердевший от морозца гравий. Нужно признаться, что чёрный, душный лес действовал на него угнетающе.

— Дом мистера Роберта во-он там, — указал Фишер на слабый, мерцающий вдали огонёк, — это светится башенка, о которой я Вам говорил.

— А Вы не ошиблись? — Продолжая упиваться открытым пространсвом, тихо спросил Мор. — Я слышу, как сразу в нескольких местах поблизости лают собаки…

— Поверьте, Томас, эту дорогу я знаю достаточно хорошо, однако, должен признаться, вышли мы значительно левее, чем я планировал.

— А у Сэквелла есть собаки?

— То-то и оно, что нет, — заметил епископ, — будь оно иначе, эти несчастные животные просто изошли бы на лай, особенно ночью.

— Ну что же, — наконец, в полной мере придя в себя после непростого перехода, собрался Мор, — командуйте, мой друг. Я в Вашем рапоряжении…

— К воротам не пойдём, — тихо рассуждал вслух Фишер, — меня безпокоит то, что зарева пожара не видно. Что, если здесь как-то узнали о визите чужаков в домик Бео и насторожились? Или ещё вариант, даже если этого не случилось, то «гости Сэквеллов» могли просто что-то выпытать у Бифа и уже из-за этого стать намного осторожнее. Давайте не будем сильно торопиться.

За мостом, возле ворот, слева, есть калитка, но она по какой-то причине, всегда заперта. Бео говорил что-то о секрете, как её можно открыть, но у меня всё это вылетело из головы. Однако, я точно помню, что если перелезть через ограду там, можно выйти во двор, прямо с тыла того крыла здания, на котором светится стеклянный «пузырь»…

Мор, дабы напитаться решимостью в таком непривычном деле, попытался заглянуть в лицо своего старого друга, но в результате, только смерил взглядом его тёмный силуэт:

— Вам лучше всё это знать, старина, — вздохнув, ответил он, — я только ведомый. Идёмте же, кто знает сколько до сего часа мы уже пропустили важного?

Фишер молча повернулся и беззвучно двинулся по направлению слабо светящейся вдали башенки. Томас Мор пошёл следом, старался поспевать за ним и не шуметь, однако по какой-то непонятной причине звук его собственных шагов, как ему казалось, был куда-как громче по сравнению с ушлым в этих делах Джоном.

Вскоре они прошли мост и возле него, свернув налево, Фишер вдруг остановился:

— Вот тебе и на. Томас! Сколько мы тут не ошивались, такого ещё не было.

— Чего именно? — Не понял тот.

— Ворота.

— Что ворота?

— Они заперты!

— А что, их здесь на ночь не запирают?

— За всё то время, пока мы с Бифом лазили по здешним кустам, такого не было. Идёмте же к калитке, только осторожнее, откос может быть скользким…

Они без особых приключений пробрались вдоль стены, нащупали деревянную створку и, поняв, что открыть её им никак не удастся, с большим трудом, поочерёдно перелезли через ограждение.

Двор Сэквелла был погружён в сон. Чёрные углы его, оттенённые падающим сверху светом «пузыря», были непроницаемы взгляду. Как не таращились бывалый разведчик Фишер и его высокопоставленный стажёр Мор, они не могли рассмотреть вокруг себя ровным счётом ничего.

— Вон, слева, — вдруг прошептал епископ, увлекая за собой члена Тайного Собрания, — видите силуэт? Это, должно быть, тумбы духовых колодцев.

— Джон, — дёрнул его за руку Мор, — сколько их должны быть?

— Всё в порядке, — успокоил его Фишер, пригибаясь, — осторожнее, не зецепитесь за что-нибудь…

— Их не две, — снова дёрнулся Томас, — там по меньшей мере шесть.

— Что Вы…, — только и успел прошипеть его Высокопреосвящество.

— Господа, — леденящим душу голосом произнёс кто-то со стороны калитки, — смотрите-ка! Ещё две неосторожные ночные пташки попали в наш силок. Всё же не зря мы перестраховались…

— Всё верно, — отозвался один из тёмных силуэтов возле «тумбы», — главное, чтобы уж эти-то пташки на самом деле были последними.

— Думаю, — грозно добавил ещё кто-то, третий, надвигающийся от стены дома, — мы очень скоро всё об этом узнаем. Мистер Сэквелл, мне кажется, что ещё две ниши в вашем подвале сегодня будут замурованы…     

      

ГЛАВА 3

Фишер почувствовал, как его обездвиженные ужасом ноги попросту вмерзают в твёрдую землю двора. Да, он прекрасно осознавал, что окружающие их люди, состоят из плоти и крови, однако их чёрные, страшные тени проявлялись из мрака так, как это делали бы легендарные ночные призраки-убийцы на весеннем кладбище[72]. Непрошенные «гости» мистера Сэквелла вынужденно попятились назад, однако тут же дружно упёрлись спинами в деревянные щиты духовых тумб.

Мор краем глаза заметил, как вздыбился его плащ, поднимаемый вверх наткнувшимся на препятствие клинком и в этот миг, будто очнулся. «Чего мы, чёрт возьми, боимся? — Взыграло вдруг его ущемлённое самолюбие. — У нас собой рапиры[73]! И я им не бедняга Бео, которого можно тихо и безнаказанно прикончить! Мне ли, действительному члену Тайного Совета при короле, дрожать перед этими заговорщиками?»

Фишер, пристально вглядывался в чёрные лица незнакомцев. Они были затянуты в матерчатые маски, значит теперь, в случае чего, опознать кого-либо из них будет практически невозможно, впрочем, в данное время глупо даже думать об этом. То, что кто-то нечаянно обронил фразу о присутствии молодого Сэквелла могло говорить только о том, что эта тёмная компания наверняка уверена – никто из жертв никому ничего уже не сообщит.

Отмечая боковым зрением некое движение со стороны своего друга, Джон, дабы до поры не проявлять перед незнакомцами его известной в Англии личности, решил взять иннициативу на себя, и твёрдо намерился вступить с ними в переговоры, однако в следующий же миг он попросту оторопел!    

— Всем стоять! — Гаркнул миролюбивый добряк Томас и, выхватив рапиру, решительно шагнул вперёд. — Именем короля заявляю, вы все арестованы за убийство Беогарда Бауэрмена и попытку заговора!

Страшные чёрные силуэты недоумённо переглянулись:

— Смотри-и-ите-ка, — треснувшим голосом, протянул один из них, и, вытягивая что-то из-под полы плаща, шагнул навстречу Мору, — а рыбка-то нам попалась какая-то золотая…

Конец его фразы оборвался. Неуклюжий, но на удивление точный выпад Томаса выглядел со стороны так, будто из его руки куда-то под маску нападавшего ударила короткая, едва различимая в темноте молния. Обладатель чёрного плаща подломился назад, и вдруг рухнул на спину, клокоча наполняемым кровью горлом. 

Тени заговорщиков медлили только миг. Фишер даже не успел хоть как-то осознать всего того, что произошло у него на глазах, моргнул и вдруг оказался опрокинутым лицом к земле с заломленными на спину руками. Кто-то, сидя на нём верхом, яростно затягивал на них верёвку, а где-то рядом шла нешуточная возня, это треножили расходившегося Мора, объявившего войну заговорщикам.

Смиренно ожидающего своей участи епископа перевернули, плотно всунули в рот вонючий кляп и, прихватив в подмышки и за ноги, поволокли к зданию. Где-то позади глухо ревел как медведь не сломленный обстоятельствами Томас, а Фишер только тихо про себя сокрушался: «И чего ради буйствовать? Всё равно ведь попались...?»

 

Утром понедельника Синтия отправилась на рынок пораньше. Неудержимое чувство вины перед сводным братом по непонятной причине не давало ей сегодня спать, гложило всю ночь так, будто она сотворила что-то куда-как более страшное, нежели просто была неправильно понята и слегка вспылила. «Ну не убила же я его в самом деле, — заключила она к рассвету, — подумаешь, не сдержалась. Он же всё-таки испугал меня, значит, сам виноват…»

И снова упрямые воспоминания пережитого вечером заходили на очередной круг и всё повторялось сначала. Наверняка, именно по причине нежелания встречаться с братом она и сбежала из дому так рано…

На улице было темно, безлюдно, а ещё холодно. На погружённой в предрассветные сумерки рыночной площади хозяйничал ветер. Открывая замок на двери своей хлебной лавки, Синтия с грустью осмотрелась. Вечный небесный странник трепал в пустых торговых рядах пологи палаток и навесов, гонял по подсохшей брусчатке, и закручивал вихрями мелкий мусор и крупу позёмки. Во всём этом было что-то необъяснимо волшебное в столь ранний час, однако же любоваться этим долго – боже упаси! Тепло, назапашенное её одеждой быстро улетучивалось.

В тёмной лавке пришлось жечь лампы. Пустые стеллажи, пустые ящики, тёмные углы... Синтии отчего-то стало нестерпимо горько смотреть на всё это. Будто сама её жизнь отображалась в таких невесёлых, утренних приметах: вокруг пустынно, холодно и нет того, кто, как Джонатан Эдванс, муж Мериан, утешал бы тебя, помогал и любил.

Несчастная девушка села на скамейку и заплакала. Все её нескончаемые попытки найти хоть кого-то такого же, всегда лишь доказывали, что в отличие от заслуживающей ту самую любовь Мери, Синтия, если говорить откровенно, во многом ей проигрывала. Оттого она с детства и завидовала старшей сестре. Та была красивее, а к тому же, если нужно, умела молчать, умела терпеть, умела, в конце концов, ждать, а деятельной и быстрой Синтии всегда хотелось всего и сразу, но! Ведь смогла же она в этот раз собраться, взять себя в руки? Вынудила отца дать ей в пользование лавку, будь она неладна, добилась того, что в хлебном ряду её уважают.

«Да и кавалеры», — встрепенулась, было, про себя заплаканная девушка, и тут же сникла, — какие там…? Из всех и выделить-то, вспомнить толком некого. Разве что этот, мистер Роберт Сэ…, Сэлв, или как там его, Сэкрел? …И то! Ну богатый, ну знатный, но какой-то он потеряный, пустой что ли? И почему я всегда думала, что вот встречу такого, как он и сразу вспыхнет моё сердце? Хо-го! Раскудахталась. Пусть только попробует не вспыхнуть!»

Девушка тяжко вздохнула. «Пусть только попробует! — с издёвкой заметила она про себя, — самодовольная курица. Права мать, сколько себя не заставляй, а сердце не подхвостица. Ему не прикажешь. Сейчас даже жутко становится, как только представлю себе: каждое утро передо мной будет возникать это восковое, чопорное лицо, а ещё и ночью…»

Синтия вдруг улыбнулась. Отчего-то в её нынешних воспоминаниях этот богатенький и знатный мистер вырисовался с заплывшими глазами и разбитым носом. «Хорош герой, — заключила она, — получил на орехи от этого медвежонка Казимижа. Грохнулся в угол и напрочь позабыл о своей дорогущей рапире».

И снова! Вот же, дурацкий характер. Стоило воспоминаниям рыжеволосой хозяйки хлебной лавки коснуться крепыша-литвина, как просто молниеносно сменилось и её настроение. Куда вдруг девались только что душившие её таска и слёзы? «Дубина, — тут же составила она эмоциональную характеристику на этот раз на удивление чётко возникшему в памяти образу, — сволочь бородатая. Только и умеет, что драться. Хотя, — тут же поправила себя Синти, вспоминая, как ловко и старательно он подходит к домашним делам, — отец его хвалит, мать просто ненарадуется, говорит, что даже если и хотела бы его за что-то поругать, то всё одно он мало что понимает. Да уж, — заключила девушка, — его бранить, что весной кричать в дымоход на кошку. И она лишь сидит себе, слушает, да удивлённо смотрит на закопчёную кладку, и этот Казык, как зовёт его брат, поступает точно также. Разве что в отличие от кошки, он после этого упрямо продолжает делать так, как считает нужным…»

Синтия вздрогнула и очнулась. Она вдруг поняла, что уже достаточно долго просидела погружённой в свои мысли, а потому нехотя поднялась и потянулась. Ох, и с каким же наслаждением она сейчас снова забралась бы в постель. Но! Уже светало. Скоро оживёт рынок, пойдут покупатели и, хоть сейчас было ещё рано, однако вполне уже можно было начинать своё обычное утро: обойти вокруг лавку, осмотреть её, чтобы бродяги нигде не проломили лаз в дощатых стенах, отбросить полог свисающий над входной дверью и дальше сидеть и ждать привоза хлеба…

Серое небо продожало сыпать лёгкой крупой, а ослабевший с рассветом ветер лениво разгонял её по глухим углам возле торговых лавок и шатров. Лёгкий морозец не собирался отпускать Эксетер и его окрестности.

Два каких-то незнакомых Синтии человека, ёжась от его «объятий», появились в конце хлебного ряда. Они прятали шеи в поднятые воротники и целенаправленно шли прямо к её лавке до тех пор, пока не заметили стоящую рядом с торговым местом хозяйку. Смутившись, незнакомцы остановились и сделали вид, будто ищут что-то за ещё закрытыми шатрами Кемпбела.

Сомнений быть не могло, до этого они явно направлялись в сторону дочери Шеллоу Райдера, причём, как видно, намеренно выбрали час, когда Синтия обычно ещё дома. Странно всё это. Понятно было бы стремление влезть под крышу её лавки эксетерских бродяг, которые частенько искали на рынке укрытия от снега или дождя, но что тут было надо в эту раннюю пору ухоженным, совсем не бедным мужчинам?

Пока Синтия возилась с задубевшим от мороза пологом, незнакомцы куда-то пропали. Рынок просыпался, стали приходить торговцы с соседних шатров и лавок, все вокруг здоровались, желали друг другу хорошего дня и к привозу хлеба девушка уже позабыла о странном утрененнем происшествии, однако, едва только поток людей уменьшился и она вышла на улицу подышать, как в сорока шагах правее, за углом шатра Симпсонов, увидела одного из тех, кто попался ей на глаза сегодня утром. И второй был неподалёку, прогуливался вдоль хлебного ряда, то и дело косясь в серые небеса, судя по всему, уже досыта насмотревшись на лотки с выпечкой. Дойдя до какой-то определённой им границы, он развернулся, но, встретившись издалека взглядом с Синтией, резко свернул за штопанный шатёр Сабеллы, приятельницы Шеллоу Райдеров.       

А вот и сама Сабелла вышла по каким-то делам и, увидев рыжеволосую соседку, двинулась к ней навстречу.

— Си-и-и-инти, — запела эта пышнотелая, краснощёкая женщина, приближаясь к лавке Шеллоу Райдеров, — девочка моя. В этот серый денёк ты как кусочек солнышка светишься здесь, в нашем ряду. Ты не видела моего старого бездельника?

— Нет, — улыбнулась Синти в ответ, — сегодня он мне на глаза не попадался. Вы же сама знаете, где его искать?

— Зна-а-аю, — рассмеялась соседка, — вот и иду, пока не нахлебался до икоты. А ты что ж, стоишь тут, мёрзнешь…?

— Тётушка Си, — не стала вилять Синтия, — а что это за ходок топчется всё утро вдоль ряда, прямо возле вашего шатра? Во-он тот, в белёсой, серой шляпе. Да вон же, ворот поднял…

Соседка сдвинула брови и подняла своё округлое тело на цыпочки:

— В зелёном камзоле? — Уточнила она.

— Ага, — подтвердила девушка.

— Ох, красавица, — расплылась в улыбке Сабелла, — да ведь у тебя надо об этом спросить. Уже два дня он, и ещё один, — она снова приподнялась, отыскивая глазами кого-то в толпе, — …что-то второго сегодня не видно, ну да бог с ним, так вот, два дня эта парочка тёрлась и маршировала возле твоей лавки. Сегодня они почему-то держатся на расстоянии. Мы, сама понимаешь – рынок, уже и посмеяться успели по этому поводу. Мой старик говорит, что к дочке Уила уже парами стали свататься. Как в карауле стоят. Тебя нет – ходят без дела, а как ты появляешься – прячутся. Как это здорово, — раскрасневшись, вздохнула тётушка Си, — молодость, ковалеры…

— Да, конечно, — думая о чём-то своём, — ответила Синтия, на прощание легонько касаясь холодной рукой плеча, отчаливающей в поисках мужа соседки. — Ка-ва-леры, — произнесла она вслух, несмотря на то, что рядом уже никого не было. Холод брал своё, и девушка, несмотря не вертящиеся в её голове вопросы, решила за лучшее вернуться в помещение, где было тепло и аппетитно пахло свежим хлебом…

 

«Ну, наконец-то! — Замечая поверх людских голов знакомые очертания лавки Шеллоу Райдеров, возликовал про себя Роберт Секвелл. Как же он извёлся за эти дни. Многие неотложные дела не давали ему возможности приехать сюда и повидаться с ней. Конечно, отнюдь не украшающие лицо синяки слегка портили ему настроение, однако то, что теперь он полноправный член тайного общества, и ступил на дорожку, по обеим сторонам которой высятся только массивные древеса власти, могущества и богатства, заставляло его гордо держать спину. А что до синяков, то, в конце концов, как утверждает отец «шрамы украшают мужчину».

Рассуждая подобным образом, он всё же не преминул с утра одеть шляпу на морской манер – поверх тяжёлого, двухслойного платка, прикрывающего щёки и затылок моряков от неласкового, зимнего ветра. Подобным элементом одежды в Эксетере никого не удивишь, а потому Роберт лишь тихо радовался ещё и тому, что за завесой и в самом деле здорово спасающего от ветра морского изобретения не так заметны «украшения», оставленные ему неизвестным негодяем в прошлое посещение этого рынка.

С того самого дня, по настоянию отца, принявшего без особой радости следы афронта на лице своего отпрыска, возле лавки Шеллоу Райдеров дежурила пара вооружённых людей сэра Джона с жёстко поставленной задачей – тихо прикончить обидчика сына в случае появления злодея в поле их зрения. Найти в рыночной толчее исполнителей воли отца для младшего Сэквелла не составило особого труда. Они сами, едва только распознали в прохаживающемся возле хлебной лавки человеке сына хозяина, подошли к нему и поздоровались.

— Что скажете, ребята? — Заметно излучая приподнятое настроение, тут же обратился к ним мистер Робен. — Судя по тому, что вы ещё здесь, этот негодяй так и не объявился…

— Нет, господин, — тихо ответил один из них, — похоже на то, что в тот злосчастный день он заходил сюда случайно. К тому же Вы сами говорили, сэр, что он плохо говорил па-английски. Думается мне, что он залётная пташка…

— И всё же, — заметно добавляя меди в свой некогда тихий голос, не дал ему закончить Сэквелл, — вы ведь здесь не перетруждаетесь? Впрочем, — тут же смягчил тон Роберт, — подождём ещё пару дней, а именно сейчас вы можете пойти и передохнуть. В той стороне, в конце хлебного ряда, насколько мне известно, есть небольшой шинок. В подвале довольно сносно кормят. Вот, держите, — он отсчитал четыре мелкие монеты, — сходите и обогрейтесь, хорошенько обогрейтесь. Понимаете меня?

Служаки отца дружно кивнули и не заставляя молодого господина повторять свою просьбу дважды, тут же расворились в галдящей, полуденной толчее. Роберт тем временем, медленно направился к заветной лавке. Его просто распирало от предвосхищения встречи с её рыжеволосой хозяйкой, чья точёная стать способна была будить его фантазии, ставшие по какой-то причине бурными и неудержимыми. Его немало подхлёстывало ещё и то, что в данное время к мисс Синтии шёл уже не просто молодой, состоятельный мужчина. Роберт теперь имел Статус.

О, что это было за чудо – ощущать всё это. Разумеется, наличие Статуса нельзя было ни перед кем открывать, ведь о нём знали только люди строго ограниченного круга, но именно этот незримый сан заставлял чувствовать себя важной частью чего-то глобального, важного. Это «великое и неосязаемое» непомерно добавляло ему уверенности в себе, меди в голосе и твёрдости в поступках. Оно же проявлялось спокойствием мыслей и величием в осанке. Что и говорить, тысячу раз ради этого чувства стоило бы пережить всё то, что вызывало жуткую боль, страх, отвращение и даже тошноту, пережитую младшим Сэквеллом при обряде посвящения…!

Но вот и заветная дверь. Роберт, чувствуя некий особый, кипящий восторг осторожно открыл её и вошёл. Синтия была одна. Она стояла за стойкой, спиной ко входу и перекладывала хлеб на опустевшие после утренней продажи места. Услышав, что кто-то вошёл, девушка, увлечённая работой и своими мыслями, поворачивалась к вошедшему медленно:

— Здравствуйте…, — произнесла она, и вдруг запнулась.

Сэквелл, задержавший дыхание от нахлынувших эмоций покраснел, и впился глазами в её лицо. В следующий же миг ему пришлось здорово постараться, чтобы удержать свою экзальтированную, лучезарную улыбку на нитках, прорезающих старые синяки морщин. Что-то было не так в её реакции, совсем не так, как он себе представлял. Робену даже показалось, что девушка откровенно напугана его появлением и попросту не желает его видеть. В любом случае, нужно было «держать лицо», ведь как-никак, а он потомок рыцарского рода:    

 — Мисс Синтия, здравствуйте, — снимая шляпу и пытаясь изобразить стеснение на отливающей желтоватыми разводамим синяков физиономии, поколнился Сэквелл, — вижу Вы не рады моему визиту?

Она вдруг испугалась чего-то и спешно прикрыла рукой рот. Где было знать важному господину, что с этих кораловых губок едва не сорвалось: «да, буду честной, не рада». Именно сейчас, после долгих раздумий, Синтия вдруг ясно ощутила, что образ этого мистера вызывает у неё отторжение. Более того, её попросту ужасало осознание того, что этот застывший с натянутой улыкой мужчина, с покрытой, будто иудей перед молитвой, платком головой, с сине-жёлтой, всё ещё слегка ни симметричной физиономией, совсем недавно вызывал в ней бурю симпатий! «Охо-хо, — казнила себя девушка, — и куда же смотрели мои глазки? Боже, мамочка моя, как же ты была права! Это совсем не они дёрнули меня тогда зацепиться языком с этим побитым кавалером.

— …Мы люди разных сословий, — вздохнув, наконец, хоть что-то произнесла девушка, — и я всегда буду рада Вас видеть, мне ведь нужно продавать хлеб …покупателям.

— Покупателям? — Полагая, что он ослышался, переспросил Роберт. — Вы считаете, что моё внимание к этой лавке связано только с покупкой хлеба? Постойте, — отпуская, наконец, натянутую улыбку, продолжил он, — а…, Ваша словоохотливость и любезность, она тоже связана только с этим?

Вопрос был задан так, что любая другая девушка, предполагая силу гнева этого господина, тут же бы подняла белый флаг и, сдаваясь на милость его решений, упала перед ним на колени, но Сэквелл не знал характера этой девицы. Она с детства терпеть не могла никакого давления. Решение ей было принято, и теперь, будь ты хоть сам король, оно не будет изменено.

— Не собирается ли мистер Роберт сказать, — становясь в «позу», сдвинула медные брови мисс, — что я дала Вам повод думать о себе, как о доступной девушке? Говорю Вам второй, и теперь уже последний раз, мистер, я любезна и мила со всеми покупателями.

Четверть часа назад, прямо перед Вами, сюда заходили Твилла и Хатти Эбенезер. С ними я тоже была любезна, так что ж теперь, старуха Твилла должна начать за мной ухаживать? Не знаю, мистер Роберт, что Вы себе там надумали, — сказала она уже немного мягче, — но между нами, как видно, возникло недопонимание. Чтобы поставить точку в нём, думаю, Вам будет полезно узнать о том, что я давно помолвлена и в скорости выйду замуж. Так что, если Вы пришли не за хлебом, я не смею вас больше задерживать…

Сэквелл, будто осенняя муха сунулся в один угол, в другой, медленно повернулся и, наконец, вышел. Колючий ветер, подскочив снизу, от земли, тут же едва не снял с него обвисший до плеч платок. Роберт натянул шляпу и, всё ещё пребывая в каком-то полусонном состоянии, по ошибке двинулся в начало ряда, а не в его конец, где в тесном подвальном шинке сидели, дожидаясь его, услуживые наёмники отца…

В то же самое время, кутаясь от пронизывающего холода, по рынку торопливо шагал Казик. С рассветом, сражённый ночью каким-то странным недугом пан Свод ни с того, ни с сего вдруг принял решение отправиться в путешествие. С кислым лицом отказавшись от завтрака, он сообщил об этом Уилу, Энни и пану Эдвансу, что ночевал у них. Казик, конечно, разговаривать по-английский ещё не особо научился, но понимал из того, что слышал уже многое. Исходя из того, что пан Эдванс должен был привезти к родителям сестру пана Рычы Мериан, а сам Шыски был отправлен на рынок за пани Синтией, Казимиж сделал вывод, что съезжают они отсюда окончательно и могут больше не вернуться. Выходило, что пан Свод хочет со всеми проститься.

На улице даже для привыкшего к настоящим морозам литвина было неуютно. Время близилось к полудню и успевшие купить всё нужное горожане уже разбредались по домам. Это радовало Казика, потому что у него появлялась возможность существенно прибавить шагу, но! Стоило скачущему полуголопом Шыскому выйти к хлебному ряду, как в него врезался какой-то зазевавшийся в толпе господин. Давелось-таки литвину остановиться и подать руку этому бедняге, завалившемуся от внезапного удара на пустые, деревянные ящики. Не удосужившись даже заглянуть ему в лицо, Казимиж, коротко извинившись, а иначе он просто пока не умел, хотел было отправиться дальше, но не проронивший до того ни слова мужчина отчего-то упорно не желал отпустить его ледяную ладонь.

«Ма-атка боска», — только и подумал Шыски, вглядываясь в разноцветную и до боли знакомую физиономию.

Роберт Сэквелл, а пострадавшим зевакой оказался именно он, в этот момент начинал шипеть, выдавливая возмущённый нежданной радостью воздух через сжатые в злобе зубы:

— Во-о-от, где ты, — наливался яростью потомок рыцарского рода, — а я ведь знал, что ты ещё появишься здесь, на рынке…

Памятуя об ошибке их прошлой встречи, он, подстёгиваемый только что полученной в хлебной лавке обидой, моментально доверху наполнился духом мщения. О-да! В этот раз рапира Сэквелла не должна была остаться без дела…

Казик почувствовал дышащую ему в лицо угрозу, однако воспринял её по-своему. Проворный и умелый литвин, с детства вертясь на панской конюшне, легко мог поймать голой рукой гадюку, что часто заползали к яслям из соседней болотины. И пусть в десницу Шыского этот английский увалень вцепился словно клещ, шуя Казика была свободной.

Резко, крюком, он так мощно разядил под желтеющую скулу своему противнику, что тот с грохотом, словно ныряя в морскую пучину, влетел обратно в штабеля ящиков. Шляпа англичанина откатилась в сторону, ветровой платок закрывал лицо, но он, барахтаясь в обломках мелких досточек и остатков тары, даже ничего не видя, нашупал эфес рапиры и стал подниматься.

Казик воровато бросил взгляд налево, направо. Никому не было никакого дела до их возни! Литвин решительно шагнул вперёд, и вместе с этим несколько раз точно и мощно обрушил свой основной, рабочий кулак, на прикрытую платком голову врага. Снова оглянувшись по сторонам, и не отметив ничьей заинтересованности в этом уличном инцинденте, Шыски от всей души добавил ещё пару тумаков уже едва двигающемуся мистеру и тут же сиганул за шатры.

Что и говорить, чего-чего, а вот холода он теперь уже не чувствовал, это точно. Чуть ли не бегом, перескакивая какие-то ящики, мусор, бочки, он выскочил к хлебной лавке Синтии с тылу. Только будучи уверенным в том, что прибыл в нужное место, литвин оправился, отряхнул одежду, и с видом озабоченного повседневными делами человека, приблизился к заветной двери.

Встретившись взглядом с вошедшим, девушка сдвинула брови:

— Ну, чего пришёл?

Казик откашлялся:

— Отец, брат, мать, — утираясь от проступившего на лбу пота, стал старательно выговаривать сквозь сбивчивое дыхание помощник Ричмонда, — быстро хочет ты домой. Закрыть ты лавка хлеб. Надо бегает дом.

— Что случилось? — Сбрасывая сердитую маску, обезпокоилась Синтия.

— Нада идём быстро, — настаивал взволнованный Казимиж, и девушка только теперь, наконец, обратила внимание на то, что кулаки его разбиты в кровь. — Ты придёт здесь через немного время, — продолжал посыльный, — нельзя ты и я ходят по рынок.

— Как не ходить? — Возмутилась она. — Мне же надо сказать Сабелле, чтобы присмотрела за лавкой. Идём, я быстро…

Они вышли. Хозяйка отцепила полог, закреплённый над дверью, набросила на голову капюшон и, оставив Казика у входа, побежала к шатру соседей, но. Уже собираясь свернуть к ним, Синтия вдруг заметила спину тётушки Си в компании десятка людей, по какой-то причине собравшихся в центре ряда. Замедлившись, девушка подошла к своей соседке и, глядя на то, как чьи-то заботливые руки пытаются привести в чувство свежеизувеченное побоями лицо её недавнего посетителя, прошептала той на ухо:

— Сабелла, мне надо сбегать домой, присмотри за лавкой. А что это у вас тут?

— Да вот, — с непрязнью глядя на окровавленное, распухшее лицо неизвестного, кивнула на него соседка, — нашли в ящиках. Похоже, целой шайкой колотили беднягу…

Синтия тут же покосилась в сторону Казика, а тот только понуро поглядывал издалека на собравшихся, да всем своим видом показывал, что желает поскорее убраться подальше.

Теперь мисс Шеллоу Райдер становилось понятным то, о чём он ей говорил, домой действительно следовало идти другим путём. На счастье, тётушка Си была слабовата на глаза и не могла заметить метающегося возле лавки соседей их нового работника.

— Так что? — Напомнила о себе дочка старосты. — Посмотришь одним глазком и в нашу сторону? Я скоро буду…

— О чём ты говоришь? — Задумчиво вздохнула соседка, — конечно, беги. Слушай, — задержала она на миг, двинувшуюся было через толпу зевак девушку, — а не те ли парни, что крутились возле твоей лавки, его так отделали?

Синтия, не зная, что ответить, неуверенно пожала плечами.

— Нет-нет, — с подозрением продолжала тётушка Си, — ну не так же просто они околачивались тут? То-то я смотрю эти негодяи как-то вдруг пропали…

— Не знаю, — вывернулась из её мёртвой хватки Синтия, — я их видела только утром, но парни и в самом деле какие-то подозрительные. Может, позвать отца? Я всё равно бегу домой…

— А позови, деточка моя, позови…, — заключила тётушка Си, продолжая думать о чём-то своём.

Быстрые ноги словно волной вынесли молодую хозяйку хлебной лавки к Казику. Прихватив на лету его под руку, она повлекла литвина в сторону арки. Этот путь домой был несколько длиннее обычного, но, при сложившихся обстоятельствах, являлся более безопасным.

Шыски зажимал подмышкой хрупкое девичье предплечье и только вопросительно косился в её сторону, не понимая, как трактовать для себя ту гамму эмоций, которые она сейчас излучала.

Они дошли до конца ряда, оставили позади арку, и в этот миг Синтия резко дёрнулась и отволокла Казика в сторону. Пристально глядя в его простое, доброе лицо, она вдруг рассмеялась:

— Какой же ты, — начала было говорить она, но снова неожиданно прыснула от смеха, — какой же ты, …молодец! Так этому хлыщу и надо…

Поддавшись распирающим её эмоциям, дочь рыночного старосты смачно чмокнула Шыского в бородатую щёку, снова взяла его под руку и так же спешно, как и прежде, потащила в сторону дома…  

 

ГЛАВА 4

— Во-о-он той дорогой, мистер, — махнул возничий своим коротким хлыстом в сторону леса. — За деревьями, что на краю поля, ещё шагов двести…

— Ты точно знаешь? — Спросил Ласт Пранк.

— Не извольте сомневаться, Ваша милость, — добродушно улыбнулся старик, — я частенько подвожу людей. В усадьбу Сэквелла нам тоже доводится ездить. Всё движение в Кристо идёт через этот поворот и редкий из нас не знает, кто живёт в этом доме. За день случается и по четыре раза здесь проезжать. Будь такая надобность, я и с закрытыми глазами, сэр, нашёл бы дорогу на Кристо.

— А что вы возите к Сэквеллу? — Отсчитывая монеты, и не выражая какого-либо видимого интереса, спросил Свод.

— К самому дому я и ездил-то всего пару раз, — с благодарностью принимая щедрую оплату, и взобираясь на козлы, ответил возничий, — людей каких-то возил.

Это вы с товарищем приехали на легке, а те господа добирались с тяжёлыми сундуками. Самим бы им нипочём не донести их от этого перекрёстка. Да и вы, как видно, их тех же господ, — улыбнулся в усы старик, — платите так же щедро. Я прошу меня простить, но спрошу ещё раз, может, господа передумали? Я подвезу вас к самому дому без платы…

— Нет, не нужно, — располагающе улыбнулся в ответ и Ласт Пранк, — мы с другом хотим пройтись, сделать сюрприз нашему знакомому. Здесь ведь недалеко…

— Не далеко, — заверил возничий и, взяв поводья, шлёпнул ими по спинам лошадей, — всего доброго, сэр, — приподнял он шляпу и повозка, свернув направо, лениво покатила в сторону Кристо.

— Шьто ты задумальса, Казык? — Тихо спросил пан Рычы, едва только стал уверенным в том, что их голоса не будут слышны перевозчику. — Сматры на сьебе: красавий адет, рапира йест, шлапа йест, ты выглядайш, как я…, а шьтота недавольная лицо маишь.

— Пан Свод, — насупился Казик, — што мне тая рапира, калі я ёй і біцца не ўмею?

— Рюски кажи или английски…

— Ты ж зразумеў мяне, пан?

— Так, Казык, — согласился Ласт Пранк, — разумел. А сказат, зябра, зашем тьбе рапира?

— Скажы, пан, — Шыски впился глазами в лицо Ричи.

Тот долго молчал, взвешивая то, чем следовало сейчас поделиться с этим простым, верным, как пёс, но отнюдь не искушённым в подобных делах парнем. Времени в распоряжении Свода было совсем немного, поэтому он кивнул Шыскому в сторону леса, где, как утверждал возничий, находился особняк Сэквелла, и пригласил таким образом своего товарища обсудить всё по пути:

— Казимиж, — начал, наконец, Ричи, — мне сдес ньет другов. Тавариши ньет. Памагашник ньет, йест толко – ты. Мы зарас идем страшьны мьеста, разумеиш? Там легкой мошьна загибать…

— Пагібаць? — Догадался Шыски. — Тось, загінуць…?

— Йе, Казык, сагинуть, — отмерял неторопливые шаги Свод, — там всьо будет нье так, как хошу я, вельми дрена. Плоха мошет быт. Ты долшна этат знат. Буд возле менья, взегда, как my shadow, как тсен ат майа халава, разумеш?

— Разумею, — вздохнул литвин.

— Мы будьем хавасса, — предупредил пан Свод, — забиралса в земла пад дом…

— Пограб?

— What is погряб, — не понял Ричи.

— Падвал, — перевёл на русский Казик.

— Падвал? — Стал вспоминать Ласт Пранк. — Йе, так. Там был уино у пан Война. Тошно, это йест падвал. В этат падвал, — продолжил он, — может быть вораги. Езли они нападайет, нада бисса, Казык. Умейет ты, не умейет не вашьна. Палучилса, шьто умейет – я будьет радавальса. Мы находить шьто нам нада и убегайет з Шыски. А выходит, шьто ты не умейет калот вораг и баялса? Тада тиба, мой дарахи зябра, вораги забивайют, а мистер Свод убегайет адним. Мне будит шалка, слиозы будет у менья. Не нада так, када ты загибайет. Нада живить тьебе, Казимиж. Идем, друдже, — тяжко вздохнув, хлопнул Свод по плечу побелевшего Казика, — старалса быть живы…

 

  Визит отца отнюдь не прибавил Роберту Сэквеллу бодрости духа. За тот день, что сэр Джон пробыл в доме сына, он лишь дважды возвращался из башенки, где что-то жарко обсуждал с доктором Коломаном и мастером Матвеем Готхартом, однако, по разумению Робена, лучше бы он вообще сегодня не приезжал.

Первая выволочка родителя была просто проявлением эмоций, связанных с тем, что сэр Джон снова узрел заплывшее свежими синяками лицо своего потомка. Вторая же состоялась перед самым отъездом отца, ближе к вечеру, когда старший Сэквелл уже был не в силах стрелять молниями возмущения по поводу бесхребетной сути своего сына. Как видно, и сам старик к тому времени поостыл, да и разговор с гостями, наверняка значительно поумерил его былой рыцарский рык.

 — Боже, Робен, — бросил он, входя в комнату отдыхающего потомка, — лежишь? Смотреть не могу на твоё лицо. После завтрашнего …действа, найму ещё людей. Расставлю их возле каждой лавки, но отловлю этого наглеца, лично разорву его на куски.

— Не стоит, отец, я сам…

— Что ты можешь, сам? — Вознегодовал, было, сэр Джон, но завставил себя сдержаться, памятуя, к чему приводят его крики по отношению к сыну. — Тебе уже предоставлялась возможность поквитаться с ним. Результат, как говорится, на лицо.

Я не могу понять, — продолжал сокрушаться родитель, — ты выучен первоклассно фехтовать, прекрасно владеешь рукопашным боем, я ведь сам тебя учил! Неужели твой обидчик кто-то из тех, кто упился кровью на какой-то войне?

— Я не знаю, отец, — признался вдруг Робен, — но, когда я встретил его вчера, будто кто-то держал меня за руки. Это можно назвать оцепенением, страхом, как угодно. Меня натурально охватил ужас, словно это моя смерть в лице этого негодяя бродит рядом…

— Брось трепаться, Роб, — не выдержал родитель, — просто одно дело тренироваться с любящим и жалеющим тебя отцом, а другое, волею судьбы, вломиться в настоящее мужское дело.

Чёрт возьми, жаль, что твой портрет всё ещё не готов. М-да. Но ведь он и не может быть закончен, пока твоя физиономия похожа на перезревшую сливу. Мастер Матис, конечно же, способен на многое, да и доктор, тоже, но, понимаешь, сын, в чём загвоздка, есть при написании особого портрета некая отправная точка. Разумеется, не во все детали своего волшебного ремесла эти уважаемые господа меня посвятили, но об этой «точке» было сказано. Это неизменно: твоё лицо на изначальном портрете не должно иметь даже прыщей, понимаешь? Прыщей! А тут такое …буйство форм и красок.

Пойми, пока портрет не готов, ты будешь стареть, попадать в подобные неприятные ситуации, болеть, в общем, жить, как все обыкновенные люди, исходя из заложенного с тебя запаса здоровья.

Это всё хитрости наших с тобой знакомых – аптекарей, продающих под видом неких лекарств всякое дерьмо. Они старательно внушают каждому обратившемуся к ним человеку мысль о том, что при любом покалывании в боку без проданного ими порошка здоровье не вернётся. Люди морщатся, жрут эти лекарственные средства из толчёного голубиного помёта и искренне ждут обещанного возвращения своей былой силы, но! Мы-то с тобой знаем цену продаваемого аптекарями «здоровья».

Энди с сыновьями немало заработал на нём и для себя, и для нашего брастства. Уж кому-кому, а ему прекрасно известно, что здоровье – неотъемлемая, цельная часть природы, и только она, Природа, помогает его в должной мере сохранить. «Сохранить», Робен, а не дать. Здоровье, это огонь в холодном ущелье. Не сумеешь научиться его хранить и оберегать, пропадёшь. Потому и требуется для портрета чистое, не затемнённое недугом лицо, оно есть зеркало твоего здоровья. В сам портрет можно потом вписывать что угодно, бакенбарды, бороду до груди, шляпы, кирасы, на что хватит тебе и художнику фантазии, но изначальное лицо должно быть чистым.

Уф-фух, — тяжко выдохнул сэр рыцарь, — завтра у нас соберётся братство. Само Небо с нами, в этом сомнений нет. Планировали одно заклание – случилось свалит