Студии звукозаписи

Посох Времени

Авторы: Алексей Войтешик

Жанры: Роман, Сказка, Приключения, Мистика и эзотерика

Опубликовано: 12.10.2015

Рейтинг: 0

Посох Времени

25.02.2010 — 30.08.2013 г.г.

 

СКАЗКА

 

*(Уважаемый читатель, в данном произведении автор, исходя из простого желания поэкспериментировать, использует приставку «без», как указание на отсутствие чего-либо, а «бес» на присутствие Тёмных Сил).

 

Сказка? Что ж, пусть будет так.

От сказки мудрым будет прок,

Ведь что ни сказка — то урок,

А в ходе жизни важен каждый знак.

                              

Древо из Вечности, вскормившее семя

В лоне Мидгарда[1]

Разрешилось от бремени.

Древо из Вечности выбрало племя

Близ от  Асгарда[2]

Став Посохом Времени….

 

ЛАРЬ ПЕРВЫЙ - ЧУЖАКИ

Клубок первый

 

Лучи поднимающегося над кромкой леса Ярилы-Солнца ощупывали остывшую за ночь землю, проливаясь на изумрудные луга широкой речной долины мягким янтарным светом. Светило величественно поднималось над остроконечными вековыми вершинами, по-хозяйски пересчитывая поочерёдно выныривающие из холодной тени многочисленные соломенные крыши большого рассенского скуфа[3]. Ночная прохлада, не в силах больше противостоять надвигающемуся свету, отступала в звенящий птичьим многоголосьем лес, разливаясь буйной серебристой росой по кочковатым стрехам домов и низко выкошенным косцами береговым лугам. От крыш поднимался пар, наполняя утро кисловатым привкусом прошлогодней, слежавшейся соломы.

Щучье стояло в излучине, на самом верху большого, покатого холма, что с одной стороны был отгорожен от леса студёными водами Иглянки, а с другой плавно вытягивался длинным пологим спуском к полноводному седому Иртышу. Идущий по его чистым водам торговый люд, зная это место, всегда старался причалить к берегу и заночевать именно здесь. В сам скуф этих чужаков не пускали, а вот в постоялых дворах близлежащей слободы селили охотно, благо становищ[4] под это дело было отстроено достаточно. Местные штоурмвои[5] славились на всю округу своей боевой выучкой, так что и слобожане и общинники самого Щучьего чувствовали себя защищёнными. Странно было бы ждать беззакония со стороны торгующих чужаков. За подобное неуважение к хозяевам им тут же бы пришлось заплатить самую дорогую цену, но вот от набегов со стороны Джунгар и Аримов[6] защита была нужна. С такими соседями в шапку не поспишь. Уж больно ревностно они следили за тем, чтобы каждый из слободских кметей[7]содержал своих четников[8] в должной форме.

Приезжие, даже те, кто у себя на родине имеет привычку поспать подольше, свято чтили местные устои, а потому, как и хозяева просыпались вместе с солнцем. Раские слобожане говорят так: «кто рано встаёт, тому Сварог и подаёт».

Опытным торговцам не нужно было доказывать правоту этого древнего славянского выражения. Некоторые, особо предприимчивые из них, ещё до того момента, когда солнце оторвётся от острых вершин векового леса, уже успевали сбыть весомую часть своего товара первым явившимся на торг расенам. Зная хозяйское простодушие, заезжие купцы даже не особенно торгуются по утру, лихо распаковывая пёстрые тюки, да с шумом откидывая тяжёлые крышки кованых сундуков перед спускающимися к причалу покупателями.

Путаясь в многочисленных словах сложного языка, каждый торговец перво-наперво заучивает только два из них: «без нос». В этой фразе всё, начиная от гарантии качества привезённого товара, до утверждения его окончательной цены. Когда любой иноземный торговец говорит: «всо — биз нос» он тем самым подтверждает, что плата за товар его полностью удовлетворила и, по его разумению, ни продавец, ни покупатель не остались «с носом». 

Начиная с весеннего паводка и до того момента, когда на Иртыше станут «белые воды[9]», утро для многих слобожан и общинников начиналось с торга. С восходом солнца, свято почитающие омовение в его светлых водах расы, после того, как заканчивали воссылать гимны и хвалы своим многочисленным Богам, спускались к причалу, где, откинув выцветшие от времени, дождей и холодов пологи на борта челнов, их ожидали купцы-чужеземцы…

— Джеронимо. …Джеронимо! — выкрикнул краснолицый, лысый торговец, разгибая жирную, плоскую спину и отбрасывая назад свалившийся ему на голову капюшон. — Дьявол! — выругался он, повторно нагибаясь и снова проваливаясь во мрак. Осыпая всевозможными проклятиями непокорную деталь собственной одежды, он, ничего не видя вокруг, наконец, исхитрился поднять с пола деревянный, грубо сколоченный ящик, и, выпрямившись во весь рост, тяжело выдохнул.

Отбросив кивком головы назад капюшон, хозяин  старого привязного челна[10] явил миру физиономию, ставшую фиолетовой от мощного прилива крови. Он снова выругался и гулко поставил свою тяжёлую ношу на скамью у борта. Осмотревшись, обозлённый торговец легко отыскал взглядом своего запропавшего помощника.

Джеронимо стоял шагах в пятидесяти от пристани. Старательно объясняя что-то неизвестному, крепко сложенному детине, он активно жестикулировал у того перед самым носом, поочерёдно указывая то в сторону слободы, то на старый чёлн своего товарища Ангуса. Общающийся с ним человек был явно не из местных. Он, словно заразившись от Джеронимо яркой и красноречивой жестикуляцией, уверенно замахал тому куда-то в сторону далёкого леса, более того, сопровождал это какими-то словами, явно хорошо понятными собеседнику.

Настроение старого хитреца и менялы Ангуса Берцо тут же изменилось. Он, искоса наблюдая за происходящим, мысленно выбросил за борт своё былое негодование и принялся выкладывать на торговые лавки тугие рулоны с пёстрыми тканями. Похоже было на то, что его молодой спутник к счастью всё же встретил нужного им человека. Неизвестный мало того, что знал язык ромеев[11], что было редкой удачей в этих местах, так ещё и смог заинтересовать молодого Лонро. «Сомнений быть не может, — умозаключил Ангус, — дело сдвинется с точки. Джеронимо не стал бы просто так с кем-то попусту трепаться. Он нашёл ромея, …нужного ромея, ведь так жестикулировать во время разговора могут только наши. Нам мало – просто говорить…».

Собеседник Джеронимо густо зарос рыжей, клочковатой бородой и длинными курчавыми кудрями, что, несомненно, говорило о том, что этот крепыш уже достаточно долго обитает в богатых землях расов. Все торговцы, добравшиеся в эти дальние края, со временем отпускали бороды, а всё потому, что у простодушных славян, ещё со времён сотворения мира все безбородые или как здесь их называли, женоликие мужчины были, мягко говоря, не в чести. Вот потому все уважающие себя торговцы, дабы не вызывать недоверия у местных жителей, не брились. В пределах римской империи уже давно боролись с бородами, стараясь походить на высокопоставленных граждан Рима, отчего-то невзлюбивших этот древний отличительный знак мужчины.  

Впрочем, разве можно сравнить эту куцую и клочковатую бороду с густой и окладистой порослью раских витязей? Конечно же, нет. Слободские не бреются никогда, позволяя себе лишь изредка слегка подровнять одичавший волос на лице и голове. Да и то, не больше, чем на ноготь[12]. Стричь бороды чуть короче дозволяется местными конами только дружинникам и штоурмвоям….

Тем временем довольный подарком судьбы Джеронимо уже попрощался с рыжим, и со всех ног мчался по дощатым настилам к торговому челну Берцо. Тот, заметив его приближение, замер в позе мраморной статуи бога Марса, что стояла напротив восточных ворот Вечного города[13], только в отличие от воинствующего бога, строго взирающего на восток в ожидании очередной опасности, ромейский торговец опирался не на копьё легионера, а на угол собственного сундука. Его взгляд сквозил нескрываемым нетерпением, а это случалось весьма редко.

— Ангус! — выпалил, перескакивая через борт молодой Лонро, в спешке едва не растянувшись над водной гладью в шпагате атлета, — чшёрт! Я сейчас…

— Тихо, мой молодой друг, — с дрожью в голосе прогнусавил Берцо, и с опаской стал озираться, — умоляю вас, тише. Я так понимаю, вы торопитесь мне сообщить, что наши молитвы были не напрасны, но! — Хитрый торговец приложил перепачканный замочным лярдом[14] палец к обветренным губам. — Успокойтесь, станьте рядом со мной и, делая вид, что смотрите на эти …тряпки тихо, не обращая на себя внимания, всё расскажите.

Лонро лихорадочно выдохнул. Нужно отдать должное его самообладанию. Далеко не каждый молодой человек способен так мгновенно присмирить свои расходившиеся без меры чувства. Ему понадобился только миг на то, чтобы вернуть своим движениям былую размеренность, а речь в рамки тихого, учтивого, воспитанного молодого человека, роль которого он блестяще исполнял в этих далёких от Рима землях. На самом деле, о чём он думал? Ведь вокруг кипела утренней жизнью торговая пристань, где успех в делах каждого из них в огромной мере зависит именно от того, кто раньше всех и кто больше всех услышит. К счастью никто из соседей, полностью поглощённых работой, не обратил никакого внимания на перемещения Джеронимо.

Копошась в рулонах узорной ткани и глядя поверх открытой крышки сундука на спускающихся к пристани расен, Берцо тихо откашлялся:

— Ну, рассказывайте…

Молодой Лонро, опасливо покосившись влево и вправо, заговорщицки прошипел:

— Ангус, кажется, я нашёл…

Берцо вскинул к небу полные благодарности глаза и даже зарделся от волнения. Поднимающееся над лесом расенское солнце вдруг заиграло перед его глазами россыпями драгоценных камней, а плещущаяся у бортов вода запела сладкими голосами смуглых наложниц.

— Ну же…, — мечтательно прошептал старый меняла, — всё ещё пребывая в плену собственных видений, — только прошу, ничего не пропустите. Сами понимаете, мы долго ждали этого, и не хотелось бы всё начинать сначала, упустив птицу удачи из-за каких-то мелочей.

Лонро, в который раз ощупывая холодный рулон ткани, повторно покосился в сторону и, убедившись, что никому нет до них ни какого дела, наконец, начал:

— Его зовут Масимо Агнелли. Мы столкнулись случайно. Он обронил что-то, когда шёл к пристани. И надо же было такому случиться, эта безделица закатилась прямо под деревянный настил. Он был крайне обескуражен и начал осыпать и настил, и безделицу такими словами, что, как мне кажется, даже небо слегка покраснело от услышанного. Я собственно потому и обратил на него внимание, ведь не каждый день приходится слышать такую отборную ругань на родном языке. Думаю, мои родители сильно бы расстроились, если бы узнали, что мне при определённом стечении обстоятельств, будет доставлять удовольствие отборная италская ругань...

— Джеро-онимо, — нетерпеливо пропел вслушивающийся в каждое слово Берцо, — мой милый мальчик. Я питаю глубокое уважение к вашим достойным родителям. Скажу больше, наш общий знакомый падре Аурелио Пиччие, снаряжая нас в эту поездку, рекомендовал мне Вас, конечно же, в первую очередь, исходя из личных качеств, а уже во вторую, опираясь на безмерное чувство почтения к Вашим родителям. Я глубоко ценю Ваш род, но! Нельзя ли не отвлекаться? Сами понимаете, я человек деловой…

Лонро не без удовольствия проглотил сладкую пыльцу лести. Он понимал, что эти слова дорогого стоили его собеседнику. Хвала Небу известный всему Риму хитрец и пройдоха Ангус Берцо, наконец, признал высокое положение Джеронимо. «Это хорошо, — умозаключил потомок знаменитого италского рода, — теперь же, после услышанного, ты будешь относиться ко мне с ещё большим уважением».

Выждав, таким образом, просто убивающую Берцо паузу, он продолжил:

— Этот Агнелли большой «охотник». Судя по тому, с какой лёгкостью он говорил со мной об интересующих нас вещах, падре Пиччие был прав. Расены на самом деле ходят по золоту и дорогим камням, более того, они намеренно показывают свою искреннюю неприязнь ко всему этому…

Ангус переменился в лице. Его тяжёлый взгляд говорил сам за себя:

— Вы…, вы что, — дрогнувшим голосом произнёс он, — сказали ему, зачем мы здесь? Вы…

— Успокойтесь, — холодно выдохнул Джеронимо, — это он обо всём говорил, а я больше слушал. Этот …наш друг Масимо, либо безпросветный дуралей, либо…. Он так обрадовался встрече со мной, что, не задумываясь, рассказал мне о каком-то Хоу, который в прошлое лето приволок из низовий этой реки, просто страшно сказать. В общем, чёлн нищего бродяги Хоу едва не зачёрпывал воду бортами. Он был гружён …, — Лонро снова опасливо оглянулся, — золотыми самородками, каждый из которых не менее пятидесяти местных унций[15]!

— О-о-о, — невольно с дрожью вырвалось у старины Берцо, а Джеронимо, прекрасно осведомлённый о тяге последнего к золоту, продолжал измываться над стонущим от волнения торговцем:

— Это не сказки, дорогой Ангус, нет. Если мы пожелаем, можем всё уточнить у расен. Масимо клянётся, что Хоу нанял здесь ещё один чёлн, легко выкупив его у какого-то джунгарина. После того, заручившись поддержкой в охране своего груза у двух дюжин караванных штоурмвоев, он пошёл вверх по течению. Рассказывают, что расенские четники, вернувшиеся обратно где-то через срок[16], привезли с собой барк и четыре привязных челна, гружёных разным добром. Всё это им подарил благодарный Хоу. Оно и понятно, с таким-то запасом, для него это была уже мелочь?

Лонро приосанился. Пожалев своего старшего партнёра, далее он решил не затягивать с рассказом:

— Наш Агнелли сейчас собирается туда, в низовье реки, где новоиспечённый богач Хоу раздобыл своё счастье. «Прости, мой друг, — сказал он мне и, на мой взгляд, сообщил самое важное.

Лонро склонился к уху Ангуса и, перейдя на тихий шепот, продолжил, — я не могу, — говорил он, — поведать тебе, что и где я нашёл, а обманывать земляка я просто не стану. Как говорят местные: «биз нос». Придёт и твоё время, мой друг. Здесь каждый из наших рано или поздно находит то, что ищет. Завтра я заберу нанятых мной штоурмвоев и уйду, а ты? Вот тебе мой совет, дождись завтрашнего полдня. Здесь, в слободе, живёт старик по имени Радимир. Его все знают. К нему раз в два расенских месяца заезжает одна особа. Подсказка к твоей удаче в ней. Глянешь на её сапожки, сразу всё поймёшь. А уж дальше, смотри сам».            

Ангус нервно почесал в бороде:

— Хорош, гусь, — зло процедил он сквозь зубы. — Сам за золотом двинется, а нам советует на сапожки пялиться? Да за пять каменей с челна того же Хоу, перед каждым из нас раздвинутся все ножки и все сапожки Сардинии. Даже из дому не нужно будет выходить, мужья будут приводить тебе своих жён. …А он сапожки…

            К челну подошли две расенские женщины в сопровождении высокого, плечистого воина. Скомканный упоминанием женских сапожек важный разговор пришлось отложить до лучших времён. Начиналась торговля.

 

Клубок второй

 

Этот жаркий, безветренный день, приправленный недоговорённостью и напряжением, длился очень долго. После полудня Берцо и Лонро, впрочем, как и все окружающие их торговцы просто изнывали от жары и безделья. Торг не шёл, и отобедавшие всухомятку ромеи, сдались во власть сладкой дрёмы. Развалившись на мягких, пёстрых тюках с дешёвыми тканями они отдались этому занятию столь самозабвенно, что проснулись только к вечеру, в момент, когда их собратья и соседи по торгу дружно захлопали крышками сундуков. Вся пристань галдела так, словно после тяжёлой, изнурительной работы в слободу собирались уставшие от работы трудяги, а не складывали разогретые на солнце пожитки, отоспавшиеся за день бездельники.

Берцо и Лонро не торопились. Прежде чем отправиться в слободу, им нужно было до конца разобраться в сложившейся ситуации, что называется без лишних ушей. Потому и укладывали они свои товары с особой тщательностью, терпеливо дожидаясь того момента, когда торговый люд, обосновавшийся рядом с ними, отправится к корчмам да становищам.

Соседи не заставили себя долго ждать. Очень скоро опустевшая речная пристань была готова перейти под охрану слободских четников. Двое из них, по видимому те, кому первыми выпало сегодня сторожить причал, лениво бросали выжидающие взгляды поверх выстроившихся в ряд торговых челнов и струг. Быстро уразумев, что задержавшиеся торговцы не  будут спешить покидать своё место, четники сошли с высокого смотрового помоста и пропали из виду.

Первым нарушил молчание Берцо:

— Вы, — отстранённо начал он, — на самом деле думаете, что этот бред с сапожками чего-то стоит?

Лонро опустил взгляд и вздохнул:

— Ангус, — как можно мягче произнёс он, — мне кажется, это наш шанс. В любом случае, ничего другого у нас пока нет, и если…

— В таком случае, — не стал досушивать своего партнёра хозяин торгового челна, — меня, мой друг, мало интересуют подробности. Вы вправе считать так, как вы этого пожелаете, я же на этот счёт имею совершенно иное мнение.

Не далее чем сегодня утром я услышал тонкий намёк на то, что я всего лишь торговец. Не перебивайте меня! Так вот. Я прекрасно помню о том, чьи деньги вложены в этот товар и в наше путешествие. Однако. Давайте вспомним слова многоуважаемого падре Пиччие, выступающего в роли нашего ангела-хранителя. Слова и касательно Вас, и, что немаловажно, меня.

Насколько я помню, именно Вы, благодаря Вашему статусу поставлены в нашем непростом деле определяющим началом. Моя же роль сильно разнится с ангельской вывеской падре Аурелио и геральдической вычурностью Вашей особы. Я всего лишь старый торговец, всячески скрывающий своим делом истинные цели и замыслы нашей миссии. Да, Джеронимо, я торговец и, осмелюсь заметить, имею неплохой вкус и самое главное нюх к золоту и деньгам.

У меня был целый день на то, чтобы всё это переварить и вот моё мнение: то, во что вы пытаетесь ввязаться, я считаю пустой затеей. А потому, дабы не снизойти к настоящей речи торговца, от которой у Вас, мой друг, может случиться удар, я, на правах старшего в торговом деле, скажу так: завтра с восходом я прихожу сюда и вижу вас рядом с собой. Чем вы будете заниматься до этого времени, меня мало интересует. 

            — Но, — наконец, возразил подавленный таким неожиданным поворотом Лонро, — мне одному не справиться. Как? Я ведь, в отличие от Вас, очень плохо знаю расенский язык. Не хотите ли вы сказать, что я, для того, чтобы найти этого старого Радимира, за один вечер должен освоить все их неисчислимые наречия? Не смешите меня, Ангус. Самые значимые римские мыслители считают расенский труднее этрусского, несмотря на то, что они родственны…

            Берцо с трудом перебрался за борт челна. На его кислом лице отобразилась подлая ухмылка:

            — Я торговец, — повторил он, — и все мои познания приносят мне доход куда как выше, чем исповедуемая заоблачная муть «значимых римских мыслителей»? А язык? …Об этом я вам так скажу: если уж Вы, сеньор, сподобились запомнить имя этого старика то, исходя только из одной силы врождённого упрямства, думаю, Вам не составит труда его найти…

            Берцо развязал пояс, продел его в кольцо ключей от сундуков и, подпоясываясь на ходу, преисполненный безразличия к происходящему отправился в сторону слободы. Все его мысли сейчас были целиком заняты ужином…     

 

Радимир домёл ведущую к его дому каменистую широкую дорожку и посмотрел на высящийся позади него частокол, украшенный свежесрубленными берёзовыми ветками и россыпями полевых цветов. Всё это выглядело так, будто в доме только что сладили доброе сватовство на свадьбу-любомир.

Ясное вечернее небо отливало бирюзой над округлыми вершинами соснового бора. Ярило-Солнце, подводя черту под двадцатым днём месяца липеня[17] 6469 лета от Сотворения Мира в Звёздном Храме[18], скрытое от глаз их величественным строем, вот-вот должно было перевалиться за далёкий, недосягаемый край неба.

Радимир заметил приближающегося к его дому соседа, неспешным движением смахнул со лба проступившие капельки пота и отставил в сторону метлу. Сколько же добрых лет прожили они с Гостевидом бок о бок, в мире и согласии? Даже их избы, разделённые куском земли с небольшой лесистой гривой, были похожи друг на друга, как родные братья.

Гостевид был очень уважаемым человеком, он воспитал шестнадцать детей. Две дочери и четырнадцать сыновей. С семьёй младшего из них он и делил ныне свой кров. Двое старших из его родового потомства, Орлик и Казимир те, что состояли в дружинах на дальних рубежах, славя Богов и стоя за правое дело, безвременно сложили свои головы в битвах с ворогами.

Сам Гостевид в молодости тоже служил Отечеству, ходя в старших штоурмвоях при кмете Всеволоде Скалогроме. Мог ли он в молодости подумать, что в преклонных годах будет состоять в родстве с тем самым Всеволодом? А ведь сын воеводы и дочь Гостевида славно справили любомир, одарив через время своих отцев богатым приплодом.

Далёкое ратное прошлое, не ровня детям и внукам Гостевида, одарило этого сильного человека по-своему — многочисленными шрамами да хворями. Его некогда статную фигуру ныне искорёжило, а ставшие худыми, будто ветви засохшего вяза руки давно уж были не в силах полировать эфес грозного меча. Сосед сильно хромал, опираясь во время ходьбы на сучковатую кривую палку, без которой он не покидал двора. Стоит, однако, заметить, что ум Гостевида, уже отмерявшего в своём долгом пути неполный Круг лет[19], в противовес его хилому здравию до сих пор был твёрд и ясен.

Оказавшись друг подле друга, соседи, не сговариваясь, приложили ладони рук к груди и, поднимая их к небесам, трижды восславили Богов.

— Что дид, — хитро улыбнулся Радимир, возвращая улетевшие было к Богам мысли в явь, — не спится тебе. Ярило, эвон, уж укладывается и нам велит.

Гостевида, опёршегося на «третью ногу» дёрнул едкий смешок:

— Ты тожа, — сухим, треснувшим голосом ответил он, — я гляжу, не перины в сенях взбиваешь. Стёжку метёшь, двор украсил. …Всё на словах молодишься, а сам-то всего-то на пять десятков меньше моего отмахал, а всё туда же: перья распушил, как тот певень. Знаю, к чему хорохоришься. Йогиню ждёшь?

— Её, — отряхивая от пыли холстяные штаны, утвердительно выдохнул Радимир. — Думаю, к рассвету будет, …ну, или не позднее полудня…

— М-да-а, — огладил бороду хромой сосед, думая о чём-то о своём. — Погостит хоть она? — спросил он вдруг.

— Да нет. Какая в том нужда? В межах ныне тихо…

— Жаль, что не отночует, — не дал договорить Гостевид, — жаль. Поговорить бы с ней, …да хоть посидеть рядом. Ведь будто Сурицу небесную пьёшь, как только словом перемолвишься. Молодеешь. Вот жа чудо какое! Каждому улыбнётся, каждому добротой да любовью Душу, будто солнышком согреет. Детишки в ней веселье и задор черпают, а старики мудрость да совет. …Знать завтра же к горам на «Чистый родник» и уйдёт…

— Думаю, так. Сам знаешь, то её и мой урок. Каждый делает то, что ему положено…

— Мальца отдашь?

— Отдам. По-другому никак. Нет у него никого больше в роду. Аримы всех их пожгли да побили. Как только энтот уцелел? То, видать, великое чудо. Капище сгорело, а он под щитом Числобога схоронился. Уж как пепел разгребли, тот из-под щита и выполз. Уж два срока выждали, никто из его родных не объявляется.

— М-да…, —  привычно умозаключил Гостевид, — а к чужим его, конечно, не должно. Жалко. Такое чадо! Ему бы выучиться волшбить…

Радимир пожал плечами:

— Так ведь за тем и заберут…

— Да знаю я, знаю. Одно плохо, посмотреть уж не доведётся на то, какие дела великие творить будет этот пар. Видано ль такое, любую воду толи в хмельной мёд, толи в квас обернёт, а квас в воду?

— То, — соглашаясь, заметил Радимир, — видать, у него после пожара…

Вдруг в колючих, непроходимых кустах, что торчали за дальним углом частокола, спугнув малую лесную птицу, треснула сухая ветка. За домом Радимира глухо залаяла собака.

— Что это? — Вглядываясь в тёмный силуэт колючего, словно чёртово сено чапыжника[20], тревожно спросил Гостевид.

— Кто его знает? — задумчиво ответил Радимир. — Кто-то ж сидит в этих кустах. …А пусть сидит. Идём. Домой пойдёшь через мой двор. За хлев да огородом. Пошли отседова…

 

У Джеронимо всё внутри похолодело. Позади него под грузом чьего-то тела смачно хрустнула сухая ветка. Моментально обернувшись, он, закрылся руками. Перед ним, криво ухмыляясь испугу молодого товарища, стоял Берцо.

— Не вздумайте кричать, — прижав палец к губам, тихо шепнул он, отрывая взгляд от Лонро, и силясь рассмотреть что-то сквозь густые ветки кустарника. — И так вон собаку всполошили…

— Это ведь вы её всполошили, — отчаянно возмутился Джеронимо, продолжая пребывать под впечатлением от внезапного появления Ангуса.

— Разве теперь имеет значение, кто это сделал? — Вяло отмахнулся торговец. — Главное, что нас раскрыли. Да и то не беда. Расы-то ушли…

Джеронимо бросил взгляд в сторону калитки. Там на самом деле уже никого не было, лишь за высоким частоколом надрывалась от усердия злая собака.

— Что вы тут делаете? — лежа на боку, вполоборота спросил Лонро.

Берцо снова ухмыльнулся:

— Если вы ещё немного полежите, — съязвил он, — эту собаку спустят с цепи. Идёмте, всё равно ничего интересного тут уже не будет…

В точности копируя то, как он уходил с пристани, Берцо повернулся и с показным безразличием отправился прочь. Джеронимо ничего не оставалось, как подняться и поспешить следом.

Старый, хитрый лис. Он умел обставить дело так ловко, что Лонро, несмотря на то, что ничего страшного не произошло, сейчас ясно приходилось чувствовать желание оправдываться. Уж чего-чего, а этого ему делать никак не хотелось.

Джеронимо догнал Ангуса и, с опаской осмотревшись по сторонам, выдохнул:

 — А вы …ещё тот следопыт.

Берцо был непроницаем:

— Приходится, — вяло парировал он. — Тем более что ограждать вас от неприятностей, одна из моих задач.

— Но, ведь я…

— Оставьте это, — продолжал Ангус, — вы, как я погляжу, тоже, не по годам находчивы и настырны. Признаться мне так и не удалось подобраться к этим старикам ближе вашего. Едва только я вычислил в лесу самое удачное место, как упёрся в ваши сапоги. Уж простите меня, мой друг, но этого я никак не ожидал, потому и наступил на ту злосчастную ветку…

Берцо говорил что-то ещё, а сбитый с толку Джеронимо снова пребывал в растерянности. Его в который раз переполняли смешанные чувства. В словах хитреца и проныры Ангуса сейчас без всякой фальши слышались мягкие тона, полные отеческой любви. Только за последний месяц не менее пяти раз вот так же в течение одного и того же дня этот торгаш мог в разной очерёдности вызывать у него уважение, ненависть, сострадание или ярость. Джеронимо прекрасно понимал, что Берцо делал это намеренно, но ничего не мог с этим поделать. Ловкий поворот сюжета и, только начавшая формироваться защита молодого человека, снова разбивалась вдребезги, вызывая чувство вины, как же? Можно ли было чувствовать сейчас что-либо иное к этому доброму и податливому человеку?  

— …так что, — продолжал Ангус, — раз она должна забрать кого-то и появится не ранее завтрашнего рассвета, нам с вами нет смысла торчать здесь среди этих корчей и муравейников.

— Она…? — хватаясь за хвост улетающей фразы, опомнился Лонро. — Простите, Берцо, я что-то пропустил. За кем?

Торговец смерил товарища недовольным взглядом и на удивление терпеливо повторил:

— Завтра утром, ну, по крайней мере, не позже полудня, эта особа приедет сюда за кем-то. Как я понял, за каким-то ребёнком. Вот я и говорю, что нам с вами нет смысла торчать тут всю ночь. Придём с рассветом, всё равно у русов позже не поспишь. И то неплохо, — вяло улыбнулся Ангус, — хоть какие-то перемены. Завтра, вместо того чтобы в который раз с пристани восхищаться восходом солнца, спрячемся в кустах и будем любоваться совершенно другими вещами. Надеюсь, её ноги того стоят… 

 

Утро встречало их густым туманом. Поднимающееся над лесом солнце подсвечивало его сверху, говоря о том, что наступающий день будет ясным. Берцо был зол, впрочем, молодой Лонро уже привык к тому, что его товарищ ужасно не любил подниматься со светилом.

Сегодня они покинули своё становище даже раньше обычного. В это предрассветное время поднимались многие. Те, кто планировал идти по реке, или те, кто сговорился о большом и выгодном торге накануне и желал доставить свой товар по воде. В гудящих допоздна становищах вообще мало кого интересовало, кто и в какое время начинал свои торговые дела.

За то время, пока Берцо и Лонро добирались до скуфа, а затем обходили стороной это селение, окружающий их, щебечущий на все лады лес, уже стал избавляться от тумана и ночной прохлады.

Ромеи остановились у дороги и, подставляя взмокшие от ходьбы спины ко всё более крепнущему солнцу, завели простую и непринуждённую беседу. Выглядело это так, будто они кого-то ждали. Подобное ожидание не вызывало подозрений у расен. В скуф чужакам хода не было, поэтому многие из торгового люда частенько вот так же с украины дожидались тех, с кем накануне крупно сторговались.

Место для наблюдения получалось очень удачное. Калитка старика Радимира была, как на ладони. Ромеи понимали, что раз дед её украшал, значит, гостья пожалует именно сюда. Одно было плохо, если она заставит себя долго ждать, тогда к маячащим перед скуфом чужакам могут отправить кого-нибудь из штоурмвоев внутренней дружины. Но и на этот случай Ангус Берцо, не теряя понапрасну времени в показной беседе со своим молодым товарищем, уже придумал несколько вполне правдоподобных отговорок, благо язык расен был неплохо знаком торговцу. 

Вдруг Лонро насторожился. Он ясно слышал топот копыт, приближающийся со стороны леса…

— Джеронимо, — прошипел сквозь зубы Ангус, — что вы натопорщились, как степной суслик. Я тоже это слышу…

— Думаете четник?

— Думаю, …кто бы это ни был, стойте и с ленцой нашего соседа Тезария продолжайте вести со мной непринуждённую беседу. Мы, слава Юпитеру, ничего плохого не делали, так что бояться нам нечего…

Берцо, дабы не демонстрировать приближающемуся всаднику слабо скрываемую тревогу на лице своего молодого друга, повернул того спиной к дороге и, как ни в чём ни бывало, продолжал разговор. Встревоженный Джеронимо, заряжаясь этой холодной уверенностью, набрал в грудь побольше воздуха и стал успокаиваться. И вдруг Ангус, до той поры болтающий без умолку, замолчал. Лонро, толкаемый чувством самосохранения вздрогнул и оглянулся.

            Навстречу им скакала….!

Она пронеслась мимо, словно молния. Ошарашенный Джеронимо смотрел на неё, широко открыв рот, как худой базарный мальчишка на увесистый кошелёк дворцового повара. К слову сказать, и Берцо, позабыв про игру в праздно болтающих торговцев, выпучил глаза и упёрся взглядом в высокую всадницу, которая в это время спрыгнула с коня и, подойдя к калитке Радимира, трижды постучала в неё тяжёлым металлическим кольцом.

Вскоре появился старик. Он ещё издали поприветствовал гостью и преисполненный радости, поспешил открыть ворота. Та вдруг обернулась и бросила цепкий взгляд на ромеев…    

Лонро задержал дыхание:

— Боже! — Вскричало всё его естество, сражённое этой неземной красотой. — Какая она…!

 

Клубок третий

 

Не было никакого сомнения, красавица прекрасно понимала, какое незабываемое впечатление произвела она на чужаков. Ей было не больше тридцати лет от роду, …и она была просто ослепительно красива. Молодой Лонро молил бога, чтобы тот продлил время, и дал ему возможность ещё хоть немного созерцать это чудо и Бог услышал его молитвы:

— О! — вскрикнул кто-то недалеко от них. Этот был тот самый кривой дед, что вчера здесь же у калитки разговаривал с Радимиром. — Йогиня-Матушка…! — Старательно отмеряя шаги и опираясь на сучковатую, тёмную палку, он словно пел её имя, и так спешил, что, казалось, вот-вот бросит всё и припустит к этой волшебной девушке бегом.

Она, как видно, радовалась встрече с этим сухим, кривым старикашкой. Оставив поводья Ридимиру та, которую расены звали Йогиня, торопливо зашагала к нему навстречу и обняла, словно родного отца. Это происходило всего-то шагах в двадцати от чужаков, и они, наконец, смогли рассмотреть её как следует.

Высокая, светловолосая красавица, точёная фигура которой являла собой само совершенство. Такие женщины легко берут в плен сердца Богов, царей и героев, заставляя их бросать всё и безропотно служить их непростым прихотям.

Джеронимо, попавшему под власть неведомых чар, даже стало казаться, что он чувствует её тепло, его манили эти тонкие руки. Лонро просто сгорал от желания расцеловать её узкие ладони, прижать их к своему лицу. Тугие, словно канаты, соломенного цвета косы, спадающие из-под странного головного убора на высокую, упругую грудь, блестели в лучах утреннего солнца, словно новые, выбеленные, и золочёные канаты царских верфей, искушали прикоснуться, …обладать, быть причастным...

«Никчёмный старикан, — ругался про себя молодой ромей, — куда он её уводит»?  

— И вы видите это…? — Прошептал где-то в стороне Ангус Берцо и Джеронимо понял, что сам того не замечая, сделал несколько шагов за удаляющимися от них расенами. Он будто очнулся от сна:

— Что?

— Её сапожки…

Лонро обернулся и только теперь обратил внимание на обувь красавицы. Бог мой! А ведь этот добряк Масимо Агнелли был прав! На ногах этой лихой наездницы красовались сапожки, которые были под стать разве что царицам. Эта сшитая из добротного красного сафьяна, узконосая обувь была густо украшена паутинами узоров из золотых нитей и проволоки.

Меж тем гордую расенку ничуть не смущала эта броскость. Напротив. Она относилась к ней крайне небрежно и обыденно, запросто ступая по глубокой серой пыли и попирая, таким образом, всё мироустройство, призванное свято почитать Золотого Тельца.

Берцо незаметно толкнул в бок своего молодого товарища:

 — Лонро, — прогнусавил он, — вы, я смотрю, совсем потерялись. В чём дело?

Джеронимо в этот момент всё ещё давал волю своей слабости и до последнего провожал взглядом гордую стать русской красавицы, удаляющейся к дому Радимира. Только когда она исчезла за частоколом, он, наконец, повернулся к собеседнику и с кислой гримасой заметил:

— Видели, какая она?

Берцо, соглашаясь, кивнул:

— Что есть, то есть. — и тут же добавил: — Однако же я, в отличие от Вас, мой друг, ещё помню, зачем мы здесь. К тому же, спешу вас предостеречь, она не свободна. Широкой обшлаг рукавов и две косы. Это явно говорит о том, что у этой расенки есть муж. Зная характер русских, и видя всю ценность этой особы, я бы на Вашем месте серьёзно поостерёгся, прежде чем посягнуть на что-либо. Если верить их мудрецам, у славян жёны верны мужьям не только до смерти, но и после неё.

…М-да-а, — продолжал Ангус, — а ведь этот, …ваш новый знакомый, Агнелли кажется, на самом деле глупец. Если эта расенка так непринуждённо носит сапожки, стоящие целое состояние, её след не может быть не интересен всем, кто охотится за златом. Странно, почему это он сам не захотел пойти за ней, хотя, …это его дело.

Что ж, вчера они говорили о том, что её путь лежит к горам, к «Чистому роднику». Если мне не изменяет память этот родник целебный, а это значит, что нам сейчас во что бы то ни стало нужно придумать правдоподобный посыл того, что и нас что-то вынуждает отправиться к этому же роднику. …Что, если мы скажем, что я болею чем-то, ведь у меня и, правда колени болят, даже спать не могу по ночам. Попросимся с ней, что бы дорогу показала, а? Как Вам план?

Лонро неопределённо пожал плечами.

— Понимаю, — вздохнув, продолжил Ангус, — он сырой и глупый, однако ничего другого я пока придумать не могу. Откажет, придётся красться за ней, как волкам по лесам да болотам. А ведь она верхом…

Они пошли к калитке. Расены всё ещё стояли за воротами и, будто специально задержавшись, разговаривали о чём-то. Ангус Берцо, не сбавляя ходу, поприветствовал их и вступил в беседу, как видно, немало повеселив руссов своей корявой речью.

В это время разыгравшееся сердце Лонро просто выпрыгивало из груди. Причин для волнения было предостаточно. Главная из них, это непосредственная близость этой притягательно неприступной красавицы, смело ощупывающей заинтересованным взглядом молодого ромея. В ней не было и сотой доли обычной скромности расенских женщин. Какое там? Она смотрела так, будто могла повелевать: и этими стариками, и пришлыми ромеями, и всем людом от этих мест до самых Франков.

Ангус тем временем энергично закивал расенам и, развернув от них своего оторопевшего спутника, прихватил того под руку и слегка прихрамывая спешно отправился прочь.

— Куда мы, — заупрямился было Лонро, но сосредоточенно сопевший рядом Берцо, только сильнее сжал его предплечье и добавил шагу:

— Быстрее, мой друг, — выдохнул он сквозь зубы, — у нас мало времени.

Джеронимо повиновался, но едва только они отошли на почтительное расстояние, стал осыпать своего товарища вопросами.

— Что значит быстрее? Ангус? Объясните всё, наконец.

Берцо вздохнул и, не сбавляя шагу, произнёс:

— Редкая удача, Джеронимо, редкая. — Он криво улыбнулся, на ходу вскинул к небесам взгляд, полный искренней благодарности Богам. — Она проводит нас.

— Как? — Удивился Лонро. — Я…, я не верю своим ушам. Что вы ей такое сказали?

Берцо повторно ухмыльнулся:

— В том-то и дело, что ничего особенного. Ту самую дурацкую историю о моих больных коленях.

—  И что?

— А то, что выслушав эту ерунду, она мало того, что пожалела меня, несчастного, так ещё и заверила, что чудесная вода Родника исцелит меня полностью. Повторяю, она проводит нас, поскольку, как она сказала, их путь лежит туда же…

— Их?

— Джеронимо, — упрекнул Берцо своего товарища, — Вы, как видно, забыли? Разговор о мальчике…

— А-а-а, — вспомнил Лонро, — конечно. А эти…?

— Старики тут не причём, — отмахнулся Ангус, — сейчас главное поскорее добраться до Слободы и нанять хороших лошадей. Видели её вороного? — С нескрываемой завистью, спросил он. — Вот то-то же…

 

Ромеи торопливо удалялись, а ставшая вдруг серьёзной Йогиня, задумчиво смотревшая им вслед поверх выгнутого свода резной калитки, как видно что-то прикидывала себе в уме на их счёт. Тихий детский голос, прозвучавший где-то позади, разом смахнул озабоченность с её прекрасного лица. Она обернулась.

У тёсанного, высокго крыльца стоял худощавый, белоголовый мальчик с такими ясными, зелёными глазами, что Йогиня, глядя в них, невольно улыбнулась.

— Кто ж это, из какого Рода? — спросила она. — Уж и узелок прихватил…

Малец покосился в сторону Радимира и опустил взгляд.

— Ну что же ты? — Упрекнул старик, подходя ближе и опуская ему на плечо сухую, горячую от волнения руку. — Говорено ж было…

Мальчик встрепенулся:

— Азъ, — прозвенел его тонкий голосок, — наречённый чадом Яр, д’Арийского Рода Медведя, сын Велимудра, внук Ортая, ведающих Ра, послуживших Прави[21] и Святорасе[22] в Слободе Пореченской…

Лицо Йогини потемнело:

— Ведаю, — тяжело произнесла она, — Род твой. Знала и Предков твоих, великие были штоурмвои. Слышало всё Беловодье о том, как полегли они, защищая числом малым своих жён и детей. Да только по слуху тому вся Пореченская Слобода отправилась в Небесную Сваргу Пречистую. Как же ты уцелел?

— Его Олега спасла, — вступил не к месту в разговор Гостевид.

            — Погоди ты, сосед, — остановил его Радимир. — О том не ты должон говорить. Тут надобно без прикрас и воздыханий.

            Гостевид потупился и замолк, а Радимир продолжил:

            — Пореченская Слобода и в самом деле чуть ли не вся полегла в Тарийском Святилище[23]. Ночью, в самый разгар празднества напали на них Аримы с Рыбоедами[24]. Кого видели – всех побили, только самых малых увели в полон. Олегу, жрицу из Капища Тары, в самый разгар битвы отослал Жрец Трислав-Воитель в сторожевой град, что на слиянии Тары и Ирия. Жрица, ведомая Великой Богиней Тарой Многомудрой и хранимая Родом Небесным, идя кустами вдоль берега реки, видела чужие струги, и ладьи на коих сидели два стражника Ариманских, что охраняли наших полонённых деток.

            Поведав воеводам сторожевого града о постигшем Слободу и Храм несчастии, рассказала она и о ладьях да стругах, стоящих на воде. Четники связали неводы, перетянули ими реку у устья, а сами спрятались в прибрежных кустах. Едва только сдерживаемые неводом ладьи остановились, Тарские штоурмвои набросились на ворогов. Те, увидев, что не отбиться им от мщения, стали убивать детей. Из более чем сотни ребятишек, уцелело только сорок.

            С восходом дружинники, старцы и уцелевшие женщины с детьми Пореченской Слободы, пошли к Тарийскому Святилищу. Всё было сожжено. Вокруг только груды окровавленных тел.

Нашли и погибшего Трислава-Воителя. Вокруг него и отца этого малого, штоурмвоя Велимудра, что-то с четыре с лишком десятка порубленных ворогов лежало. Что в Триславе, что в Велимудре, в каждом не меньше десятка ворожьих стрел и множество ран. Штоурмвой, как видно, перед смертью вообще рубился одной рукой, другую-то отсекли в бою.

Великие вои и пали достойно. Они родичи по крови, оба из рода Медведя. После тризны Олега собрала детишек и всех, за исключением этого, отправила в Растовый Скит[25].

            Йогиня оторвалась от тяжёлых мыслей и, вскинув брови, вдруг весело спросила:

            — А этого что ж, …к нам?

Оба старика согласно закивали:

— К вам, матушка. Вам такое диво-дитя как раз сгодится…

            — Ну, — развела руками гостья, — раз так, знать после полудня и поедем. Ты, старче, гостью в дорогу думаешь кормить? Нам с малым Яром путь не близкий предстоит.

            — Что ты? — Замахал руками Радимир. — Всё уж готово. Только…

            — Что «только»? — Удивилась гордая красавица, уже собравшаяся было отправиться к высокому резному крыльцу.

            — Радмила-Йогинюшка, — замялся дед, нервно оглаживая бороду. — Прости, матушка, что назвал по имени, но тут все свои. М-м-м, спросить-то тебя как-то…

Йогиня бросила взгляд в сторону калитки:

            — Не о ромеях ли?

— О них, Радмилушка. Неужто и этих поведёшь к свешенной Пещь Ра?

            Красавица горько улыбнулась:

— Поведу, — просто ответила она, протягивая к ребёнку тонкую руку, и гладя его по светлой голове, — али и до них таких же не водила?

            — Так что ж, — старец снова замялся, — и этих златом-жиром одаришь?

            — Одарю, — согласилась она. — Ты же знаешь, Радимир, сие мой урок. Одного из них одарю златом, у другого же отберу его пустое сердце. Этот сердешный торг не мы придумали, а они и их предки, так что... А жир-злато? …Пока им нужно только наше злато, путь берут. Пусть хоть дороги у себя этим жёлтым железом выстелют, им от того только недоброго и прибудет. Нам же нужно, чтобы они к детишкам нашим, таким, как этот, не тянулись. Злата у нас много, пусть жиреют, а вот детишек Светлых во время Сварожьей Ночи[26] нарождается мало. Глядишь, за сладким сиянием самого ценного-то эти ромеи и не приметят.

А что бы они по кустам от нас не прятались, да чего им не нужно не узрели, пусть лучше со мной идут. Кто, чего желает — тот то и получит...

           

Ангус чувствовал азарт охотничьего пса, взявшего след. Пустые дни и ночи, проведённые им в тщетных попытках нащупать слабый пульс желанной золотой жилы, словно вешние воды, питающие благодатную землю страны людских желаний, копили его силы и теперь вырвались наружу, заполняя неухоженные поля его сути мутными, полными жизни потоками.

Лонро не без удивления отмечал завидную расторопность римского торговца в обрушившихся на них внезапных сборах. Сам же молодой человек, будто пребывая в неком мороке, в данный момент отражался в окружающей действительности не более чем

преисполненным грёз юнцом. Медлительность и неуклюжесть его движений могла быть присуща разве что весенним хрущам.

            Так или иначе, а стараниями Ангуса Берцо в дорогу собрались очень быстро, благо предстоящее путешествие не требовало особой поклажи. Лошадей раздобыли недешёвых,

добротных, чтобы были под стать норовистому вороному скакуну Йогини.

К полудню, как и обещали, появились у ворот Радимира. Едва только ромеи спешились у старой коновязи, к ним вышел хозяин дома со своим хромым соседом. Чуть погодя появилась и их гостья, ведущая за руку молчаливого, белоголового мальчишку, как видно того, за которым она и приехала.

Скуфичи прощались недолго. Йогиня лихо вскочила в седло, приняла от Радимира мальца и усадила его перед собой. Парнишка только хмурился, да прижимал к себе дорожный узелок, что собрал ему в дорогу дед.

Глядя с холки высокого, словно гора коня на оставшихся внизу стариков, маленькому Яру хотелось плакать. За то недолгое время, что «гостил» здесь, он уже успел привыкнуть ко вдумчивому и неторопливому деду. Яр с самого начала знал, что задержится у него ненадолго, однако, от осознания этого ему было не легче.

Йогиня отклонилась назад, потянула поводья, и её вороной стал разворачиваться.

— Прощай, Яр, — не сдержавшись, вдруг выкрикнул Гостевид, и украдкой смахнул выступающие против его воли слёзы, — помни нас. Мы-то тебя не забудем, потому, как многое будем о тебе слышать…

В этот момент Радимир, боясь того, что ромеи обратят лишнее внимание на мальчика,  незаметно подтолкнул распустившего язык соседа и тот моментально умолк.

Его опасения были напрасны. Полностью поглощённые мыслями о предстоящем путешествии иноземцы уже старательно пинали в бока коней, силясь поскорее догнать поскакавшую к лесу Йогиню.

Радимир недовольно сдвинул брови, и с укоризной посмотрел на своего соседа. Тот в ответ на его немой укор только пожал худыми, словно старое коромысло раменами и горько произнёс:

— Как же было не попрощаться-то? Не по-людски это. Такое непростое чадо! — Со вздохом прошептал он, глядя на удаляющихся всадников. — Кто знает, может его дарослое имя[27]

— Старый ты пень, — не дав ему договорить, недовольно зашипел Радимир, вполоборота косясь в сторону говорившего, — ты бы ещё додумался ромеям об этом сказать …

 

Клубок четвёртый

 

Душа Лонро просто пела. Вокруг него проплывали пейзажи невиданной красоты, но он всё это великолепие отмечал только краем глаза. Впереди, плавно раскачиваясь на спине холёного вороного, сидела ОНА. Дорогой сарафан, значительно потерявший объём, ужавшись у седла при езде, открывал взору молодого ромея только намёк на изящные линии божественно сложенного тела, но его пылкому воображению было достаточно и этого. Переполняемое неведомой силой от проснувшегося вдруг вдохновения, здоровое сердце сгорающего в плену чувств человека, брыкалось и шипело в переполняемой любовью груди, словно вода, случайно пролившаяся в кипящее масло. Джеронимо ясно чувствовал, как накатывала волнами в верхнюю часть его живота, бурно разыгравшаяся кровь. Каждая из этих волн, достигнув апогея, ныла в груди, будто свежая рана и сладко откатываясь назад, затрудняла дыхание.

Лонро был преисполнен ревности к непринуждённо болтающему с расенкой Берцо, однако прекрасно понимал, что сам, даже сносно зная их трудный язык, в данный момент просто не нашёлся бы что ей сказать.  

Шло время и лесная тропа, что долго виляла меж толстых стволов то, поднимаясь на холмы, то проваливаясь в сырые, густые заросли болотистых низин, упёрлась в край большого, округлого озера. Всадники поднялись на его обрывистый лесистый берег и стали огибать идеальное водяное зеркало, имеющее странный, присущий скорее морским просторам бирюзовый оттенок.

Глядя с высоты обрыва на водную гладь, измотанный нешуточной борьбой внутренних переживаний с видимым внешним спокойствием Лонро, почувствовал сильное головокружение. Раскинувшаяся слева от них бездна манила его, намекая на самый простейший и, вместе с тем самый безумный способ избавления от становящихся невыносимыми любовных страданий.

Берцо тут же отметил появившуюся перемену в лице побледневшего товарища. Его кислый взгляд говорил сам за себя: «Уймитесь, — сквозило в нём, — что чёрт подери, с Вами происходит? Неужто за этим приволоклись мы на другой край мира?».

Наконец и Йогиня, впервые, за сегодняшний день акцентировано обратила внимание на  молодого ромея:

— Что это с ним? — спросила она будто невзначай.

Ангус оторвал укоризненный взгляд от напарника и после некоторой паузы ответил:

— Ему …сегодня плохой, недобритса…

— Хм, — улыбнулась услышав это красавица, — и ему недобрится[28], и ты подался на родники за исцелением. Что-то вы, ромеи, больно хилые? Интересно, — тут же продолжила она, — как же тогда ваши цари исхитрились столько земель под себя подмять?

Озадаченный Берцо потупился. Обсуждать подобные темы с женщиной ему ещё не приходилось:

— Воыны Рыма, — вяло ответил он, — из разных земэль. Воыны всэгда сильние. Цары…, — неожиданно сам для себя добавил Берцо, — это цары йест хилие.

Ромей даже улыбнулся тому, что смог произнести это вслух.

— О! — Весело вскинула тонкие брови Йогиня. — Значит, ты и твой друг, пусть даже в такой мелочи, но близки к италскому царскому роду?

Ангус повторно озадачился, думая, что и на этот раз просто неверно истолковал для себя слова расенки.

— Царскому роду? — переспросил он. — Неть, царскому неть. Пошему ти думаля так?

Взгляд Йогини был полон снисхождения:

— Я не думала, — пояснила она, — я пошутила. Раз ты говоришь, что цари у вас бывают хилые, а до этого мы с тобой обсуждали, что и ты с твоим другом тоже не из здоровяков, значит, — заключила молодая женщина, — у вас с царями есть что-то общее.

— А! — Запоздало понял смысл сказанного Берцо. — Поньатно. Да, я соглашальса, опшее йест. Но ето не шутка. Мой молодой друк немного родньа правителам моей стране. Он важьный…, ну, — мучился ромей, — извесный луди дльа латинян.

— М-м, — понимающе протянула Йогиня.

— Йа, — продолжал торговец, — нэт. Йа совсем не важьный. Мой отес …горшьки делаль. Йа был шадо …дитьа, продавал горшьки. А патом много времьа вырос, много дела, бросил горшьки.

— А этот? — Кивнула женщина в сторону Лонро и тот приосанился, понимая, что разговор идёт о нём. — Я так понимаю, что его-то отец горшки не делает?

— Да, — закивал, соглашаясь ромей, и улыбнулся, — не делаэт. Он важьный. Послал сина ушитса торг, …торг дьела.

— Торговому делу?

— Да, торговому дьелу.

— Понятно, — отстранённо выдохнула расенка, давая понять, что устала от разговора. — Знать, я всё правильно про вас рассудила…

— Шьто? — Всполошился ромей, подспудно понимая, что пропустил что-то важное.

— Нет, — успокоила его Йогиня, — ничего такого. Говорю, что правильно тебя поняла. Теперь ясно, кто и чем из вас занимается… 

Берцо насторожился. Он ясно слышал в словах Йогини какой-то подтекст. До сих пор ему хорошо удавалась игра в слабое знание русского языка, теперь же приходилось признать, что Ангус на самом деле был ещё слаб для того, чтобы познать до конца все его запутанные интонации и иносказания. Это тебе не торг, где всегда можно выиграть время, прикидываясь, что не совсем понимаешь говорившего или не вполне можешь ему что-либо объяснить.

Расенка молчала. Прибрежная тропа сузилась настолько, что ехать рядом с ней Ангусу теперь было крайне затруднительно. Так уж выходило, что торговец, дабы сохранить выбранный им для общения темп и дальше, вынужден был втиснуться между своим молодым товарищем и вороным Йогини. Оставив без должного внимания её нежелание разговаривать, он старался ехать так близко, что его конь, чтобы не ткнуться в хвост впередиидущего, то и дело задирал свою недовольную морду, над маячащим впереди чёрным крупом собрата.

— Скажи, — не унимался Берцо, всё ещё раздосадованный тем, что упустил что-то важное, — сколко ехать к родникам?

Йогиня была непроницаема:

— К закату будем, — натянуто ответила она, и тут же добавила, — вам придётся там заночевать…

— К сакату? — Неподдельно удивился Ангус. Теперь ему уже не было надобности искать повод для продолжения разговора. Такого поворота событий он никак не ожидал:

— Как ето? — Непонимающе протянул он. — Я слышаль, шьто родники в два дньа пути…

Расенка скользнула по нему жёстким взглядом и полным холода голосом произнесла:

— К тем родникам, что нужны вам дорога короткая. Заночуете, а завтра отмокайте на здоровье. Можешь мне верить, к завтрашнему вечеру все твои хвори позабудутся. Наша целебная вода, она всем водам вода. С ней в сравнении и сам Царь-Корень[29] просто подорожник. Только дорогу обратно на радостях не потеряйте, а то всё своё приумноженное здоровье тут в лесу и оставите.

— Но, — не унимался Ангус, — я слышаль, шьто толко дальокие родники лешат недухи. В ньём дно златое, оттого вода и…

— И тот, к которому мы едем не хуже, — разом отрезала растущее негодование ромея Йогиня. — Мне нет охоты ехать к дальним родникам. Не забывай, вы мне только попутчики. Просили провести к целящим водам – пожалуйста. У меня иные заботы. Мальца этого свезу к медной стене, принесу в жертву и айда домой. А до того, что будет с вами, мне дела нет.

Ответь, что тут не по тебе? Хотел родники целебные – получи, вздумал вдруг переиначить – будет тебе и такое, только, кажись, о том мы с вами не договаривались. Так что не дури. Вы и так получите больше, чем желали…

Конь расенки заметно прибавил шагу, и Берцо пришлось отстать. Нервно поглядывая в сторону Джеронимо, он судорожно прикидывал в уме все варианты того, что только что услышал. Как ни крути, а выходило всё не так, как рисовалось вначале. Ни что-либо решить, ни переменить Ангус уже не мог. Сомнений не было, Йогиня хорошо знала науку «власти слова» и, высказав что-либо вслух, она будто ставила печать, после чего все доводы против сказанного были просто безсмыслены.

Раздосадованный торговец стал часто и беспокойно оглядываться, взывая, таким образом, подтаявшего от любовных переживаний Лонро к скорейшему «пробуждению». Вскоре это возымело своё действие. Джеронимо встрепенулся и в ответ на очередной озадаченный взгляд товарища вопросительно кивнул в сторону Йогинии. Берцо, молча, сомкнул тяжёлые веки. Это означало: «Да, всё не так просто, мой друг. Проснитесь, наконец, мне трудно без Вашей помощи»…

Лесная тропа плавно уходила вниз, теряясь где-то в густых зарослях молодых деревьев. Спустившись к ним, всадники свернули в сторону от озера и поехали вдоль массивных каменных плит, что стояли вдоль их пути, будто полуразрушенные стены древней крепости. Отягощённый запутанным клубком смотавшихся в узлы мыслей Берцо,

изучающий детали лесного настила, вдруг поднял голову и осмотрелся.

Заросшие травой и мхом, выстроившиеся в ровную линию вдоль лесной тропы силуэты плит без сомнения являлись творением рук человеческих. Глядя на покрытые быльём высящиеся невдалеке останки некогда грозного строения, можно было с полной уверенностью говорить о том, что эти стены являлись свидетелями, …чуть ли не тех далёких времён, когда на нашей грешной Земле только-только появились Адам и Ева.

«Если это так, — рассуждал про себя торговец, — кто мог построить всё это? Получается, что в тот момент, когда родоначальники рода людского только учились воровать плоды из райского сада, кто-то уже мог строить крепостные стены из тёсанного, вырезанного из скальной породы камня? Вздор!», — улыбнулся Берцо несоответствию своего устоявшегося мировоззрения с расенскими реалиями.

            Стремясь поделиться хоть с кем-то своими соображениями, он оглянулся и встретился взглядом со своим молодым другом. В лице молодого Лонро явно сквозило недоумение. Похоже и Джеронимо, и Берцо думали сейчас об одном и том же.

Меж тем картины, открывающиеся перед ними далее, только усугубили растерянность впечатлённых созерцанием крепостных стен ромеев. Справа, в сползающей вглубь леса низине, едва различимые за деревьями и густым молодым чапыжником возвышались руины настолько впечатляющего размаха, что оглушённый этим зрелищем Ангус даже задержал дыхание. «Бог мой! — подумал он. — Кто же здесь жил? Люди? …Боги?».

Глядя на крайнюю озадаченность ромеев, едущая впереди них Йогиня только тихо улыбалась. Сворачивая левее, она намеренно приструнила резвый шаг своего скакуна. Становилось понятно, что сделать это можно было бы и раньше, однако, судя по всему, в глубоко продуманные планы красавицы входило показать венейским[30] торговцам именно это место.

Они съезжали всё дальше в низину, вытянувшуюся вдоль многочисленных останков древних развалин. Сырой и прохладный воздух становился густым, словно кисель, впитываясь в погрубевшую одежду и пронизывая разогретые тела приятным холодком. Нещадно жарившее верхушки деревьев солнце, щедро расплёскивало по ним своё благодатное тепло, оставляя прикорневому лесу только мягкий, янтарно-изумрудный свет.

Стоящие вдоль былых крепостных стен деревья, в полной мере упивались даруемой им животворящей силой доброго светила и жирной, сырой земли. Трава лоснилась от переизбытка сока и фыркающие от пробудившегося аппетита лошади то и дело стали ослушиваться седоков, нагибаясь к густому зелёному ковру и выщипывая из него драгоценные, сочные пуки природных ворсинок.

Вдруг высящаяся справа от всадников стена упёрлась в странную скалу. Высота стены и этого природного чуда совпадала. Как видно древние строители использовали её как продолжение крепостного заграждения. Что ж, приходилось признать, что созданное природой всегда переживало в веках творения рук человека, поскольку на этот момент состояние стен было просто плачевным, а ровная, чёрно-зелёная стена, имеющая почти идеально ровную поверхность, практически не имела каких-либо изъянов.

Расенка развернула коня и остановилась:

— Всё, — просто сказала она. — Я приехала. Ваш путь чуть дальше, вдоль этой стены. Что-то с четыре-пять сотен шагов ниже прямо из-под неё бьют сразу два родника. Там стоит купель каменная, купайся – сколь пожелаешь. Сейчас этого не видно, а вот поутру, узрите и златый цвет, что дно купели укрывает…

— О! — стараясь оттянуть время расставания, выдохнул Берцо. — Я не снаю. Как мы сможем ехать? Сами, …о. Пят сотэн жагов! Шьто йэсли мы не найдём родники? Пят сотэн жагов …в лес? Мы теряемса тут…

— Ох, бедняжки, — наигранно посочувствовала Йогиня. — Я же говорю – хилые. И пяти сотен шагов без русского человека ступить не можете. Мил человек. Всё ведь было оговорено. Снова что-то поверх сказанного придумываешь, ох хитришь?

— Нет хитришь, — запротестовал торговец, — всйо шесно, без нос. Мы вед можем потеряльса.

— Не потеряетесь, — отрезала женщина. — Сказано же тебе было вначале, что по пути нам только до медной стены, а далее вы к родникам, а я…, мне нужно своими делами заниматься. Хотя…, — расенка вдруг пнула своего коня в бока, — поехали, всё одно ведь не отстанете. Но знай, ромей, доведу до родников и будто оглохну, не стану больше слушать ни единого твоего лисьего слова…

Её вороной, оторвавшись от густого травяного покрова, недовольно замотал головой, однако, не смея ослушаться хозяйку, дожёвывая на ходу вкусную, сочную пищу, понуро зашагал вдоль непреодолимой, высокой преграды.

Бедняга Берцо. Он был просто в панике. Все его хитроумные планы сыпались к чёртовой матери. Срочно требовались силы, идеи, помощь но! Как ему уже давно стало понятно, ждать помощи от Джеронимо ему не приходилось, а на проявление благосклонности к собственной персоне высших Сил он, если признаться честно, не рассчитывал никогда.

Йогиня постоянно была на шаг впереди всех его выдумок, и подавленный собственной беспомощностью Ангус, сдавшись на милость судьбы, неотступно сползал к границе отчаяния.      

Путь к родникам на самом деле оказался простым и недолгим. Едва только в густо заросшей черёмухой и ивняком ложбинке стали проступать прямоугольные очертания каких-то мшистых валунов, расенка кивнула головой в их сторону, развернула коня и, сопровождая ромеев насмешливым взглядом, тут же поехала обратно. Сидевший впереди неё ребёнок, резко выглянув из-за широкого узорного рукава Йогини, посмотрел на чужаков зло и с вызовом, будто сбежавший от охотников волчонок.

— Куда это они? — очнулся вдруг Джеронимо, не без удивления взирая на медленно удаляющийся объект собственных грёз. — Ангус, что происходит?

Торговец был хмур и непроницаем. В его глазах ясно читалась досада.

— А то вы не видите, что здесь происходит? — Полным яда голосом ответил он. — Наше золото уезжает к …какой-то медной стене, а мы остаёмся здесь, у никому не нужного родника лечить донимающие нас недуги….

Вскоре мерно раскачивающаяся на спине своего гнедого Йогиня исчезла за дальним холмом и внимательно следившего за ней Берцо будто подменили:

— Скажите, мой друг, вы уже проснулись?

Лонро недоумённо посмотрел на своего старшего товарища.

— Это я к тому, — продолжил тот, — что если мы с Вами не полные недоумки, то сейчас самое время нам спешится и проследить пути-дорожки этой сеньоры, пока она ещё недалеко уехала.

Берцо не мог не обратить внимания на то, что отсутствие в прямой видимости этой странной своенравной женщины, отражалось на поведении его молодого друга самым благоприятным образом. Едва только Джеронимо смог уяснить, что из всех допустимых возможностей снова увидеть Йогиню осталась только одна, а именно следить за ней, он тут же соскользнул с конского крупа и ринулся в лес. Ангус, задержавшийся у молодой рябины, привязывая лошадей, едва сумел догнать его. Успокоить же искрящийся азарт погони, разыгравшийся в молодом человеке, оказалось ещё сложнее. Приходится признать, что в отличие от меркантильных интересов самого Берцо, молодой Лонро в желании выследить расенку руководствовался только зовом изнывающего от желания сердца, однако хитрому проныре-торговцу было достаточно и этого. В течение долгого времени оставаясь без помощи погружённого в любовный морок Джеронимо, Берцо оставалось только напоминать молодому товарищу об осторожности, дабы не спугнуть эту диковинную птицу, окутанную такой манящей, позолоченной тайной.

Догнать и тихо преследовать Йогиню меж кустов и камней оказалось задачей несложной. Ехала она на удивление тихо, по сторонам не оглядывалась и вообще вела себя так, будто только и ждала того, чтобы хоть кто-то смог в полной мере насладиться этим странным, полным торжества зрелищем – выезда к медной стене самой Йогини-Матушки или Бабы Йоги, как издревле называли этих женщин потомки Асов[31].  

 

Клубок пятый

      

Радмила склонилась к мальчику и тихо прошептала ему в самое ухо:

— Ну что, Яр, ты готов?

Малыш согласно кивнул в ответ.

— Они слева от нас, — продолжила Йогиня, — но-но-но! — Она легонько придержала светлую, вертлявую головку, едва не успевшую повернуться в сторону прячущихся в лесу чужаков. — Что ты! Нельзя им показывать, что мы о них знаем. Ты лучше вовсе о них не думай. Делай всё, как я тебе скажу, а чтобы ненароком не накликать на нас беду, лучше представь себе, что в трёх шагах перед тобой …сидит серый, лопоухий заяц…

Яр даже улыбнулся. Уж больно потешным ему показался представляемый лесной житель.

— Видишь, — продолжала она, — сидит себе и понять не может, что это с ним происходит? Трава шевелится, камни двигаются, вот чудеса. Ему, глупому и невдомёк, что играется с ним луговой морок. Будет другой раз знать, как по маковой росе бегать…

Мальчик вдруг увидел огромное маковое поле, почувствовал его запах и…

На его светлом лице так и застыла лёгкая улыбка растерянности. Радмила закрыла глаза и глубоко вдохнула сырой воздух глухого леса.

Её конь остановился. Почувствовав, что седоки спускаются на землю, он тряхнул головой и, склонившись к душистой лесной траве, стал шумно насыщаться полной сил растительностью.

Ромеи притаились в зарослях папоротника, что единолично захватил кусок земли меж двух соприкасающихся вершинами валунов. Место для наблюдения было просто идеальное, и всё было видно как на ладони, если бы только не до смерти донимающие комары. Глядя из-под сводов разлапистого растения на спешившихся расен Ангус и Лонро насторожились. Йогиня взяла странно улыбающегося мальчика за руку и повела его к зелёной, каменной стене, высящейся перед ними.

— Что это с ним? — удивлённо прошептал Джеронимо.

— Что? — С нескрываемой иронией тихо ответил Берцо. — А, вы про это? Тоже, что и с Вами, мой друг. Не смотрите на меня так, я говорю правду. Весь день до этого самого мгновения Ваше лицо выражало тоже самое.

— Что оно выражало?

— В том-то и дело, что ничего оно не выражало, — нервно прошипел Ангус, отрывая взгляд от движущихся к дальним провалам пещер фигур Йогини и мальчика. — Уж и не знаю, — смягчившись, добавил он, — что заставило сейчас ослабиться действующее на вас очарование этой расенки. Но, ломать голову над этим нет никакого смысла. Вы, слава Небесам, очухались, а что послужило тому причиной, меня уже мало волнует. А пока вас снова не накрыло туманом любовной неги, давайте-ка лучше подумаем, что нам дальше делать?

Лонро пожал плечами.

— Тс-с-с, — тут же зашипел по-змеиному торговец, — не шевелитесь. Вы что с ума сошли? Не хватало ещё, чтобы нас обнаружили по пляшущему над нашими головами папоротнику. Видите? Они идут к пещерам.

— Плохо дело, — прошептал с тоской Джеронимо, — если они спустятся вниз, мы их уже не найдём. Наверняка эта женщина хорошо знает подземные галереи, раз ведёт ребёнка туда. Берцо, — вдруг опомнился Лонро, — слушайте, а зачем она его туда ведёт?

Торговец задумчиво потянул уголки губ вниз:

— Она говорила что-то…, что-то о том, что ей нужно принести жертву у медной стены. О! — Кивнул Берцо вперёд. — Видите? Остановились. Хорошо было бы услышать, что она ему сейчас говорит?

— Медной стены? — Удивился Лонро. — Ангус, вы уверены, что правильно перевели это?

— Но-но, — стал в позу Берцо, — я бы вас попросил. Правильно я всё перевёл. Я, когда мне это надо, и говорю и перевожу с росенского весьма подходяще. Уверяю вас, так она и сказала.

— Но ведь это хорошо.

— Почему?

— Раз она говорила о какой-то медной стене и ничего не говорила о пещерах, значит, спускаться в них они не станут. Если, конечно, эта стена не находится в какой-нибудь из них…

— В том-то и дело, — тяжело вздохнул Берцо, — смотрите!

В это время Йогиня оставила малыша стоять у зияющих чернотой провалов пещер, что будто ноздри огромного дракона венчали свод гладкой стены из странного зелёного камня. Сама же она, к счастью ромеев, отправилась в строну от них.

— Вот наш шанс, — насторожился торговец, — сегодня явно наш день, Лонро. Что-то я не припомню столько фарта за один раз. Будто кто-то из ангелов ведёт нас за этими расенами. Давайте же, пока этот малый стоит как истукан и ничего не видит вокруг, переберёмся туда, за камни, и наверх, под куст черёмухи. Мы будем прямо над ними, если не заметят. Ну же, или пан или пропал…

Они тихо попятились из зашевелившихся зарослей папоротника и безшумно исчезли в лесу. Да, их ангелы были с ними. Шаги были неслышными, быстрыми, движения лёгкими и проворными.

Вот и укрытие. Ромеи опустились на землю и поползли к возвышающейся над каменной стеной черёмухе, будто сытые полозы. Даже уходящее на покой солнце было им сейчас в подмогу. Тень под кустом была непроглядной. Берцо и Лонро скользнули в яму у его основания и осторожно выглянули из укрытия.

Мальчик стоял на своём прежнем месте, всё с той же растерянной улыбкой глядя куда-то перед собой. Вот из лесной чащи появилась и Йогиня. Ромеи переглянулись. Она несла большую охапку хвороста.

Бросив свою ношу к стене прямо под тем самым кустом, где они прятались, женщина снова отправилась в лес. Вскоре хвороста было уже столько, что перевались Лонро или Берцо через край, они вполне могли бы достать руками до верхних веток этой кучи.

Головы озадаченных ромеев просто трещали от толкавшихся в них мыслей. Каждый понимал, что расенка решила разжечь костёр совсем ни ради того, чтобы согреться. Видно этот зелёный каменный откос над которым они лежали и есть то место, которое она называла «медной стеной»? Тогда, если, опять же, верить словам Йогини, сейчас она собиралась принести этого мальчика в жертву своим Славянским Богам?

Осознание этого передёрнуло Берцо. Не то, чтобы он ничего подобного не видел, нет. Сожжение всякого рода негодяев, в том числе и язычников в Риме дело обычное, но! Тогда получается, что сжигая сеющих по словам епископов ересь и смуту огнепоклонников, они, с разрешения самого Папы, но в понимании самих язычников оказывают им почести? Ведь если расены так приносят жертвы, то все сожжённые на кострах инквизиции язычники и еретики прямиком попадают их Священный Вирий? Вот так хитрецы, — изумлялся своей догадке Ангус, — получается, что эти отсталые потомки Асов обвели вокруг пальца самого Папу? Э-э-э нет, ребята, со стариной Берцо такие дела у вас не пройдут. Жертвы, не жертвы, а свой кусок золота я у вас даже из глотки вырву.

В следующий же миг сутолочный бег мыслей ромея остановился. Йогиня, бросив к каменной стене очередную охапку хвороста, подошла к коню, сняла с седла дорожную суму и, перебросив её через плечо, смачно хлопнула своего скакуна по лоснящемуся крупу. Гнедой, вздрогнув от неожиданности, мотнул головой и послушно затрусил прочь, скрываясь где-то в зарослях от этих странных людских таинств.

Женщина направилась к стене. Ромеям не было видно, что она там делала, но вдруг камень под ними загудел, и с тихим скрежетом выпустил из своего массивного тела широкой ровный помост. Глаза у затаившихся в засаде наблюдателей открылись до допустимых природой пределов. Ещё бы! Каждый из них видел что-либо подобное впервые. Куда там весёлым базарным фокусам Дамаска или того же Рима до этого поистине сказочного размаха!

На плоской, полированной поверхности помоста, насколько позволял видеть край стены, были выдолблены два широких углубления. Йогиня достала из сумы пучки сушёных трав и уложила их в одно из них. Затем она подошла к мальчику, взяла его за руку и, подведя к помосту, аккуратно усадила его мягким местом во вторую выемку. Ребёнок повиновался, и выглядел, словно тряпичная кукла. Он послушно сдвинул и подогнул ножки, сложил под ними ручки и закрыл глаза.

Расенка сделала два шага назад, подняла руки к небесам и лежавшие на помосте сушёные травы и цветы вспыхнули золотистым, неведомо откуда взявшимся огнём. Она громко славила Бога Рода и просила у него помощи для того, чтобы он помог сохранить идущее к нему чадо, «аки малую ветвь, оставшуюся от большого древа его Пращуров»….

В этот момент вспыхнул сложенный у стены хворост. Жаркое пламя, заставляя ромеев зажмурится, с весёлым нарастающим треском взметнулось к темнеющим небесам. Берцо прикрылся ладонью и не без труда отыскал в пляшущих впереди сполохах силуэт женщины. Она стояла на прежнем месте и с улыбкой смотрела куда-то в сторону основания стены. То, что вызывало у неё такую реакцию, никак не могло уйти от внимания Ангуса. Он вытянул шею и глянул вниз.

Объятый пламенем каменный помост, на котором находился ребёнок, начал двигаться в стену. Наблюдать за этим дальше было небезопасно, и ошарашенный ромей вынужден был вернуться на место. Всё, что ему было нужно, он уже увидел. Судя по тому, как густо взметнулись вверх искры, на ровной, зелёной поверхности отвесной стены сейчас и следа не осталось от задвинувшегося помоста. Одно было совершенно ясно, раз из здешних камней так легко выдвигаются подобные массивные секреты, почти наверняка в них могло быть спрятано и что-то из того, за чем послал Ангуса и Лонро в эти далёкие земли Аурелио Пиччие.

Как показалось Берцо, он даже начал чувствовать под собой скрытые от глаз людских сияющие самоцветы и тяжёлые золотые самородки. Выдавая волнение, отвислое брюхо заядлого чревоугодника хищно дёрнулось, отчего его покрывшееся испариной тело вяло колыхнулось.

Встретившись взглядом с Джеронимо, торговец только весело подмигнул ему. Вопреки его ожиданию тень напряжения на лице его молодого товарища не пропала. Сжатый, словно канатный узел Лонро кивнул в направлении Йогини и Ангус вынужден был обернуться. Площадка, освещаемая пламенем догорающего хвороста, была пуста. Женщина исчезла…

Ромеи долго не решались выбраться из своего укрытия. Только тогда, когда потемневшее небо стало являть им первые бриллианты на своём вечернем наряде, не привыкший долго лежать на такой жёсткой поверхности Берцо, на правах старшего в этом предприятии выбрался из-под куста и, потянувшись опасливо окинул взглядом лежавшую перед ними поляну. Ничто не нарушало тишины засыпающего леса, слабо тлели угли костра, да какая-то птица тихо и жалобно пищала где-то вдалеке.

— Где она? — Взволнованно дохнул в затылок торговцу Лонро. — Её что, …нет? Где ребёнок…?

Прежде чем начать отвечать на все эти вопросы, глубокую задумчивость на широком лице Берцо сменила кислая мина недовольства:

— На кой вам чёрт этот ребёнок, Лонро? Если расенка ещё вполне сгодилась бы на то, чтобы ей потешиться, то замороченный какими-то чарами малый…. Вы, хоть можете себе представить, сколько ещё чудес хранят эти камни и пещеры? М-м-м, Джеронимо. Жаль, что сейчас нам самое время подумать о ночлеге. У меня прямо руки чешутся докопаться до всего этого. Хорошо бы глянуть, не осталось ли там какой-нибудь зацепки, чтобы вытянуть обратно помост…

— Вы не ответили, Ангус, как вы думаете, где она?

Взгляд торговца стал тяжёлым:

— Мне не нравится Ваша зависимость, Лонро.

— Нет-нет, — будто очнувшись, начал оправдываться молодой человек, — просто хотелось бы узнать, что она говорила?

— Очнитесь, Джеронимо, боже, сколько раз за сегодняшний день я повторял это? У нас под ногами то, что может открыть прямую дорогу просто к несметным богатствам, а вас интересует сказанное женщиной. Ничего такого особенного она не говорила. Воссылала хвалу своим Богам, да просила медную стену вместе с Пещь-Ра[32] забрать этого мальца, дабы он получил возможность продолжить свой род. Кланялась помосту и говорила: «задвинься в гору Лапата[33] – не будет чадо сирота».

Вам это надо, Лонро? Знаете что, а давайте-ка вернёмся к тому роднику, который нам так настоятельно советовали посетить. Ведь расенка, говоря о нём, упоминала какое-то золочёное дно. Сейчас стемнеет. Здесь оставаться небезопасно, мало ли что, или кто тут из этих стен появляется, а вот завтра, …завтра мы рассмотрим окрестности как следует…   

К камням, окаймляющим указанный Йогиней родник, ромеи добрались только к ночи. В тёмном провале огороженного валунами выйма[34] неторопливо сбегая к стоящим поодаль кедрам, слабо поблёскивала вода. Они распутали уздечки лошадей, перевели их к роднику и развели костёр. Скромно отужинали, запивая вяленое мясо, вкушаемое вприкуску с хлебом, сладковатой на вкус водой, набранной из подземного источника. Спать расположились тут же у костра по-походному. Усталость сумасшедшего дня попросту валила с ног и напитавшиеся впечатлениями ромеи провалились в глубокий сон.

Их разбудил скорый рассвет с его многоголосым птичьим хором и проголодавшимися за ночь комарами. Последние, пропадая где-то до этого времени, жалили столь остервенело, что порой казалось, прокусывали даже подошвы дорогих, мягких сапог, торчащих из-под войлочных пологов.

Солнце ярко золотило покатый свод неба, заставляя помятого после сна Берцо щуриться. Настал черёд и Джеронимо выглянуть из-под шерстяного покрывала. Его тёмно-каштановые, вьющиеся волосы, сбившись за ночь в бесформенную копну придавали его лицу рассеянное, жалкое выражение. Глядя на молодого Лонро сейчас, хотелось его пожалеть, выслушать, посочувствовать ему и обязательно обнадёжить, заверив, что в его дальнейшей жизни всё сложится как нельзя лучше.

— Чшёрт, — проскрипел вдруг треснувшим голосом он, — эти подлые кровопийцы не дали мне поспать.

— Хм, — криво улыбнулся в ответ на это Берцо, и спрятал вывалившийся из-за пазухи золотой амулет в виде шестиконечной звезды, — скажите, пожалуйста, какие нежности. Я давно говорил, вам просто необходимо лучше питаться, Джеронимо. Вот посмотрите на меня, — Ангус смачно хлопнул по провисшему к земле брюху, — сколько бы эти сволочи из меня не высосали, во мне всё равно остаётся достаточно. Однако, — вскинул он брови, — комары уже сыты, а мы с вами рискуем и второй день подряд проторчать на голодном пайке в этом проклятом лесу. Давайте-ка подниматься. Сполоснём свои распухшие от комариных укусов рожи и съездим к интересующему нас месту. Что-то мне подсказывает, что сегодняшний день принесёт нам много приятных неожиданностей…

Покидать налёжанные тёплые места не хотелось — утро всё ещё бодрило прохладой, поэтому, несмотря на то, что хоть Берцо и выступал инициатором скорейшего подъёма, Лонро решил выбраться со своего спального места первым. Вчерашнее любовное наваждение заметно ослабило свою хватку, хотя растревоженное сердце по-прежнему ныло, едва только воспоминания касались Её. Но! Всё это было уже терпимо. Наскоро умывшись у холодного выйма, Джеронимо почувствовал, как к нему стали возвращаться прежние силы.

Берцо, фыркая и рыча, умылся в выдолбленной в камне ванной, хранящей обжигающе холодные воды целебного источника. Странно, но вопреки обыкновению этого ему показалось недостаточно и тогда, чувствующий просто небывалый прилив сил торговец повторно склонил над выймом свою лысеющею голову и щедро зачерпнув в ладони животворящую жидкость, швырнул её себе на затылок.

Хрустальные, ледяные капли, коснувшись его редких, лоснящихся от жира волос, впитав в себя соль его немытого тела, падали в переполненный чистотой исток ручья и растворялись. Ангуса просто распирало от проснувшейся в нём силы. Он снова нагнулся к воде и резко дёрнулся, силясь поймать амулет, что предательски выскользнув из-за мокрого ворота, увернулся от его коротких пальцев и нырнул в тёмное зеркало воды, променяв потную шею торговца на чистые воды родника.   

Зная странную особенность золота прятаться от людских глаз Берцо, пока ещё не упустил из виду место, куда упал амулет, потянулся за ним, но, не рассчитав расстояния, неловко кувыркнулся в каменную купель, вызвав огромную волну, шумно выплеснувшуюся за противоположный борт каменной ванны.

Подоспевший на помощь Джеронимо, видя как мокрый и злой Ангус, будто сам Посейдон поднялся из играющей буравчиками и пузырями воды, только развёл руками:

— Что случилось, мой друг? — Участливо спросил он улыбаясь. — Признаться, я и не рассчитывал, что моя острóта с намёком освежиться получит у вас такой живой отклик. Вы решили вымыться целиком? Как вода?

Берцо недовольно замотал головой и шумно утёрся свободной рукой:

— Чшёрт, — выругался он, — вам смешно. Дело в том, что я уронил в воду свой амулет. Мне его сделал знаменитый мастер-ювелир Али Маббдах из Сирии, …сделал специально, на успех в делах. С ним я ещё ни разу не прогорел даже в самых скользких предприятиях. Сами понимаете, я не мог просто махнуть рукой на это. Вот, — он достал из воды покрытый илом и донными водорослями тяжёлый жёлто-зелёный булыжник, — это пока всё, что я успел достать. Смею вас уверить на дне такого добра более чем предостаточно. Можете смеяться и дальше, однако пока я не найду свою безделушку я переверну вверх дном эту каменную могилу, или, что наверное случится быстрее, замёрзну насмерть. Помогли бы мне лучше…

Глядя на то, как озадаченный Джеронимо не без раздражения принялся снимать с себя одежду, Ангус окинул взглядом окрестности, думая, куда бы это поудачнее зашвырнуть попавший к нему в руки камень. Эта бестия была настолько скользкой от серой донной глины, что грозила нырнуть обратно в воду, и что вполне могло случиться, угодить несчастному ромею по ноге. Решив на этом остановить преследующие его сегодня неприятности, Берцо огладил булыжник и, ополоснув его родниковой водой, собрался было как следует замахнуться, но тут же неловко качнулся назад и сел в забурлившую под ним воду. Короткая картинка, только что мелькнувшая в его глазах, никак не могла быть реальностью.

Лонро, глядя на него, не решаясь подойти ближе, наблюдал за происходящим, широко раскрыв рот. Берцо сидел в каменной ванне так, будто его окружала не ледяная вода, а пропитанный солями и притираниями «розовый чай» римской бани. Со стороны казалось, что торговец по какой-то причине просто боится посмотреть на свою погружённую в воду руку.

Поднятые со дна меловые разводы серой глины скрывали от Лонро то, во что его старший товарищ просто не мог поверить. Берцо резко выдохнул, сдувая с кончика носа набежавшую каплю и, медленно поднял из воды гладкий, очищенный от грязи булыжник. В его задрожавших руках был золотой самородок весом никак не меньше чем в полторы сотни русских унций[35]

 

Клубок шестой

 

Лонро шёл к ромавым холмам, что выгибали свои покатые, покрытые сочной зеленью виноградников спины вдали от вечного города. Окунувшись в спасительную тень тутовых деревьев, окаймляющих идущую на восток дорогу, Джеронимо глубоко вздохнул и будто бы разом стряхнул с себя доедавшую его в течение долгого времени душную суету раскалённых каменных стен.

Прохожие встречались редко. В это засушливое лето испепеляющий полуденный зной до самого заката отбивал у людей всякое желание покидать без особой надобности  затенённые навесы дворов. Жизнь на дорогах и в окрестных селениях проявлялась только от начала вечерних сумерек до темноты и от первых лучей зари до того часа, когда даже вездесущие базарные мухи не рисковали перелетать от одной палатки к другой.

Рассуждая о неблагосклонности Небес к запросам и чаяниям римского люда, Лонро услышал в придорожных кустах слабое журчание воды и неторопливо спустился к бьющему у подножия холма роднику. Поросшая серым мхом массивная каменная арка, возвышающаяся над этим природным чудом, наверняка ещё хранила в своей бездонной памяти далёкие времена безумства Везувия. В самом центре её свода красовалась позеленевшая от времени голова барана, из разинутой пасти которого в выложенный тесаным камнем бассейн лилась струя холодной, такой желанной в этот час воды.

Лонро снял потерявшие цвет дорогие сандалии и, толкаемый желанием хотя бы частично вернуть им былой лоск, безуспешно попытался стряхнуть с них налёт мелкой дорожной пыли. В конце концов, смирившись с тем, что его обувь испорчена, Джеронимо сунул разрисованные пылевыми оспинами ступни обратно и, застегнув ремешки, преисполненный блаженства шагнул в исток прохладного ручья прямо в обуви.

Омыв измученные дорогой ноги, он не удержался и протянул руки к мраморной бараньей голове. Вода, встретившись с горячим телом, будто играясь, неожиданно брызнула в стороны, заставив усталого путника вскрикнуть и зажмуриться. В испуге он задержал дыхание и вдруг неожиданно для самого себя громко рассмеялся.

Набирая полные ладони чистой, полной земной силы влаги, он стал бросать её себе в лицо, омывать ею шею и волосы, после чего, поднырнув под этот благодатный поток, подставил под него голову и стал жадно пить несущийся на него сверху дар земли и Небес.

Вдоволь натешившись изгоняющей усталость прохладой, Лонро выбрался обратно на плоские камни, устилающие подступы к ручью. Он оглядывался по сторонам, будто нашкодивший в парадном зале ребёнок и продолжал улыбаться то ли простой и божественной радости омовения, то ли  нелепым воспоминаниям о недавней попытке вернуть достойный вид собственной обуви.

Что теперь из себя представляли его покрытые аппретурой[36] сандалии едва ли не равные в цене конской сбруе? Или его напитавшееся холодной водой дорогое платье из тончайшего дравидского[37] шёлка? Оно, безобразно прилипнув к продрогшему телу, просвечивалось и свисало, заставляя молодого человека краснеть и стыдиться проявившейся сквозь мокрый шёлк собственной наготы.

Лонро вздрогнул. Он вдруг ясно почувствовал на себе чей-то взгляд. Старательно осмотрев окружающие кусты, Джеронимо не заметил ничего подозрительного. Лёгкий мотылёк тревоги взмахнул своими мягкими крылышками где-то под самым сердцем и молодой человек знатного италского рода выпрямился во весь свой рост, считая неприличным встречать опасность в позе проворовавшегося, загнанного в угол рыночной толпой торговца.

Мир вокруг него по-прежнему хранил умиротворение, и только одинокий пожухлый лист, нарушая эту идиллию, вывалился из густой кроны тутового дерева и устало спорхнул к нему под ноги. Лонро поднял голову. Чуть в стороне от него, взгромоздившись на гибкий стебель дикорастущего, колючего куста сидел огромный ворон. Иссиня-чёрное одеяние снискавшей печальную славу птицы, прикрываемое богатой листвой, сливалось с переплетениями теней. Её присутствие выдавал лишь леденящий душу, внимательный взгляд, бросаемый поверх горбатого, мясистого клюва, придающего этому стражу преисподней вид предвестника неких трагичных событий. Да, пожалуй, это можно было прочесть именно как недобрый знак…

Лонро невольно тряхнул головой и, прогоняя прочь просыпающиеся предчувствия, вдруг вскрикнул: «Кш-ш-ш!!!» Дождавшись, когда тень чёрной птицы исчезнет из виду, расстроенный Джеронимо, сделал несколько шагов к дороге и, почему-то остановился.

Бросив взгляд в сторону оставшегося позади источника, он заметил, что в чистейшей воде ручья, весело убегающей к дальней расщелине по скользким спинам жёлто-оранжевых камней, произошла странная метаморфоза. Казалось, что она отливала бурым, кровавым цветом. Не стой Джеронимо несколько мгновений назад рядом с кольцом бассейна, он с твёрдой уверенностью мог бы утверждать, что там, скрытое от людских глаз лежит чьё-то окровавленное тело. Вздор! Ничего подобного там и быть не могло. Лонро подтянул полы холодной от влаги одежды и спешно зашагал прочь от этого странного места.  

Подъём на второй холм был затяжным. Деревья встречались реже, но прожариваемые полуденным зноем небеса щадили одинокого путника, посылая ему с полей лёгкий ветерок.

К тому времени, когда из-за покатой макушки холма стали появляться очертания дома известного всему Риму баловня судьбы Артура Холла, одежда Джеронимо уже высохла. Сейчас, когда солнце снова добралось до него, Лонро пришлось пожалеть о том, что он так быстро покинул живительную тень оставшегося у подножия холма родника.

Вскоре дорога пошла резко вниз, отчего приноровившийся к долгому подъёму путник чуть ли не бегом припустил к нескромно выступающей из густой растительности мраморной колоннаде. Массивные белые столбы колонн, окаймляющих подъезд к дому Холла, совершенно не считаясь с приземлённым умением местных светил архитектурного искусства, не несли никакой практической пользы. Да это и понятно, ведь по слухам хозяин жилища с самого начала ставил перед строившими всё это великолепие заезжими зодчими, имеющими просто императорский размах творческой мысли, задачи, значительно удалённые от рамок понимания зажравшихся местных «каменщиков». Никому из них даже в голову не могло придти, что колонны могут служить не для поддержания некого свода, а вопреки принятой практичности самым наглым образом просто упираться в безкрайнее, голубое небо. А ведь строители времён Романа[38] оставили своим римским потомкам множество подобных примеров воистину великого градостроительства.

Прошло много веков, а древние постройки с непонятными Этрусскими письменами и сейчас поражают человеческое воображение, несмотря на то, что нападавшие на италов и латинян враги отчего-то всегда старались разрушить до самого основания эти древние свидетельства совершенства человеческого разума. Остаётся только гадать, как же велик и прекрасен был Рим во времена самого Романа. Восстановить былое не удавалось никому, а строить добротно новое могли совсем немногие.

Как видно этот Артур Холл был большой оригинал и считал себя умнее других римлян, поскольку оценив достоинства старой архитектурной школы, нашёл возможность нанять для себя тех людей, которые ещё хранили в своих головах науку строительства вечных городов.

Все знали, что он не стеснял себя в средствах. Чего только стоила вымощенная камнем мостовая, что вытягивалась к парадному подъезду поистине императорского особняка Холла? Её идеальное рябое полотно вполне можно было принять за широкий отрез высланной до самого порога ткани. Сам въезд на колесничную площадку дома, не уступающий в ширине и размаху дворцам центра Рима, венчала тонкая, высокая арка. Ах, как же это было хитро! И колоннада, и она будто говорили: «А что мне, Артуру Холлу, стены и потолки, когда мой дом вся земля и всё небо».

Лонро не в силах двигаться дальше, остановился прямо под аркой и, высоко задрав вверх острый подбородок, принялся рассматривать украшавшие её непонятные надписи и лепнину. Вскоре к нему подошёл кто-то из прислуги. Бронзовое лицо этого пожилого, невысокого и очень худого человека отливало болезненной серостью. Он деловито огладил редкие кучерявые локоны смокшихся от пота волос и хрипло спросил:

— Что вам угодно?

Лонро оторвался от созерцания арки и повторно смерил взглядом наглого «садовника». Пусть Джеронимо был и не в выходном платье, однако и в оборванцы его никто сейчас не рискнул бы отрядить - одежда гостя вполне соответствовала его статусу. Похоже было на то, что у зажиревшего Артура Холла слуги были сильно избалованы и уже давно забыли что такое хлыст хозяина.

— Я, — добавляя пинту властной меди в хорошо поставленный голос, произнёс молодой человек, — Джеронимо Лонро ‒ сын Луиджи Лонро из Ливорно. Скажи хозяину, что я здесь. С ним было договорено о встрече. И поторопись, мне и так пришлось изрядно натерпеться сегодня под изнуряющим полуденным солнцем.

Вопреки ожиданиям Лонро «садовник» лишь скорчил кислую гримасу и, судя по всему, не торопясь выполнять его поручение, вяло ответил:

— Мне ещё нужно окопать Азалию[39]. Засуха превратила землю в камень, а я очень люблю эти цветы. Они…

«Садовник» говорил что-то ещё, а изумлённый догадкой Джеронимо слушал его, широко открыв рот. «О, Боги, — выстрелило у него в голове, да ведь это и есть сам Арти Хоу»!

Хозяин особняка, источая умиротворение, рассказывал гостю что-то о своём саде и о том, как же всё-таки сложно ухаживать за ним в такое засушливое лето, а в голове Лонро что-то загудело. В который раз ему приходилось чувствовать себя виновным, не совершая ничего дурного. Эту истощающую нервы тактику общения ему привил ещё новоприставившийся Небесам Ангус Берцо. И вдруг мир в глазах молодого человека снова перевернулся с ног на голову. Он, покачнувшись, побледнел, и словно спиленное дерево рухнул лицом вниз, прямо в ноги перепугавшемуся хозяину...

Очнулся Джеронимо в какой-то крытой тенистой базилике[40], коих, к слову сказать, вокруг особняка Артура Холла было четыре, каждая в честь одного из особо почитаемых хозяином Богов. Как узнал Лонро позже, из центра дома ко всем этим сооружениям храмового назначения выводила отдельная анфилада[41]. И одна базилика вещь роскошная, что уж говорить про четыре? Помнится, отец страшно гордился собой, когда нашёл в себе силы построить подобный древний храм возле их загородного дома. Однако и тут Холл обошёл большинство из местных вельмож. Все его базилики были крытыми, а для прямого общения хозяина с Богами имели в центре потолка большое круглое отверстие.

Джеронимо, оглушённый солнечным ударом у арки колесничного двора, окончательно пришёл в себя только к закату. Сердобольный Холл отрядил к уходу за лишившимся чувств гостем сразу трёх девушек из прислуги и одного …вавилонянина. Что тут поделаешь, уж так тот сам себя называл. Благовонные притирания и прохладные компрессы очень скоро возымели своё действие, и как уже говорилось ранее к закату, порядком напитавшийся от слуг рассказами о «дворце хозяина» молодой Лонро был бодр и весел.

Навестив молодого гостя в базилике Венеры тот, кого раньше звали Арти Хоу, участливо поприветствовал его и внимательно, хоть и не без присущей ему некой отстранённости во взгляде выслушал звучащие в свой адрес речи, полные благородной лести. Приняв похвалу как должное, хозяин особняка приказал подать молодого виноградного вина и завёл со своим гостем пространные беседы о жарком лете, о виноградниках, в общем, обо всём том, что было безынтересно им обоим, но о чём было принято говорить.

В этих долгих и пустых беседах Артур Холл продолжал держаться на расстоянии, не давая молодому Лонро никакой возможности обнажить так донимавшие его вопросы. Конечно, Хоу прекрасно понимал, что потомок известного италского рода, строго соблюдая странную прихоть самого Арти о том, что частные визиты к нему должны совершаться непременно пешком, явился сюда не ради нескольких глотков молодого вина.

Всегда предпочитающий одиночество любой компании Арти планировал расстаться с визитёром, добившимся своей запредельной настырностью его аудиенции, значительно раньше. Зная общеизвестную скандальность и замкнутость хозяина дома можно говорить с полной уверенностью, что только случившийся с Лонро солнечный удар смог оттянуть до заката этот визит.

Время шло. Где-то в отдалении, в тени тихо опустившейся ночи звучно сверлили тёплые небеса крохотные виолы[42] цикад. Нарушая непроизвольно возникшее молчание, Холл с облегчением вздохнул. К его радости весь запас пустых разговоров на сегодня иссяк, и теперь он не без удовольствия ждал того момента, когда можно будет омыться и отправиться ко сну. Его дряблое, измученное болезнями тело требовало отдыха.

Внешне не проявляющий досады по поводу ночлега незапланированного гостя, Холл настоял на том, чтобы тот остался до утра. Заверив Джеронимо в том, что прислуга обустроит ему достойное ложе здесь же, в прохладной базилике Венеры, хозяин двинулся было спать, но! В этот момент, рассыпающийся в словах благодарности Лонро, неосторожно заверил его в том, что предоставленные ему условия даже более чем пригодны для скромного молодого человека, привыкшего в землях рассов к настоящей походной обстановке.

Холл, задержавшись у ступеней базилики, заметно оживился. Несколько уточняющих вопросов и мягкого, болезненного человека словно подменили. Его глаза, всегда подёрнутые кисеёй пренебрежения к чужим суждениям и разговорам, вдруг стали ясными, вспыхнули живым интересом и ударили в гостя с таким вниманием, что тот стал чувствовать себя неуютно на мягких покрывалах хозяйского ложа. Когда же, наконец, выяснилось, кто рассказал молодому Лонро историю Арти Хоу, этот общеизвестный скандалист и самодур моментально впал в состояние, расцениваемое Джеронимо как близкое к безумству.

— Ха-га! — вскричал вдруг Хоу и словно вихрь пронёсся вдоль рядов колоннады. — Масимо Агнелли! Как же, — зло обернулся он к своему гостю и, не меняя позы, вполоборота добавил, — стало быть, и вы, Лонро, попали в его золотую клетку?

— Клетку? — переспросил ошарашенный Джеронимо. — Какую клетку?

— О! — Неловко вскинул к небесам свои худые руки, бесновавшийся Арти. — Несчастный. Вы, конечно же, считаете этого хитреца своим благодетелем, тем, кто открыл перед вами ларцы с расенским золотом? Нет, — ответил тут же вместо Джеронимо сын английских земель, завидно хорошо обосновавшийся на ромовых холмах, — немного не так, мой друг. Вы, наверное, думаете, что Масимо нашёл у рипейских гор столько богатств, что уже вполне может позволить себе сорить сведениями о них направо и налево, ведь так?

Лонро неуверенно пожал плечами.

— Вздор! — Нервно рявкнул Хоу. — Это правда только наполовину, а правда наполовину – это ложь. Да, хитрец и проныра Агнелли на самом деле нащупал золотую жилу. Те подачки, которые он ловко скармливает глупцам вроде Вас и меня, способны обеспечить безбедное существование сразу нескольким поколениям одного такого «везунчика», вынужденного оставить взамен за благосостояние своего рода в древних расенских лесах своё сердце.

Что? Вы округлили глаза? Вот как? Вы наивно полагали, что Ваша тайна, связанная с Йогиней, не известна никому? Мальчишка. Сколько Вам лет?

— Тридцать один…

— Мальчишка, — повторил Холл. — Уж и не знаю, кому из Богов точно известно, скольких конкурентов убрал таким жестоким и хитроумным способом со своего пути Масимо Агнелли? Скажите, вы тоже подались на приманку шитых золотом сапожек, или в этот раз он придумал что-то другое?

Лонро вздохнул и понуро опустил голову:

— Сапожки…

— М-ха-ха-ха! — Не сдержал злого смеха Холл. — Ну и ловкач. Надеюсь, он отмерил вам достаточно откупного? Ваш папаша, как мне кажется, был несказанно рад такой удаче. Вы были один?

— С компаньоном…

— И ему хватило?

— Он погиб.

Хоу заинтересованно вскинул брови.

— М-м-м, — неоднозначно протянул он, — как удобно.

Лонро в отчаянии вскочил:

— Как Вы можете? — Вознегодовал он. — Смерть Ангуса Берцо на его собственной совести. Редкий может остаться целым, выхваляясь тугим кошельком в присутствии полуголодного люда…

Джеронимо поёжился, вспоминая драку, произошедшую в какой-то портовой корчме. Тогда только по счастливой случайности сам Лонро не отправился следом за беднягой Ангусом к праотцам.

— Простите, Артур, — остывая, выдохнул он, — я просто хотел сказать, что моей вины в его гибели нет.

— Может и так, — ничуть не смутившись бурной реакции молодого человека, продолжил Хоу, — однако после всего этого безраздельным хозяином золота остались лишь Вы?

Вам не кажется странным, Джеронимо, что и Вы, и некогда я, следуя сюда с таким бесценным грузом, доставили его в целости и сохранности, ничуть не пострадав при этом? Порядочность расенских штоурмвоев тут даже не обсуждается. Для них злато – суть простой металл, годящийся только для того, чтобы потянуть им боевые шлемы[43] или придавить как гнётом домашние соления. К слову сказать, в роли бытового гнёта золотые самородки они используют чаще. Со шлемами подобное проделывают только избранные князьями, воеводы да их рубаки-характерники[44]. Вы что, никогда не думали о том, что и Ваше и моё золото несёт на себе проклятие? М…?

Где-то в темноте рядом с базиликой стали слышны шаги сразу нескольких пар ног. Судя по тому, как решительно шагнул к зияющей черни Холл, это были слуги, которых он послал за постелью для своего гостя:

— Подите прочь! — Властно прогремел Арти. — Когда нужно будет постелить, я зажгу светочи у ступеней…

Он тут же вынырнул из мрака и, подвинув ближе к Джеронимо высокую масляную лампаду, уселся рядом с ним:

— Так что же, — продолжал допытываться он, — вы уже поняли, что это проклятие?

Лонро набрал было воздуха, но, не найдя что ответить, безвольно выдохнул:

— Не знаю. …Чьё проклятие, зачем?

Холл снова рассмеялся. Он доверительно положил на плечо своему молодому гостю горячую ладонь и, заговорщицки оглянувшись, прошептал:

— Это проклятие, будьте уверены. Проклятие нашего с Вами кумира и его всесильных покровителей. Да, да, не удивляйтесь. С некоторых пор, а именно с тех самых, когда ловкач Масимо Агнелли, разведав про некоторые хитрости расен, решил провести в жизнь остроумный план по своему безкровному избавлению от конкурентов, нам с Вами, согласно пунктов этого коварного плана, отведена роль …виноградной жмыхи. Заметьте, я практически ничего не знаю о Вас но, несмотря на это, безошибочно поведаю сейчас о том, что Вас сюда привело.

 

Клубок седьмой

Холл, давая лёгкую передышку плясавшим в его голове мыслям, откинулся назад и, опёршись спиной на дощатые перила кленового ложа, продолжил:

— Далеко не каждый рискнёт наведаться ко мне за два холма, да ещё пешком. Последний раз здесь появлялись судебные служаки, да и то на колесницах, дабы вручить мне решение суда об отчуждении надела земли южнее западного склона. Но это было достаточно давно.

Признаться, меня сильно удивило сообщение о том, что молодой Лонро, да ещё так убедительно стал просить меня о встрече. Я никак не мог понять, чего Вам надо? Римская знать уже прослышала о том, что я собираюсь продать свой дом, однако зная мой непростой характер, никто из них ещё ни разу не рискнул наведаться ко мне и устроить торг. Знаете, вначале я и подумал о том, что именно желание обговорить условия продажи…, — Хоу с тяжёлым вздохом обвёл окружающую его чернь рукой, — всего этого …великолепия, послужили причиной Вашего визита.

Я слышал о том, что вам с отцом вдруг привалило достатка, но стараясь не вникать в пригородные сплетни, я не особенно-то утруждал себя рассуждениями о разного рода слухах и пересудах. Предполагая, что Вы посланы своим отцом Луиджи, который набрав должный вес, решил приобрести для своего единственного сына достойное жильё, я не сильно нагружал свою голову предположениями, зная, уж простите за откровенность, что не продам свой дом Лонро ни за что на свете. Но! Спишем это на мои многочисленные странности и не станем заострять на этом внимания.

Так вот, услышав от Вас о расенах, я вдруг без всякого труда сложил в неброскую мозаику все недавние события Вашей жизни. Зная, какие штуки проделывает с земляками Агнелли, я с полной уверенностью могу сказать, что Вы так же как в своё время и я на Руси, имели несчастье повстречаться с Йогиней. Вернее не с самой, а с одной из жриц её храмов. Не округляйте глаза, Лонро. Как не удивительно это будет Вам слышать, Йогинь у расен много. У всех этих женщин разные имена и такие же разные задачи…, но об этом чуть позже. Не будьте столь напряжены, мой молодой друг. Знаете, хоть я пока и не слышал от Вас ни одного из тех вопросов, с которыми Вы ко мне пришли, но, поверьте, отвечу на все …и даже больше того.

Никогда не думал, что скажу это потомку одного из влиятельнейших римских иллюминатов, но так уж случилось, Лонро, что мы с Вами братья по несчастью. И я в своё время отдал одной из Йогинь своё сердце. Причём не за злато, которым она щедро одарила меня и в первый раз, и во второй, а так, …просто так.

Да, да. У меня в отличие от Вас был и второй раз. Скажу больше, пройдёт совсем немного времени, и Вы, не в силах терпеть донимающие вас муки, также снова отправитесь на Русь. …Уж не знаю, какие цели и задачи вытолкнули Вас и те далёкие земли, меня же в молодости интересовало простое любопытство.

Ведь я был не беден, отнюдь. Я сбежал на Русь не из этих мест, а из Англии, и бежал, смею заметить, имея с собой достаточно средств. Мною тогда владело только одно желание: желание держаться подальше от донимающих меня родственников. Я и сейчас живу здесь, толкаемый только теми же побуждениями. Как это ни странно, мой отец, так же как и Ваш, являлся потомком древнейшего рода вавилонской знати, именуемой ныне «золотой когортой иллюминатов».  Он, кстати, позже перебрался за мной сюда, где были мои богатства. Но я, в пику с представлениями об этом моих родственников, не гонялся в Руси за золотом и не искал там славы. Знаете, а ведь тем комичнее и запутаннее для меня являлся факт того, что некие неведомые Силы, посредством этого прохиндея Масимо Агнелли подключили меня к тому, что в корне перевернуло мою жизнь.

Наверное, стоит упомянуть о том, что я попал к расенам, когда мне уже было около тридцати пяти. Являясь единственным прямым наследником своего отца, я, как оказалось, был напрочь лишён выбора в вопросе самоопределения. Кто знает, возможно, виной тому густая примесь материнской крови, проистекающей корнями из земель вольнолюбивых Антов[45]. Так или иначе, а когда подходило время принимать всякого рода посвящения в тайны вавилонских мудрецов я, как только мог, откладывал всё это на потом, говоря отцу, что я пока не готов. Вначале с помощь матери, видевшей это моё нежелание, а уж потом с помощью доставшейся мне от неё в наследство природной хитрости и изворотливости, мне долгое время удавалось держаться в стороне от всего этого.

С самого раннего детства отец, будто о великом благе рассказывал мне о сути многих тайных обрядов и о могуществе тех, кто свято следует тайным правилам и законам, установленным теми, кто заливал фундамент этого могущества много веков тому назад. Скажите, Лонро, Вам ещё не довелось достичь подмостков кресла магистра?

Джеронимо вынырнул из омута тяжких раздумий и как-то неуверенно покачал головой. Было видно, что в отличие от молодого Хоу, он рос мальчиком послушным и в течение своей жизни в полной мере разделял и тайные, и явные устои миропонимания своего папы.

Заметив это, Артур Холл ничуть не смутился:

— О! — Хитро воскликнул он. — Да вы, я смотрю, на полном ходу. Впрочем, — добавил он весело, — тем хуже для Вас. Потому, что в самом ближайшем будущем, Ваш папаша будет сильно расстроен, отмечая происходящие с Вами перемены. Присутствуй здесь сам Луиджи, мне пришлось бы потратить целую вечность на то, чтобы попытаться разуверить его в глупости и безысходности его тупого вавилонского мировоззрения, а так, без особого вреда для нас обоих я могу Вас уверить в том, что не имеющий никаких посвящений и приобщений я, и вышколенный иллюминатской наукой Вы, и хапуга Агнелли не представляем для Йогинь и их покровителей никакого интереса.

Я не знаю как Масимо узнал о том, что меры весов расен всегда склоняются к чаше интереса, а не выгоды. Он понял для себя одно главное правило: дабы скрыть от наших глаз нечто, славяне с лёгкостью отдают и золото, и драгоценные самоцветы.   

Помнится, когда после долгого отсутствия я появился перед отцом с целой горой золотых самородков, старик едва не умер от радости, хотя мне, в отличие от него, всё это уже тогда было не нужно. Это теперь я понимаю, что Йогиня отдала мне на откуп все эти богатства только для того, чтобы я не шёл за ней дальше, к странной пирамидальной горе. Мол, ты меня потерял, так вот тебе на память то, что у вас в большой чести.

На лицо Хоу опустилась тень:

— Мне не нужно было её золото, — продолжал он, — и тогда, и сейчас мне нужна только она. Но! Даже при всём моём желании я не смог бы за ней пойти. Поверьте мне, если им будет нужно, эти жрицы способны исчезать прямо у вас на глазах, когда угодно и где угодно…. Но, я не о том сейчас.

Отец не стал меня останавливать, когда я снова собрался в путь. Я врал ему о том, что опять еду за золотом. Я врал, а он верил. Так уж выходит, что золото имеет странную особенность прятать от людей правду, вернее заставляет их стараться не замечать правду.

Вернулся я только через два года, когда отца уже не было в живых. Вернулся и убрался в сторону от Рима, подальше от назойливых родственников, присматривающих до того за умирающим отцом, а ещё подальше от его друзей-иллюминатов. Глупец, я думал, что можно избавиться и от тех, и от других. Они не оставляют меня не на миг. Но! Об этом позже.

Так вот, всё это время я пытался найти женщину, что украла моё сердце. Великое чудо! Поистине, кто ищет – тот всегда найдёт. Я нашёл её. И хоть время не пощадило ни мою шевелюру, ни моё лицо и тело, она меня узнала. Как и где это случилось, я не стану Вам рассказывать, а поведаю только то, что может оказаться важным.

…Я плохо знаю русский язык, но, как видно, в экстренных случаях им это и не нужно. Мы проговорили с ней всю ночь. Не знаю, поверите Вы мне или нет, а только за ту ночь и за другую такую же я с лёгкостью отдал бы без остатка всю свою жизнь.

Утром она захотела, чтобы я уснул, …именно так. Я не хотел спать, это целиком её рук дело. Так вот, я уснул, а когда проснулся, Йогини уже не было. Вместо неё снова осталась только куча ненавистных мне теперь самородков и слитков.

С тех пор утекло много воды. Вы можете в это не поверить, но я, пользуясь связями отца и, ссылаясь на желание получше узнать что-либо о расенах с целью их разорения, смог прочесть несметное множество древних как мир текстов. Вы себе и представить не можете сколько Мудрости веков различных народов хранится теперь в библиотеках нового Бога.

Некогда близ Кастели был найден огромный подземный город. Магистр Гандольфо Левий скупил себе эти земли, и теперь туда, в древние галереи свозят всё, что только находят из написанного во всём мире. Уверяю Вас, хоть официально сын Гандольфо и обустраивает там сейчас поверх бездонных библиотек храмы нового Бога-Страдальца, под землёй находится то, что в корне может переменить любого человека, разумеется, кроме тех, кто, как Ваш отец или Вы, уже продали свою безсмертную Душу.

Что это Вы насупились, как воробей, нагадивший в винный кубок? Не радуйтесь раньше времени. Как я уже говорил, никуда Вам от этого не деться. Вы вернётесь к расенам, и если только Вы встретите свою Йогиню! …Придёт то самое горестное время, когда Вас, как и меня когда-то, мой друг, от осознания присутствия в границах собственного тела чужеродной самому себе крови, одолеют страшные недуги, и вы станете молить Богов о своей скорой кончине. …Вижу, — заметил Холл, — Вы не совсем понимаете. Не суть важно…

Дело, собственно, в том, что всё вокруг этого обстоит совсем непросто. Расенские Боги Вам помогать не станут, а от наших и Вы, и я отказались уже давно. Ну? И что же нам остаётся? Увы, мой друг, только страдание, поскольку сила страха и поклонения истинному богу иллюминатов кроется только в нём самом, именно в страхе. Что тут поделаешь, и Саваоф и Иегова, и вновь объявленный бог верхушки тех, кого Славяне называют твари, неохотно отпускают на волю рабов своих.

Хоу улыбнулся:

— Ах, как хорошо, — сказал он вдруг. — Я уже давно заметил, как хорошо говорить правду. Мне сейчас очень легко. Будто некий иудей-зубодёр избавил меня от давно сгнившего и отравляющего моё существование зуба.

Джеронимо поднялся. Пребывая в глубокой задумчивости, он прошёл не более трёх шагов и вдруг обернулся:

— То есть, — невнятно промычал он, — мы с Вами даже не жертвы происков Масимо Агнелли! Получается, что скорее мы жертвы проклятия славянских Бого…

— Что вы несёте, Лонро? — Со снисхождением и покровительством оборвал его полубред Артур Холл. — Да будет Вам известно, что и сами славяне, и, тем более, их Боги не знали бы что такое проклятие вообще, не объявись в пределах их земель те, кто ныне именует себя иллюминаты и их посланцы.

Более того, тем, кто в их, расенском понимании чист своей кровью, никакое, даже самое сильное проклятие не способно причинить никакого вреда. Это мы с Вами и подобные нам, в чьих жилах намешана кровь так называемых тварей, входят в интересы этого раздутого до вселенских масштабов иллюзорного чудовища, называемого Проклятия.

И никакие мы не жертвы. Расены вообще не приемлют кровавых жертвоприношений и никогда их не имели. Да будет Вам известно, что их послания Богам называются требы и за исключительно редким исключением включают в себя только растительность и собственные поделки по дереву. Что им все эти тяготы и страдания по злату?

Джеронимо, мы с Вами выросли в страхе перед богами, родителями, в страхе перед всем вокруг, а они в любви и понимании. Вот и вся разница. Мне, человеку, который намного старше Вас, мой друг, только ныне, в час, когда я знаю о том, что неизлечимо болен, стало легко и просто ждать конца. Болезнь уже догрызает моё иссохшее тело, и я прекрасно знаю, что за порогом смерти мне не стоит ждать ничего хорошего, однако и это меня тяготит меньше, чем оставшиеся ещё с детства страхи.

Знаете, только сейчас, когда я знаю, что вот-вот умру, я вдруг перестал бояться змей? А ведь всю жизнь я маялся, подозревая, что под каждым кустом таится вероломная смерть, имеющая гибкое тело. Сейчас меня перестали мучить кошмары. Боли, заедающие мою голову стали утихать, видно конец мой на самом деле совсем близок. Наследство мне оставить некому, а на Небеса ещё никто и никогда не пронёс ни одной монеты.

От той, что затмила мне собой бога, мне никогда не удастся заиметь детей, а плодиться, как собаки с кем попало, я не желаю. Да, плодить здоровых и умных детей, вот что нам нужно поучиться делать у расов. Они никогда не связывают свою жизнь с кем-либо ни за какие посулы или богатства. Они чисты по своей сути и как только они лишат себя этой чистоты, это и будет их последний день на земле.

Смешно, — вдруг совершенно разоткровенничался Арти, — я как-то решил воспользоваться услугами известного всему Риму ростовщика Кица, и придумал одну каверзную вещь. Она касается моего завещания. — Хоу ядовито улыбнулся: — Оно состоит в том, что практически всё золото, что у меня есть и ещё кое-что из бумаг на моё имущество, достанется троим …моим …заклятым родственникам. Одну часть, малую, ту, что даже не вызовет никаких нареканий с их стороны, я дарю моему хорошему другу. А вот остальное, и бумаги и золото, я отдам с лёгким сердцем.

Киц тоже получит достаточно, причём, если он постарается, а уж он-то постарается, будьте уверены, я специально обратился к этому мошеннику, так вот он может получить всё, что я оставил этим негодяям. Помня их склочность и злоязычие, а так же зная об их запредельной алчности, я обрекаю их на многолетние тяжбы в результате которых, они гарантированно потеряют чуть ли не больше того, что я им завещал. Зато мой единственный друг получит то, чего заслуживает и будет полностью ограждён от их зависти, как всегда довольствуясь малым.

Мой вам совет, Лонро, если Вы ещё по указке папочки не женились, тоже заранее хорошенько обдумайте своё наследство. То золото, что пребывает от расен, не принесёт ни Вам, ни вашим родственникам ничего хорошего. Поверьте мне, очень скоро и Ваше молодое тело, повинуясь просыпающимся позывам раздавленной в вас человеческой природы, станет мучить вас такими страшными недугами, что думать о завещании у Вас, чистокровного потомка тех, кого славяне считают тварями, совершенно не останется времени.

Как вам такая перспектива, Лонро? Молчите? Вам нечего сказать? …Но я Вас понимаю…

Хоу вышел из базилики, сорвал пучок сухой травы и, подойдя к догорающим светочам, поджёг её. Поочерёдно подойдя к высящимся у ступеней масляным лампам он, не проронив ни слова, развёл в них огонь и, бросив в сторону рассыпавшуюся искрами раскурку, растворился в густом мраке ночи.

 

Клубок восьмой

 

Артур Холл умер через восемь дней после визита молодого Лонро. Странный был человек, …странный и притягательный. Семья Джеронимо и всё её окружение клеймило позором имя этого англичанина, что, вне всякого сомнения, только добавляло веса этой неоднозначной персоне в сердце многообещающего отпрыска известного рода иллюминатов[46].

Всё о чём говорил Арти перед смертью, сбылось. И давление на самого Джеронимо со стороны отца, и судебные тяжбы родственников усопшего англичанина, и открытая война между ними за его имущество, всё это имело место. И то, что Киц немало поимел выгоды от этой войны, тоже верно. Рим долго гудел как улей, осуждая кровожадность родственников Хоу, а молодой Лонро тихо посмеивался, понимая, что сложно было ожидать чего-то другого от людей, которые зная о том, что Арти разбогател, бросили всё и немедля перебрались сюда из далёкой Англии.

Не угадал Арти только одного, а именно того, что непреодолимое желание вернуться к расам дожмёт Лонро только через семнадцать лет, в то время, когда он уже будет посвящён в среднюю когорту Храма Времени иллюминатов и в момент, когда чего-чего, а уж этого от него никто не будет ожидать. Его не остановили ни жена, ни двое детей, ни всё то, о чём только может мечтать мужчина в свои сорок девять лет. В один прекрасный день он собрался и уехал, бросив на прощание с порога что-то невнятное оторопевшей супруге.

Злые языки шептали престарелому Луиджи Лонро, что виной побега Джеронимо является молодой тартарский раб Ратиша, которого тот выкупил на рынке, восхитившись его нечеловеческой ловкостью. Чего только не вменяли теперь этому славянину: и колдовство, и даже то, что он, де, является внебрачным сыном самого Джеронимо и какой-то расенки, в общем, мели пустые языки всякую чушь.

Какую-то почву под собой все эти слухи имели, поскольку в сопровождение к себе

Джеронимо взял только этого раба. Разумеется, никто не придавал значения тому, что помимо действительно незаурядной ловкости к талантам Ратиши можно было отнести и его отличное знание италского и, разумеется, расенского языка. К тому же, как и все мужчины Великой Тартарии[47] он весьма искусно владел любым оружием. По крайней мере, никто из отставных легионеров, охраняющих родовое гнездо Луиджи Лонро и нападающих во время испытания на нового раба скопом, не смог причинить ему никакого вреда. Более того, ловко уходя от их атак, он издевательски поочерёдно укладывал их на песок, только обозначая смертельные удары. Оценку его воинского искусства выше той, что была отображена на лицах охраны в виде их безсильного недоумения, трудно себе даже представить, ведь эти воины повидали в своей жизни немало всяких умельцев.   

            Всё это было как вспышка! Лонро случайно увидел в рыночной толчее, как под весёлый смех толпы этот прикованный к клетке белоголовый раб искусно жонглирует различными предметами, попадающимися ему под руку, и словно очнулся ото сна. Будто кто-то подтолкнул Лонро в спину, и он подошёл ближе. В толпе звучно восхищались ловкости тартарийца, а он лишь криво улыбался, да как-то двусмысленно приговаривал на италском: «смотрите жители Вечного города на моё умение, придёт время и вы ещё оцените все таланты сынов моей Родины».

Это не было похоже на какое-то наваждение, …нет. Джеронимо ясно понимал, что делает. Вскоре он, о чём-то коротко пошептавшись с этим ловкачом-тартарийцем, отсыпал его хозяину столько золота, что этого вполне могло бы хватить и на двоих рабов. На рынке хорошо знали, что никто из Лонро не станет бросать своё золото на ветер, а потому они с нескрываемым сочувствием смотрели вслед весёлому расену, притянувшему столько внимания. И Луиджи Лонро и его родственники покупали много рабов и рабынь, однако в их домах и на их полях народу не особенно-то прибавлялось. Никто не желал вникать в тёмные дела этих семей, впрочем, как и в дела других знатных римлян.

Прошло совсем немного времени, пока Джеронимо вдруг не понял, что совершил дорогую и ненужную покупку. Жалея о случившемся, и каря себя за расточительность, он тут же решил избавиться от «мусора», а заодно и позабавиться, собрав на конном дворе свободных от службы воинов охраны и устроив себе развлечение. Лонро был уверен, тартарийца убьют. Однако, что из всего этого получилось, было сказано выше.

После того, как славянин вышел сухим из непростого испытания Джеронимо смирился с покупкой и, оставив раба в распоряжение управляющего, отправился в бани с твёрдой уверенностью в том, что никогда больше не услышит об этом расене. Но, как видно, судьбе было угодно, чтобы их знакомство продолжилось. Так уж вышло, что его сын Анжело через день едва не погиб на ипподроме, а спас его от смерти тот самый раб-тартариец.

Растроганная произошедшим супруга требовала для спасителя не больше, не меньше свободы. Довелось-таки Джеронимо снова посетить конюшни и снизойти до беседы с рабом. Если бы жена Лонро знала, чем для неё обернётся этот случай, она приказала бы колесовать этого тартарийца, а так: первая беседа раба с хозяином растянулась едва ли не до заката и сменилась другой, уже назавтра. Джеронимо Лонро словно подменили. Так воры уводят ночью со двора коня, так полумёртвые нищие проворно срезают с пояса денежную мошну, так сокол бьёт и тащит за ограду оглушённую курицу.

Как уже говорилось выше, Джеронимо уехал вдруг и всё, что удалось разузнать его расстроенной супруге о его похитителе, так это только то, что тот угодил в рабство, будучи раненным в пределах византийских земель, где долгое время служил наёмником.

Разумеется, никто не мог ей рассказать того, что слово их раба, бывшего штоурмвоя Ратиши, было крепче кремня, а его умение драться с оружием и без него ходило легендами в полуразбойных поисковых отрядах всей Византийской Империи. Лишь странная прихоть Судьбы выбросила его в дальние земли и бросила в пекло, словно в назидание этому сильному человеку, дабы не преступал веления Бога Перуна: «Кто убежит из земли своей на чужбину в поисках жизни лёгкой, тот отступник Рода своего. Да не будет прощения ему, ибо отвернутся от него Боги».  

Знал ли Лонро о том, что из себя представляет его попутчик? Конечно знал. Знал без деталей, только в общих чертах, но и того ему было достаточно, поскольку меж ними значился торг. Джеронимо давал Ратише свободу, взамен на то, что тот проведёт его в земли Беловодья и поможет разыскать нужную ему Бабу Йогу Золотую ногу.

Ратиша, покинув границы вечного города, мог хоть сотню раз покончить со своим попутчиком и обрести долгожданную свободу, но. Как уже говорилось, слово его было твёрже кремня, и словами в те времена никто из славян попусту не разбрасывался.

В двадцать третий день месяца жёлтеня лета 6488 от сотворения Мира в Звёздном Храме (15 октября 979 года от Рождества Христова) они добрались-таки до Щучьего. Став на постой, Лонро остался на Дворе, а Ратиша тут же отправился на торг, узнать что-либо из того, что их так интересовало.

К обеду он вернулся. Что и говорить, в умении что-либо разведать славянин был большой мастак. Сведя быструю дружбу с нынешним сельским старостой[48], Ратиша выяснил, что Радимир так и живёт на краю скуфа и что сейчас как раз ушёл куда-то в верховья Ирия[49]. Вообще новостей нужных и пустых бывший наёмник поисковых отрядов Льва Мудрого – Философа[50] принёс столько, что Лонро, честно говоря, никак не рассчитывавший на подобное был просто удивлён:

— Ты так …расторопен, — только и смог выдавить из себя обескураженный Джеронимо, в чьи планы, судя по всему, никак не входила подобная спешка.

 — А чего раскачиваться? — удивился Ратиша. — Мне тут особенно ждать нечего. Я же тебе говорил, что не хочу рисковать. Если кто-то из приезжих меня узнает, мне несдобровать. Для родственников я предатель, ПОП[51]. Так что моя задача помочь тебе поскорее и убираться отсюда, на восток, куда подальше.

Теперь, хозяин, к делу. Радимир будет идти через Шуйское становище, другого пути у него нет. И ночевать будет там. Староста говорил, что ждёт его через два дня, значит, отправляться надо немедля. Как у нас говорят: «Ешь кашу, пока горяча». Собирайся. Если постараться, к темени будем на месте…

 

Расчёты отставного «Дикого гуся»[52] оказались не верны. За сборами да неблизкой дорогой в Шуйское становище добрались только к глубокой ночи. Рисковали, ведь в такое время четники могли и подстрелить того, кто шастает у частокола в непроглядной чаще. Благо Ратиша хорошо знал местные порядки и обычаи, а потому к запертым на ночь воротам приближались с шумом. Привратные долго не решались открыть, но потом, смирив сердце, всё же пустили заблудившихся бедолаг на ночлег.

Напрасно Лонро надеялся, что вступившая в права ночь даст ему возможность всё как следует взвесить. Стараясь побыстрее завершить здесь все свои дела, Ратиша просто рвал из-под себя землю. Не успел Джеронимо опомниться, как его спутник тут же доложил, что Радимир из Щучьего скуфа уже тут и стоит на постое, стоит не один, а с каким-то парнем и молодой жрицей, Йогиней.

У Лонро больно кольнуло сердце, а Ратиша, не говоря ни слова, тут же ушёл к коновязи, где, как ему сказали, только что возился старик Радимир.

Вскоре Джеронимо стало совсем худо. Полежав немного на скрипучем, шатком топчане, то ли во сне, то ли наяву он увидел, как из каких-то расплывчатых цветных кругов перед ним появилось озабоченное лицо Ратиши, за спиной которого маячил тот самый дед из Щучьего скуфа, которого они искали.

Видя, что с латинянином происходит что-то неладное, Ратиша увёл старика в сторону и начал ему разъяснять причину того, что заставило их искать встречи с ним. Выражение лица Щучьевского людина[53] в зависимости от того, что он слышал, менялось от лёгкого недоумения до подозрительной заинтересованности.

            Всё шло как надо. Ратиша, даже удивлялся сам себе, как же ловко всё выходило? Ему-то тут и придумывать ничего не надо было, ведь и слепой увидел бы, что расхворавшемуся латинянину нужна помощь. С подобным недугом может справиться только сильная жрица или волхв, знахарь! Вот в Щучьем, де, чужакам и сказали, что касаемо жриц можно поговорить только с Радимиром, поскольку только тот с Йогинями знается. Узнать про то, что дед будет ночевать в Шуйском, было несложно, а поскольку терпеть страдания хворый латинянин уже больше не мог, решили ускорить встречу...

Радимир вдумчиво слушал говорившего. Вглядываясь в испещрённое морщинами лицо старика, Ратиша вдруг испугался. Вместо ожидаемого понимания в остром взгляде щучьевского людина, играли странные искорки то ли ярости, то ли даже злости. Ещё более странным оказалось то, что вынырнув из этих явно недобрых мыслей, Радимир, как ни в чём не бывало, просто с отеческой теплотой в голосе спросил:

            — Тебе-то, человече, наверное, объяснять не надо, что трудно выполнить то, о чём ты так просишь? Сама Йогиня выбирает с кем ей говорить, а с кем нет, понимаешь? И с ней тут не поспоришь. Скажу больше, я-то сам вовсе не подпускал бы этих заезжих к межам Беловодья, а уж тем более к нашим жрицам. И что за хитроумный урок дают Боги этим жёнам, ведь, сколько уж таких чужаков приходило с ними повидаться? Ты хоть знаешь, кого именно из Йогинь он ищет?

            Ратиша шумно набрал в себя воздух и медленно выдохнул. Только-только улетавшая вдаль птица удачи сделала круг и, вернувшись обратно, снова села прямо над его головой.

            — Сейчас, — сдержанно скал он, — я поговорю с ромеем и всё узнаю…

            Сказать-то одно, а вот сделать – совсем другое. Оказалось, что имени нужной ему Йогини Лонро попросту не знал.

Латинянин и былой наёмник спешно и сбивчиво что-то обсудили, и тут же пришли к очевидному и досадному выводу – они угодили в тупик.

Как ни странно, но выход из сложившейся ситуации предложил сам дед:

            — Скажи ему, — снисходительно кивнул Радимир в сторону чужака, — помогу я горемыке этому. Идём….

            Они прошли вглубь постоялого двора, где возле конюшен горел костёр. Вокруг огня собралось немало людей. Лонро почувствовал, как его ноги стали наливаться тяжестью, спиной к ним стояла …Йогиня. Радимир окликнул жрицу и та повернулась…

            Та же яркая одежда, те же сапожки, та же гордая и красивая стать, …но это была не та женщина.

Видя, отчаяние в лице латинянина, старик расен что-то сказал поднявшемуся навстречу им молодому парню, и тот тут же исчез где-то в темноте.

— Скажи ему, — обратился Радимир к Ратише, — слышь, северянин? Пусть пока не сдаётся в лапы кручине. Он, как видно, шёл к Радмиле, я вроде его помню, был у нас. Идите почивать. Поутру я пришлю к вам Светозара, он сведёт вас к ней…

 

Холодный рассвет едва пробивался сквозь плотный занавес серого неба. Мелкая морось висела в мечущемся воздухе, давая понять, что недолгие времена доброго расположения Духа красавицы-осени закончились и сейчас эта своенравная девица явит свой истинный лик.

Лонро плохо спал в эту ночь. Ему не давало покоя расходившееся не на шутку сердце. Едва только мысли латинянина касались предстоящей встречи с Йогиней, оно трепетало и брыкалось, будто беспокойный щенок на мокрой лежанке. К рассвету шум безумствовавшего всю ночь ветра, обрывки неясных сновидений, пляска разыгравшейся крови, да и невыносимый храп Ратиши, спавшего в другом углу отведённой им на ночлег клети, отдавались в голове Джеронимо колокольным звоном.

            Поднялись. С завтраком решили не затягивать, кто знает, будет ли потом на это время. До гостевой корчмы, где планировали они откушать, было всего-то шагов сорок, но вот решиться идти туда при эдаких-то порывах ветра, да ещё и по совершенно раскисшей земле было непросто. Первым к харчевой избе, ссутулившись и кутаясь в трепещущие на ветру одежды, зашагал Ратиша.

            — Эй! —  вдруг тут же окликнул его кто-то и из-за угла появился тот самый молодой человек Светозар, что был вчера у костра с Радимиром. — Северянин, — продолжил он, — здравия тебе. Радмила ждёт. Скажи …этому, хворому, что мне наказано отвести вас к ней….

            — Что, что, …что он говорит? — всполошился Джеронимо.

            — Здаётся мне, — со вздохом подтягивая поясной ремень, на котором сиротливо болтались пустые петли и лямки оружия, недовольно протянул Ратиша, — не доведётся нам подкрепиться. Ща, паря, —  сказал он уже посланцу, — оденемся, как следует, да мечи свои заберём[54]. Жди нас у ворот…

            Вглубь леса отправились конными. Ехали молча, не спеша, держась позади своего немногословного провожатого. Ветер присмирел, опасаясь соваться под кроны вековых хвой, и лишь с шипением носился где-то вверху, сбрасывая вниз сухие сучья да шелуху, сорванную с идеально ровных, бронзовых стволов.

Вдруг их молчаливый проводник предостерегающе вскинул вверх руку. Ратиша, следуя правилу боевого порядка, тут же отвернул своего коня в сторону и, привычно ощупав холодный эфес меча, рассеянно глянул на молодого воина. Тот тут же отметил походную выучку северянина и только криво улыбнулся, понимая теперь с кем имеет дело. Однако и тот не мог не заметить в отточенном жесте светловолосого проводника след боевого опыта следопыта-разведчика. В глубине серых глаз молодого расена блеснул огонёк хищника, раскусившего, наконец, запутанные следы добычи, но внешне он не подал и виду, сдержанно сказав:

— Стойте здесь, Радмила найдёт вас на этой тропе. Только не вздумайте никуда съезжать, она скоро будет.

С этими словами он повернул коня и, направил его в прямо в колючие заросли низкорослого, густого ельника. Лонро и Ратиша проводили его взглядами и, дождавшись момента, когда глухие шаги удаляющейся лошади растворятся в шуме стонущего под порывами ветра леса, спешились.

— Он сказал ждать? — спросил Джеронимо, начиная чувствовать, как от предчувствия скорой встречи с Йогиней у него начало неприятно щемить сердце.

— Мг, — прогудел Ратиша в нос и опасливо завертел головой, цепляясь взглядом за всё, что могло вызывать подозрение. Лонро, давно привыкший доверять звериному чутью славянина, тут же напрягся:

— Что-то не так? — тихо спросил он.

Вместо ответа «Дикий гусь» только скорчил кислую мину, будто говоря: «Так не так, …при эдаких делах нужно быть поосторожнее».

Джеронимо, отдавая должное его осторожности, осмотрелся и вздрогнул. Где-то в полусотне шагов, по тропе, прямо навстречу им шла Йогиня. Кутаясь и отворачивая лицо от холодного ветра, пешком, будто прогуливалась по дорожке в саду у дома…

— Это она, — судорожно выдохнул Лонро, передовая узду Ратише и явно намереваясь тут же отправиться ей навстречу.

— Куда? — схватил тот в последний миг за холодную руку уже шагнувшего было на встречу судьбе латинянина. — Назад!

Лонро повернулся. Он смотрел на Ратишу как на врага.

— Что ты? — не унимался тот. — Подумай, …стой не торопись. Сам посуди, тот, что нас сюда провожал, был не какой-то там пастушок или малец на посылках. Знающий тайный язык боя, это самое малое – четник. А теперь давай прикинем, с одной стороны то, как мои земляки стерегут жриц любого из Богов, а с другой, как нас легко подвели к этой встрече. Хоть и воевать нас с тобой толку нет никакого, а с опаской, — в этот момент Ратиша с силой подтянул к себе Лонро за полу армяка, — с опаской …оно спокойнее выходит. Стоим и ждём…, сама придёт.

На том и порешили. Джеронимо присмирел, уразумев вдруг, что в словах его спутника на самом деле есть резон.

Что и говорить, Йогиня достаточно потрепала им нервы, то и дело останавливаясь, будто одолеваемая какими-то мыслями или просто окидывала взглядом шипящие на ветру вершины высоких сосен, словом, видела их, знала – ждут, и попросту издевалась над ними. Об этом говорит хотя бы то, что подойдя, она тут же спросила:

— Что ты, мой друг сердешный, не вышел ко мне навстречу? Али ноги уж не несут, …али спутник твой за рукав придержал?

И в тот же миг в Ратишу ударил такой взгляд, что его полные живой силы руки и ноги стали вдруг трясущимися и немощными, словно у древнего старика.

— …пришёл-таки, не забыл меня, — игриво продолжала Радмила, откидывая назад капюшон кожаного дождевого плаща, и являя встречающим её мужчинам свою просто небесную красоту.

Лонро невольно потянулся к своей голове, и неуверенным движением огладил растрепавшиеся на ветру полуседые волосы. Он никогда бы в это не поверил, если бы не увидел сам. Что за волшебство было в этой женщине? По истечению стольких лет ей всё ещё было около тридцати лет от роду и ни один из её русых волос, выбивающихся из-под подвязанной платком низкорогой кики[55] не отливал сединой. Время было не властно над ней. Каково же это было осознавать члену Ордена Времени? Даже их всесильные магистры, знающие многие тайны мира и те не способны были на подобное! А тут – на тебе, всё так просто, …и не надо быть магистром, …хотя, кто её знает, эту непростую расенскую женщину? Стоит, мило улыбается, о чём-то разговаривает с бледным как мел Ратишей.

На самом деле спутнику латинянина в это время приходилось совсем не сладко. Конечно, он знал о силе жриц, но испытывать эту Силу на себе ему ещё не приходилось. Каждое её слово – это нож в сердце, каждый оборот беседы, как болевой захват его раненной Душе. Йогиня возвращала к жизни избитую, полуживую Совесть заблудившегося во тьме славянина и та, почувствовав подмогу, вновь подняла голову и так нестерпимо мучила хозяина, что тот, не в силах больше этого терпеть, заплакал….

— Да как же спаслись они? — содрогаясь всем телом и не в силах удержать слёз, спросил Ратиша. — Ведь и матушка, и сёстры, и …братья погибли…

— На то, видать, воля Богов, — мягко произнесла Радмила. — И коли ты, как сам говоришь, что из рода медведей из Ежевицкого скита, что севернее Тары, сын Болеслава, внук Всеволода, то поведаю тебе, как уцелели Болеслав и сын его младший, Коло.

Отец твой, как и многие из скита в тот день пошёл свод Капища править, …балка там подгнила, ну и малого с собой прихватил Тому уж скоро на именаречение, должон же он труду обучаться? К обедне налетели татями на скит аримы с джунгарами. Как увидели с верхов Капища, что снова беда с востока пришла, старых да малых в подземные ходы увели, а кто остался, ремесленники, жрецы да Дïи все взялись за оружие.

Крепко досталось вашему скиту. А про Болеслава да Коло знаю потому, что была у твоего отца, сам позвал, староста ему посоветовал. Стар стал, говорит, из потомства только этот малец и уцелел. Все из Рода полегли под мечами аримскими да головешками пожарными, а врода[56] уж давно сгинул в далёких землях. Это он про тебя так сказывал, безпутный.

Поведал мне Болеслав и о том, как поп Егорий, что продал Дух и Душу пустому ромейскому богу, совратил тебя речами лживыми, да исхитрился в путь снарядить – стоять во славу Иудейского царства. Видано ль такое, славянину не щадить живота своего ради чужого ревнивого бога да ещё и за посулы сладкие от служителей его что ведут в вечное рабство небесное. Никто из чистой крови не выберет этого взамен воли своей и царствия Прави, где все мы с Предками своими встретимся.

Йогиня не стала больше смущать расплакавшегося мужа и отвела взгляд:

—  Вижу, вдоволь хлебнул ты их обещаний, не зря же сюда вернулся от их райских пущ. А вот с ромеем этим спутался напрасно. Пустой он. Я гляжу, он по-нашему совсем мало говорит?

Ратиша, соглашаясь, кивнул.

— Тогда, — продолжила Радмила, — толкуй ему, да подоходчивее, я повторяться не стану.

Понапрасну ты, голубь седокудрий, сюда вернулся. Разве, что только на меня снова посмотреть. …Толкуй, толмач, не останавливайся. Так вот что я тебе о том скажу: сколь не приходи ты к светлым водам Ирия, сколь не пей, а впрок не напьёшься. Сколь не ходи ты сюда, ромеюшко, а толку с того боле не будет. Я щедро одарила вас златом и сверх того не дам уж. Да и на кой оно тебе, злато это? Думай лучше, кому и как добро своё оставить, ведь жизни тропа твоя вскоре оборвётся. Нельзя сразу по двум дорогам идти. Шёл ты по тёмной дорожке, пускай бы и шёл. А тянешься к светлой, так переходи на неё, а не принимай клятвы кощеев. Раз уж примкнул к ним, и к нам тянешься, живым тебя не оставят ни ваши боги, ни сами кощеи. Не ищи меня больше, я отведу твоё сердце, пусть хоть недолго побудет свободным. И к тому, кого уж нет на этом свете, и кто тебе про нас-жриц многое сказывал – не ходи, не то тропка твоя ещё короче станет...

Пусть так и будет…   

Клубок девятый

 

Через три месяца Лонро вернулся на родину. Йогиня сдержала своё обещание. Его сердце на самом деле больше не тянулось в дальние края и не трепетало от одной только мысли о ней. Да только что с того? Вместо ожидаемого покоя и умиротворения Джеронимо почувствовал такое опустошение, что вскоре, измучившись, готов был отдать всё, лишь вернуть обратно донимающие его ранее страдания.

Время безпощадно. Оно множит раны камней и деревьев, рабов и воинов, но как это ни странно, душевные раны оно лечит. Незаметно прошла зима, вступила в права цветущая весна и постепенно все тревожные мысли Лонро, связанные с истерией от ощущения пустоты и пугающими предостережениями об опасности Йогини, стали отходить на задний план. Жизнь постепенно стала налаживаться и словно в подарок его исстрадавшемуся внутреннему миру, Судьба снова дала ему любовь.

Жена и дети держались от него отстранённо, да и отец, выслушав его рассказ о путешествиях в межи Великой Тартарии без выдумок и сглаживания углов, (а Джеронимо, наконец, набрался сил и рассказал ему всё так, как оно было на самом деле), посерел лицом и не хотел его больше видеть.

Что ему ещё оставалось? В опустошённом сердце зияла дыра, а свято место, как известно, пусто не бывает. Вокруг благоухала весна, цвели сады и полный красок мир просто пел от переизбытка чувств и природной силы…

Её родители жили в скромном особняке у одного из ромовых холмов. Как раз у того, у подножия которого в тот самый памятный летний день по дороге к Арти Хоу, Лонро не смог отказать себе в удовольствии и омылся. Влюблённые тайно встречались то в глубине виноградников, то в оливковых аллеях, гуляли долгими вечерами в садах и были безмерно счастливы тому, что Боги дали им возможность любить.

Её звали Туллия, в честь родового имени отца, который был родом из Туллий. Молода, красива, не глупа, она целиком подчинялась желаниям своего безупречного тела. Что тут поделаешь, уж слишком долго её пылкая Душа томилась в ожидании чего-то …такого, выводящего из замкнутого круга обыденности. Боги услышали её молитвы, послав ей Джеронимо. Это произошло как солнечный удар. В толчее торговых овощных рядов, она просто столкнулась с ним, безцельно блуждающим в тени пёстрых пологов палаток торговцев.

Она несла отцу воду. Полуденный зной просто убивал измождённого старика, но бойкий торг предпраздничного дня держал его на месте. Туллия уже и не помнила, что заставило Джеронимо остановиться и нагнуться к земле прямо у неё на пути. Она просто его не заметила. Стараясь не задеть тесные ряды низких навесов тяжёлым телом холодного кувшина, девушка в который раз ловко переложила его на другое плечо и вдруг натолкнулась на изогнувшегося перед ней человека, щедро плеснув тому на спину водой.

Пышнотелая торговка, что лениво отгоняла мух от своих стеллажей с овощами и фруктами, брызнула едким смешком, заставляя вставшего на пути Туллии мужчину покраснеть. Его колкий взгляд сразу же ударил во вспотевшую от жары хохотушку и заставил её притихнуть. Следующей жертвой должна была стать та, что осмелилась поливать из кувшина высокородного сеньора.

Их глаза встретились. Лонро стало как-то неловко от того, что в её взгляде отобразился страх, будто она ожидала того, что её ударят. Черты её лица заострились. Её необычные, синие глаза были по стать морским далям, а ресницы, словно вёсла галер тяжело вздрагивали, она на самом деле тяжело переживала за свою неловкость.

Что тогда говорила она, что говорил он? Всё пропало за какой-то розовой пеленой и продолжалось до тех пор, пока Туллия вдруг не вспомнила, что её ждёт отец. Она подняла на плечо полупустой кувшин и, будучи просто разобранной от происходящего с ней, слыша голос незнакомца но, не слыша его слов от волнения, быстро зашагала прочь, дабы не лишиться чувств от нахлынувших эмоций.

Словно змея заросшее быльником русло умело проскользнула она к торговому месту отца через многоголосую толпу рынка. Ставя на землю изрядно полегчавший кувшин, девушка с надеждой осмотрелась. Незнакомца не было. Напрасно она впивалась глазами в измученные солнцем лица прохожих. Никому не было дела до её чувств, до появившегося из-за навеса отца и до товара, которым в данный момент интересовались только осы. Старик Монецци вылил принесённую дочерь воду на виноград, даже не удосужившись смочить хотя бы пригоршней своё посеревшее от пыли лицо. Щедро одарив дочь короткой нахлобучкой, он отправил её обратно к рыночному бассейну.

Словно на ватных ногах побрела Туллия к центру рынка. Шла, цепляясь взглядом за фигуры прохожих и, подспудно отыскивая того самого незнакомца. Его нигде не было. Вскоре она смирилась, понимая, что Судьба уже преподнесла ей сегодня подарок и второго не будет. Девушка даже не знала, корить ли себя за то, что попросту сбежала с места их встречи? В её понимании даже их безобидная, короткая беседа казалась более чем непозволительной для уважающей себя девушки.

Мысленно блуждая в каких-то неясных образах, она добралась до бассейна и вдруг остановилась. Перед ней, согнувшись над водой, маячила знакомая, мокрая спина.

Любовь ударила их сразу, одним ударом, наповал. С того самого момента обезумевшая от счастья девушка каждый день купалась в море обрушившихся на неё чувств, позабыв обо всём на свете.

А что же Лонро? И Лонро жил тем же. Его опустошённая Душа в то время тоже нуждалась в ком-то, кто бы мог его понять, пожалеть, а что же касалось тела, то оно просто гудело от желания обладать этой девушкой.

Туллия совсем не придавала значения тому, что тёмно-каштановые волосы Джеронимо щедро разбавлял пепел седины. Его высоко забравшиеся залысины, которые, не кривя душой, легко можно было охарактеризовать, как проплешины в её влюблённых глазах только добавляли ему притягательной благородной солидности и манили к себе её тонкие пальцы.

Влюблённые слепы, да только вот беда, другие люди, не пребывающие в плену счастья или давно позабывшие, что это такое, не всегда могут понять их. Вскоре об их отношениях стало известно всем вокруг, в том числе и отцу девушки. Как и любой родитель, он желал своей старшей дочери счастья, и потому сказать, что он был «просто расстроен» значило ни сказать ничего. И дело даже не в том, что в посягнувших на честь его семьи числился сын Луиджи Лонро, нет. Как раз о родстве с этой семьёй ему, простому виноделу можно было бы только мечтать, но... Ухаживающий за его дочерью Джеронимо Лонро был женат, и женат на женщине из дома Гонзага, древнейшего италского дворянского рода. Трудно даже себе представить, какие несчастия могли пасть на голову несчастного Ревво Монецци, отца Туллии и его семьи, если слух о близости его дочери и Лонро дойдут до глав этих уважаемых в Риме домов. А ведь это могло случиться в любой момент.

Одна-две безсонные ночи и Монецци, не в силах томиться в ожидании грядущих бед, сам отправился к Луиджи Лонро. Попасть кому-либо из простых смертных в такой уважаемый дом было делом гиблым, но винодел был настойчив и смог-таки выпросить для себя высочайшую аудиенцию под предлогом того, что дело, де, касается безопасности рода Лонро.

Старик Луиджи, дабы не осквернять священные камни своего дома пылью ног бедного винодела принял его в мраморной беседке у самых ворот. С первых слов он дал Монеции понять, что крайне раздражён его визитом и не намерен долго терпеть его общество. Ревво где-то в глубине Души надеялся, что выслушав его рассказ, старый Лонро как отец отца поймёт его и, приняв во внимание то, что Монецци сам пришёл к нему, а не стал дожидаться момента, когда Луиджи узнает о связи его сына и Туллии от кого-то ещё. Может хоть старик Лонро посоветует, что же им всем дальше делать?

Как же всё-таки ошибался в своих предположениях этот простодушный человек! Разве мог он подумать, что выслушав его рассказ, Луиджи впадёт в такое неистовство, что его львиный рык в одно мгновение очистит въездной двор даже от птиц. Он просто взбесился. Мыслимо ли такое? На те слова, которые во время припадка бешенства он выкрикивал в адрес своего родного сына, не решился бы даже работорговец, понося свой провинившийся товар.

Когда же гнев Лонро, наконец, поутих, заканчивая с Монецци и беспардонно выпроваживая того к воротам, Луиджи вместо каких-либо советов произнёс то, что и вовсе перешло все границы здравого понимания: «Выродок! — продолжал поносить своего сына Лонро, — Он думает, что я стану терпеть эту его заразное расенское слабодушие? Так тому и быть, пусть тогда сдохнет, как собака…».

 

В тот день Джеронимо уехал из дому раньше обычного. Былое желание видеться чаще со своей возлюбленной теперь сменилось непреодолимым желанием вовсе не расставаться с ней никогда. Конечно же, он знал, что встретиться с ней сегодня раньше срока, определённого накануне не получится, но и находиться в границах ставшего ему ненавистным собственного дома было выше его сил.

Добравшись до холмов, он оставил свою колесницу у источника и какое-то время просто бродил вдоль дороги, то и дело, бросая взгляд в сторону своего прекрасного арабского скакуна, мирно пасущегося вдоль пыльной дороги. Тот же, будто почуяв, что хозяин относится к нему сегодня благосклонно, решил перебраться поближе к воде, где и трава была сочнее, и тень от окружающих источник деревьев и кустов плотнее.

Ключевая вода манила прохладой измученное жаждой животное и оно, обезумев от укусов заедающих его слепней, ринулось к ней напролом через кусты. Колесница шумно заскакала по камням и вдруг остановилась, скрипнув дрогнувшими от внезапной остановки оглоблями. Припав горячими губами к ледяной глади вырывавшихся наружу подземных вод, закипающий от зноя жеребец стал жадно насыщаться.

Лонро не нужно было объяснять, что у подобного рода желаний могут быть неприятные последствия. Он подошёл к лошади, и с силой потянув её за узду, оторвал её морду от ледяной воды. «Хватит, — тихо прошептал Джеронимо, — нельзя много. Сейчас поедем к Туллие, там вода теплее. Она покормит тебя виноградом, ты же любишь виноград? Ах ты…».

И в этот миг перепуганное животное дёрнулось и отпрянуло. Его хозяин вдруг рухнул лицом вниз на рыжие спины мокрых камней, окрашивая чистые воды родника бурым цветом брызжущей из его головы крови. Неизвестный, напавший на него, осмотрелся и повторным ударом со всего маху вогнал длинный шип ледовой кирки в затылок бездыханного Джеронимо. «Господь отстроил мир. В нём, — сказал незнакомец, — есть только каменщики и камни. Ты сделал свой выбор. Так будь же камнем»…

 

ЛАРЬ ВТОРОЙ - СВЕТОЗАР

Клубок первый

 

Войско асура[57] веров Вулкана подходило к зовущему на помощь Свентограду Рипейскому[58]. Кто бы мог распознать теперь в Светозаре, его чародее, того самого белоголового мальчика Яра, а позже задумчивого юношу, что провожал Лоноро в Йогине Радмиле? Высок поднялся, статен, да и слава о нём, несмотря на молодость, летит гордым соколом над близлежащими землями асов. Вулкан его чтит, везде с собой берёт за чистый разум, да верную руку. Он и в волшбе всегда силён, и в бою скор да умел, но вот незадача: уж рукой протяни ‒ вон он Белый Град, а призываемые им Духи Природы, Боги, Предки отчего-то оставались безучастными к его посылам. Духовное око по-прежнему не зрило чародея-поединщика. А всё потому, что отвлекала думы его Душа безпокойная, что рвалась назад, к стенам царского замка, со стены которого, прячась от всех, украдкой помахала ему вслед отрада сердца его – дочь царя веров Добромила.

Вновь вскипела благостью в груди кровь, хлынула к лицу. Светозар завертелся в седле, ...а не видит ли кто? Нет. Не зрят. Все мыслями далёка. Кто дома, кто уже в бою.

И вдруг ему вспомнилось, как в первый раз он решился искупаться в подземной реке, что питала замок Вулкана. На то ему сам асур дал дозволение, поскольку отправляя Светозара в этот мир, Боги и Предки наделили его удивительной способностью освещать воду. Сызмальства, поднимая свои мысли к Небесной реке он, шутя, одним прикосновением мог обернуть отцовскую похлёбку в хмельное питьё. Однажды он так и сделал, правда, …ох и досталось ему тогда. Светозар был третьим в семье ребёнком и отцу ещё не полагалось хмельного, а тут вдруг, в разгар трудов праведных отче нахлебался.

Вот и во дворце Вулкана, куда определил его на службу Дïй Вершина молодому жрецу промеж прочих обязанностей было велено очищать воды. С первого шага на пол этого дворца, с первого взгляда на одну из дочерей асура, в момент, когда его представляли царской семье, молодой чародей почувствовал, что ноги его онемели, стали непослушными, а сдуревшее сердце начало стучаться прямо в голову.

Совладать с такими чувствами было сложно, а потому долгое время Светозар старался не попадаться на глаза Добромиле, обходил её стороной. А она напротив, будто чувствуя, как лихо закручивает её присутствие голову этому молодцу, старалась подойти, расспросить его о делах земных. Чтобы не выдать волнения, чародей во время таких встреч болтал без умолку, благо Знаний в его голову было вложено превеликое множество…

А вот же…, доморила его тоска по девице. Как-то решился он пройти промывом да искупаться в каменной купели царевны Добромилы. В первый раз от теплоты душевной так напитал воду, что стал остерегаться, кабы потом она того не увидела, …потому что вода пусть и слабо, а светиться стала. Во второй раз, отправляясь светить воду в царевнины палаты он был поосторожнее, и уже не особо усердствовал. А вот в третий…

Помнится, он прошёл через подгорный промыв к купели, осмотрелся, царевны не было. Светозар снял одежду и вошёл в воду. Только начал он сотворять светлые заговоры, как услышал лёгкие шаги. Каменные своды над водной гладью хорошо отражали любые звуки. Чародей медлил только миг, он отбросил назад длинные, мокрые волосы, моментально сгруппировался и по-кошачьи прыгнул на высящийся перед ним уступ. В свете трёх пар светочей, закреплённых на том берегу подземной реки появилась Добромила.

Светозар и сам не понял, что случилось, ведь и половины этого времени хватило бы ему на то, чтобы беззвучно раствориться в тёмных, затопленных водой пещерах замка но! Разве мог он себе позволить не посмотреть не неё ещё раз? Всего один миг промедления, однако, и этого хватило. Гордая красавица сразу отметила, что камни берега Лада-десницы[59] её умывальни прячут незваного гостя. Никто не рискнул бы проникнуть к её покоям, это мог быть только …он.

Добромила сделала несколько шагов к воде и остановилась:

— Ты ли, Светозар, прячешься, будто тать в женских покоях? Выдь или отзовись, пока не позвала кого.

Чародей привстал и, ссутулившись под нависающим каменным сводом, явил на свет Божий свою руку.

— Дело ль это? — с укоризной глухо произнесла царевна. — Отец разрешил, а ты 

и рад?

— Добромила, я не потому…

— Что тут виниться? Ведь пойман? Что скажешь, не в женских ты покоях? Не в царских? Поди, …вон двери. Пришёл, как тать, так хоть уйди как человек…

 

Светозар вдруг дёрнулся в седле. Его конь поднял голову, не понимая, что могло испугать седока?

Что это было? Сон? Явь? Нет, надо собраться. Что ни говори, а может случиться, что именно ему, а не царю придётся первым вступать в поединок. Дïй Вершина настоял на том, а с ним даже асур спорить не станет. Много раз обкладывали аримы[60] Свентоград, чтобы зорить да жечь, и ныне пришли не блинов отведать. Узрел в реке Небесной Мудрости Верховный Жрец Вершина, кто стоит за сиим походом Жёлтых людей. Его давний соперник ‒ Серый колдун Поклад, а раз так, может прислать и Тёмного чародея, дабы сыскать в лесах Рипейских Древо Времени.

Оно является само, когда пожелает и где пожелает, однако приход его чувствуют все Великие чародеи и потворцы. Светлые без крайней надобности и искать его не станут, поскольку чего-чего, а спокойствия оно не добавит ни чьей земной жизни. А вот ежели в Тёмные руки попадёт – жди беды великой. При умении да желании можно пустить время кольцом и тогда долго оно будет сеять только горе и раздор по всей земле.

Приход аримов к Свентограду и явление Древа совпадают. До тепла далеко ещё, с чего тогда аримам было идти да сгонять крестьян с обжитых мест за стены? Могли бы и до травы дотерпеть. Знать, не за тем они пришли…

Царский кметь Кратор, что ехал впереди, приподнялся в стременах и махнул Светозару. Молодой чародей обогнул четников, и тотчас подъехал к нему:

— Глянь вперёд, — кивнул в сторону приближающегося холма воевода, — за ним уже Белый город. Езжай к асуру, будь подле. …Зри в Небеса, Светозар, глядишь в скорости и сшибёшься с посланником Поклада.

 

Асур и его окружение взъехали на холм, вокруг которого растекалось щетиной копий многочисленное войско славянского народа веров. Оглядывая выстроившиеся вдалеке боевые порядки ворагов своих аримов, царь только отодвинул шлем назад, да со смешком сказал:

— Эку тучку натянуло…, а? Светозар!

Ученик Вершины только угрюмо кивнул в ответ.

— Ну что ты задумался, добрый молодец, — продолжал асур, — гляди, вот он супостат. Как тут понять, кому из нас с тобой начинать с ним биться? Ещё обидятся аримы, коль вовремя драку не начнём, заплачут да домой пойдут.

Светозар всё молчал. Он, едва только подошли к Белому городу, стал призывать на помощь все силы Природы, Духов, Предков, а отвечала ему только глухая тишина.

— Что скажешь ты, воевода? — слегка склонив голову в другую сторону и не теряя из виду «жёлтых», спросил царь теперь уже Кратора.

Царский кметь с ответом не спешил. Огромный, сильный и спокойный, он всегда старался подумать, прежде чем ответить.

— Оно, конечно, вам виднее, — начал медленно басить Кратор, — однако ж, коли войско теперь не пойдёт в бой — остынет. Так что, либо в бой, либо на покой.

— Верно говоришь, воевода, — поддержал его царь, — худо будет, ежели усталость нас догонит.

— Нет чародея! — поднявшись в стременах, вдруг сказал Светозар и потянул из ножен свой двуручный меч.

— За дело!!!

Кратор одобрительно оскалился и вынул из-за спины огромную боевую палицу.

— Добро, — подвёл черту этим действиям асур. — Так, значит, делаем всё, как и договаривались: ты, Кратор, гони конных аримов во-о-он к тому лесу, они не устоят, побегут. Ударишь всей силой, в поддержку себе возьмешь отряд у Светозара. Дай ему, чародей, самых отчаянных и горячих штоурмвоев, чтоб с одного удара половину этих малорослых смяли…

Светозар их ударит слева, а Благовест в центр и ближе к тебе. Как побегут, отрядите ещё по два отряда на то, чтобы отсечь пеших ещё до леса. Трудно будет отлавливать потом, если добегут.

Ну что? Вроде, всё остальное было уже оговорено заранее, однако ж, прежде чем сойтись рать на рать, пугнуть нужно зайца, чтоб не прыгал на лисицу…

 

Войска заняли позиции и застыли друг напротив друга на расстоянии полёта стрелы. Ждали… Ветер лениво покачивал стяги дружин, пролетая то над одним войском, то над другим, вырывая из частокола копий одновременно дразнящий и пугающий запах чужаков. Солнце, день ото дня набирающее силу после долгой зимы, не давало глазам сосредоточиться. Снег сиял, словно подсвеченный изнутри, вышибая слезу, делая больно глазам.

Наконец перед войсками веров появился царь Вулкан. Его конь пританцовывал в нетерпении, позвякивая в сухом морозном воздухе серебряными бляшками боевой амуниции.

Вскоре зашевелилось и войско аримов, пропуская вперёд своего аримана. Они называли его Радан Ун Линь и почитали его как сына бога. Вот и пришло наконец-то время несокрушимому Уну сразиться с достойным противником, грозным асуром Вулканом. И хотя одно имя царя веров вызывало у любого арима дрожь в коленках, каждый из них был уверен в том, что солнцеликий ариман просто не может не победить в главной схватке.

Жители Белого города дружно высыпали на стены, жмурясь от яркого солнца, играющего миллионами лучей на заснеженном поле. Горожане, прикрывались от нестерпимого света руками и указывали на тёмные пятна войск. «Се веры», — говорили одни. «Се аримы», — говорили другие, а третьи молись Роду, да Перуну Громовержцу, прося заступничества для своих витязей. Внезапно город затих. Фигуры всадников в центре поля начали сближаться…

Четники Вулкана сжимали оружие до хруста в суставах. Каждый из них был сейчас со своим царём. «Ва-ар!!!» — крикнул Вулкан, и его конь прибавил ходу, высоко выбрасывая комья снега из-под стремительных копыт. «Вар! Вар!!!» — ответило ему войско, поднимая вверх оружие, так, как делали их Предки и сто, и тысячи лет назад.

Вулкан, хищно улыбаясь, вдыхал полной грудью неистово бьющий в лицо морозный воздух. Он привстал в стременах и подался вперёд, от чего его верный боевой конь, и без того летящий как птица, превратился в молнию. Ветер пел в ушах избранника Богов безумную песню и раздувал в его сердце, будто в кузнечном горне, молодость и силу.

«Варвар!» — кричал Вулкан, пристально всматриваясь в перекошенное ужасом, приближающееся лицо врага. Ариман коротко замахнулся, готовясь ударить первым. Он собирался вложить в этот удар всю свою силу, злобу, весь страх, но асур веров неожиданно присел в седле и, наклоняясь вправо, в одно мгновение рассёк воздух крест на крест. Именно в этот миг противники пронеслись мимо друг друга.

Их кони замедлились и остановились. Наступила мёртвая, звенящая тишина. Ун Линь и Вулкан не оборачиваясь сидели в сёдлах, каждый лицом к войску своего врага.

Лишь один человек из тысяч, собравшихся на этом поле брани знал, что сейчас происходит. Он снова хищно улыбнулся морозному ветру и, выбросив в небо очередной боевой клич, безстрашно бросился на плотные ряды аримов.

Передние из них от неожиданности дёрнулись и попятились. Некоторые даже уронили оружие, бросились бежать, и в этот миг Радан северных родов Аримии Поднебесной рухнул на землю, развалившись на две половины.

Увидев это, войско веров неистово взревело и бросилось в атаку. Фланговые стягоносцы подняли вверх штандарты с изображениями «Ратиборца»[61]. Мчались вперёд конные, не жалея сил бежали пешие, догоняя улепётывающих к лесу «жёлтых». В панике аримы сами передавили чуть ли не половину своего войска, остальных же веры рубили не щадя.

Светозар со своей дружиной ушёл далеко шуйцей[62]. Четники Благовеста гнали остатки разбитой конницы Ун Линя к лесу, а пеших аримов, будто разбежавшееся стадо, нужно было собрать в одно место. Вскоре «жёлтые» бросили оружие, и стали ждать своей участи, понимая, что до леса им всё равно уже не добежать. Оставив дружину сторожить Жёлтых, Светозар не утерпел и поскакал за конными Благовеста.

Не зря Пращуры говорили, что ярость неправедная ни к чему хорошему не приводит. Едва влетев в лес, молодой чародей едва не лишился головы. Каким-то немыслимым образом, отстав от настигающей их погони, там смог уцелеть один конный арим. Конь Светозара тоже ничего не видел за низкими лапами елей, и потому сходу ударил грудью своего недруга. Оттого желтокожий всадник вместо страшного, подготовленного удара, грозящего снести голову потомку д’Арийского Рода Медведя, просто рассёк надвое его меч. Кони провалились в снежную яму, сбросив на землю всадников. Те сошлись врукопашную. Каково было ариму, хоть и остался он с мечом?  Чародей асура был на полторы головы выше его и не в пример расторопнее. Засопожник далеко, пришлось использовать то, что попало под руку. Это был вверенный ему Вершиной хазарский жезл, который следовало использовать против посланника Поклада. Не пропадать же добру? Ведь колдуна потомок Велимудра так тут и не встретил. Первыми же ударом хазарского жезла Светозар вогнал переносицу врага глубоко в узкоглазый череп.

Конница Благовеста уже была далеко. Светозар схватил меч арима, вскочил в седло и стремглав бросился догонять их…

 

  Когда остатки разбитой конницы Ун Линя скрылись в дальнем лесу, пеших аримов согнали в одно место. Безоружные «Жёлтые» давно уже ожидали своей участи.

— Воевода! — докладывали старшие четники Кратору. — Пять сотен с лишним взяли в полон. Эх! Чтоб не увязли в бою, было бы больше.… Всё ж и у них добрые вояки есть — вон как наших пеших потрепали…

— На кой вам больше? — привстав в стременах, зло выругался запыхавшийся Кратор. — С этими-то полонными что теперь делать?

— А заклеймить их! — прогремел, словно гром асур, подъезжая к воеводе и с трудом сдерживая распаленного коня. — Хватит с ними нянчиться…!

Вулкан хмурился, зажимая ладонью кровоточащую рану плеча. Ему помогли слезть на землю, усадили на усланные шкурами обозные сани, вокруг которых кашевары уже зажигали костры, разворачивая обоз.

— Ой, не углядели, — причитал Кратор, пытаясь протиснуться своей могучей фигурой меж воев и лекарей, суетящихся возле Вулкана. Таскающие обозную поклажу четники, остановились, тупо уставившись на воеводу. Таким его ещё никто не видел.

— Как же так? — всё же добравшись до царя, басил Кратор. — Говорил же, со щитом надо… Что, коли совсем руку?..

— Сам-то щит, поди, дома оставил? — улыбаясь через досаждающую боль, спросил асур. — Мой-то хоть в обозе лежит.

— Так то я, — не переставая удивлять мягкостью речи, улыбнулся воевода, — а то — царь. Мне, хоть пол башки снеси, я это только к Купале замечу.

Обозные согласно загоготали, а Кратора в один миг будто кто подменил:

— А ну!!! — гаркнул он так, что близстоящие лошади дёрнулись, и все четники в один миг пришли в движение. — Ишь, девки-хохотушки. Войско не кормлено, а они стоят и скалятся…

В этот момент будто бы сам ветер прискакал Светозар. Уже без доспехов, он спешно спрыгнул с коня и подошёл к царю. В одной руке он держал длинную, толстую палку из неведомого чёрного дерева, а другой без конца поправлял разорванный ворот. Тот непослушно расползался, оголяя его раскрасневшуюся шею.

Лекари хорошо знали своё дело, поэтому Светозар, уклоняясь от соблазна лезть к ним с советами, решил развлечь царя увлекательным рассказом о доблести своей дружины.

Странно, но почти никто не слушал молодого чародея. Ясно было только то, что Светозар так усиленно искал себе достойного поединщика, что в запале погони схлестнулся с кем-то и сломал меч. Пока он вещал о том, как дал по носу какому-то ариму вверенным ему Вершиной кривым хазарским жезлом те, кто был в это время позади него (а их становилось всё больше), стыдливо улыбаясь, краснели и, перешептываясь, отходили в сторону.

Наконец и над Кратаром взяло верх любопытство. Он медленно зашёл в тыл рассказчику и, задержав дыхание, густо покраснел. Царь обратил внимание на этот факт, а Светозар, полный впечатлений, меж тем продолжал свой рассказ.

Через время, скромно красневший Кратор начал синеть, и Вулкан стал всерьёз безпокоиться о том, как бы с воеводой чего-нибудь не случилось худого. В следующий же миг воздух, сдерживаемый страшным усилием воли, вырвался через плотно сжатые губы Кратора, и он затрясся от хохота. Вслед за ним взорвались смехом все обозные. Светозар, заканчивая рассказ, начал стыдливо поправлять одежду.

— А ну… повернись, — попросил Вулкан. — Чего ломаешься, как красна девица? Эй!.. Да что у него там, крылья сзади выросли что ли?

Светозар медленно повернулся, предоставляя возможность царю увидеть то, от чего окружающие буквально умирали от смеха. Вся одежда на спине царского кудесника и ниже была разорвана пополам, а обнажённый тыл, исцарапанный в кровь, стал багровым от мороза.

— Вояка, — улыбнулся царь. — Видать, так сильно размахнулся из-за спины, что разрубил всё до портков. Вон, гляди, и поцарапался…

— То я в лесу, — оправдывался Светозар, — заигрался. Думаю: не укроетесь от меня «желтобрюхие». Так летел, что не заметил впереди ветку. Голову пригнул, а она, бесова коряга, нырнула мне за ворот. Вот и распороло всё как ножом, я и моргнуть не успел. Ремни на доспехах порвало, да что там, вон и портки располосовало. Оглянулся, а она в поясном ремне у меня застряла. Во, гляньте-ка, — чародей показал всем свой ценный природный трофей. — Возьму её себе временным посохом…. Ох и кидануло меня, други, в лесу. Думал, что зашибусь, падая с коня. Во, гляньте, — чародей снова продемонстрировал свой исцарапанный тыл, — только один ремень целым и оставила, вражина…

— Эхе-хе, — устало улыбнулся Вулкан. — Что ж теперь, так и будешь свой зад этим… временным посохом прикрывать?

— Ну, что ты, Пресветлый, — отдышавшись, вступил в разговор Кратор. — В обозе что-нибудь найдём, тряпья хватает, а то ещё, чего доброго, и во дворец твой так поедет щеголять.

В самом деле, в обозе нашли «что-нибудь» — на быка трехлетнего такое одевать. Светозар не стал перебирать в одёжке, чай, не девица, жалко было на это губить время.

После обеда стали и делами заниматься. Старший обозный, по асурову приказу, отыскал-таки в утвари какое-никакое клеймо, хоть и малое, а выбор в походе невелик. Оттиск хитросплетений железной проволоки являл собой изображение черты «непотреба». Этим клеймом метили утварь и бросовый скот, более не нужный в царском войске, мол, бери, кто хочешь и распоряжайся. Кратор был доволен тому, что к месту эту железку нашли. Где-где, а в войске эти полонные «жёлтые» точно были не нужны. Кормить ещё, этих злыдней. Пленных ведь кормят…

Клеймить собралось всё войско. Аримы стали проявлять беспокойство задолго до того, как пришло время привести в исполнение приговор царя. Они поняли, что древний обычай белокожих народов в этот раз не будет приведён в исполнение. Как правило, Славяне оставляли полонных себе на три года для восстановления того, что те натворили на их землях, а после – отпускали на все четыре стороны. Хочешь – уходи, а хочешь – селись здесь, живи своим укладом, не нарушая требований местного Кона.

Заметив, как вои асура Вулкана начали греть на огне клеймо, аримы догадались, что в этот раз ничего подобного не будет, и тут же принялись вскакивать с мест, но! Плотное кольцо воинов веров, выставив вперёд копья, остудило самых «горячих», и «жёлтые», изрядно поранившись, смирились со своей участью.

— В какую часть клеймить? — поинтересовался, укутанный в несоразмерную одежду Светозар.

— В ту самую, — под нарастающий хохот ответил царь, — только пойди, проследи, чтобы клеймо не остывало, а я пока с войском побеседую.

Вулкан поднялся с саней и с помощью воеводы взобрался на коня:

— Веселитесь?! — громыхнул асур, и войско разом умолкло. — С каких это пор людская боль стала вам приносить радость? Ведь мы веры, а не «жёлтые»?! Каждый должен знать — нет здесь ни веселья, ни озорства.

Иные скажут, что аримы несли много бед нашей земле.… Да, это так. Но многие из них мирно живут в наших весях и трудятся рядом с нашими жителями. То, что творят их войска, страшно и жестоко, но …аримы — не веры. Мы уже поквитались с ними в бою. Нам ворог с оружием, а без него – полонный? Что проку в их смерти? Попробуй, узнай по их немытым рожам, кто из них юнец, а кто уж вдоволь пролил людской крови? Я знаю Кон. Иных полонных мы как и раньше будем оставлять на три лета в семьях тех, чьих кормильцев они погубили, а вот с жёлтыми так боле делать негоже. Посему, вот мой указ: Отныне, коли брать пленных аримов — клеймить! А кто уже имеет клеймо, и явился за вторым — тому смерть на месте!

Воевода, пусть обозные, кто торговал с ними, и знает язык, переведут для полонных мои слова. …Войско, согласно?! Что молчите?

Вои зашевелились, загудели. Кто-то вдалеке крикнул: «Непотребные! Клейми их! Пусть убираются за китай». Другие подхватили. Упирающиеся, будто коты перед кадкой с водой, аримы все до единого были клеймены на мягком месте и отпущены после того, как обозные купцы, с видом великих волхвов и пророков, объяснили им, что сказал асур. «Жёлтые» слушали, открыв гнилозубые рты и почесывая свежие отметины на задницах, будто и вправду им в этот миг открывали великие тайны Небес.

 

Клубок второй

Как только последние аримы, хромая и косясь на пылающий ожогом тыл, скрылись в лесу, войско асура Вулкана вошло в город и расположилось на ночлег. Вот тут-то, в первую же ночь царский чародей Светозар и вспомнил о том, что обещал Вершине. За пылом битвы он совершенно забыл о Древе Времени. В тот час Светозар, которому отвели для ночлега небольшой покой в постоялом дворе, всеми мыслями уже отбывал ко сну. Уставшие руки и ноги требовали отдыха, да где там. Чародей царя Вулкана тяжко вздохнул, вышел из уютного полумрака, нашёл хозяина двора и выпросил у того сальный светильник.

Едва он вернулся обратно, в дверь постучали. Вставая из-за стола Светозар, оступился и, подвернув ногу, вдруг упал. Поднимаясь, он проклинал страшную усталость, из-за которой произошло это досадное падение. Острая боль досаждала ступне, и чародею пришлось скакать до двери на одной ноге. Перед ним стоял хозяин дома, пожилой и мрачный человек, с неприятными курчавыми усами.

— Это я, Надежда, — тихо сказал он, щурясь на свет сального светильника.

Светозар только собрался сказать, что завтра он заплатит за светоч, и переживать по этому поводу не стоит, но Надежда поднял короткопалую, круглую ладонь и смахнул со щеки скупую, невесть откуда взявшуюся слезу. Стало ясно, что явился он не за тем.

— Ты, что ли молодой чародей асура Вулкана? — дрожащим голосом тихо произнес он.

— Что? — спросил Светозар, — царь гонца прислал, зовёт?

— Нет, — замялся Надежда, — не царь… Помощь твоя нужна…

Светозар горько глянул на свою ногу и подумал: кто бы мне самому сейчас помог.

Хорош же я как помогатый…

— Отец мой умирает…, ― продолжал Надежда. ― Пока «жёлтые» наседали, уж трижды собирались хоронить, а смерть к нему всё не идёт. Он тоже, как и ты, волшбил в своё время. Говорит, что есть грех на нём, ещё смолоду, поэтому-то его с земли и не отпускают до тех пор, пока он его не искупит.

— Что ж это, — удивился Светозар, — мил человек, прикажешь мне смерть твоему отцу поторопить?

— Нет, что ты?!

— Так что ж ты от меня хочешь?

— Не я, ― усач просительно приложил руку к сердцу, — это отец. От него уж дня два слова никто не слышал, а тут глаза открыл и спрашивает: «Кто из чужих у нас в доме?». Я ему и говорю, мол, вроде как чародей самого царя Вулкана ночует. А он, как про то узнал, послал за тобой. «Иди, — говорит, — позови его. Его боль — мне в помощь».

— Так и сказал?

— Видят Боги, я ничего не добавлять те стал бы, зачем мне это?

— Ну, что ж, — тяжело вздохнул Светозар, — идём. Сейчас, я только вот возьму что-нибудь, чтоб опереться. Сам видишь, какой я помощник, ногу вон вывернул…

Светозар бросил беглый взгляд в полумрак комнаты. В углу у стола стоял его временный посох. Чёрная узловатая палка сама попросилась в руки чародею. Он вытянул её из-за стола, и хромая, будто старый дед, отправился вслед за хозяином ночлежного жилища.

В тёмном, спящем доме тяжёлые шаги хромающего Светозара звучали гулко и странно. Надежда шёл впереди, освещая дорогу нещадно коптящим тлустенем[63]. Вскоре перед ними засветился проём открытой двери.

В комнате, где находилось ложе умирающего старца, стоял тяжёлый воздух. Смоляные светильники коптили выбеленный потолок, выбрасывая к нему чёрные, тягучие

дымки и делая пребывание в комнате ещё более тягостным. Старец лежал на деревянной кровати, по всем четырём углам которой висели обереги и пучки сухой травы.

Надежда подошёл к отцу, присел на корточки и осторожно дотронулся до сложенных на животе рук.

— Отец, — позвал он, — оте-е-ец… Мы пришли…

Старец открыл глаза. Его отрешённый взгляд не сразу отыскал в смердящем полумраке силуэт Светозара.

— Вот, — указал ему рукой сын, — это чародей асура Вулкана, его зовут Светозар.

В пропахшем дымом, душном покое повисла тяжёлая тишина. Гость стоял недвижимо, всматриваясь в тёмные провалы глазниц старика, пытаясь прочесть во взгляде умирающего хоть что-то из того, что заставило его в предсмертный час позвать к себе случайно заночевавшего человека. Мрак скрывал взгляд мучившегося безсмертием старца, иначе бы Светозар без труда заметил, что выцветшие от времени глаза направлены не на него, а на причудливый посох. Сухие, безкровные руки едва заметно дрогнули. Старик глубоко вздохнул и произнёс слабым, шелестящим, словно осенняя листва, голосом:

— Подойди ближе… сядь.

Надежда поднялся и кивнул, указывая гостю на место у предсмертного одра. Светозар, опираясь на посох, подошёл, присел на край ложа, осторожно вытягивая вперёд отдающую пульсирующей болью ногу.

Старец с трудом вновь разомкнул пересохшие, слипающиеся губы:

— Видно, Бог всё же дал вволю натешиться Нечистому моей грешной душой. Нет

страшней муки, чем всем сердцем желать смерти и не получать желаемого… Ты, великий чародей…

Светозар округлил глаза, совершенно не ожидая того, что старик так внезапно переключит на него своё внимание. Но, похоже, умирающий понимал, что время его пребывания на этом свете безвозвратно уходило, и потому торопился.

— Я, наконец, смогу уйти.… Блуждая за кромкой жизни, я увидел Его, проявившееся в этот мир Древо Времени, и испросил у Хранителей дать мне возможность прикоснуться… к нему.

Тут слабая речь старика сорвалась на страшный кашель. Светозару даже показалось, что сейчас пребывающий в бреду дед точно расстанется с жизнью, однако кашель отпустил хрупкое пересохшее горло, и старец продолжил:

— Нет, — ответили они, — грех твой велик, но он уже оплачен. Коснёшься древа тут и останешься навечно блуждать по кромке явного и навного Миров, не находя покоя себе и отбирая его у других. Древо само знает, кому дать время, а у кого его отнять. Оно уже подарило свою ветвь смертному, — старик снова закашлялся, — он… кхе-кхе, он обрёл приют в твоём доме. Испроси у него милости, коснись его Временного Посоха, и ты обретёшь вечный покой…

Светозар медленно перевёл взгляд на чёрную палку, что была у него в руках и почувствовал, как по спине пробежала странная, неприятная дрожь. В голове вспыхнули слова Вершины: «Древо Времени само выбирает, кому даровать милость Небес». Древо Времени. Твёрдое, как камень, тёмное, как уголь, звонкое, как медь…

Старику было тяжело говорить. Он долго молчал, снова набираясь сил, и, наконец,

произнёс:

— Это мой сын, Надежда. За милость твою, бери у него всё, что пожелаешь, дай только… мне коснуться Его, твоего Временного посоха. Я достаточно выстрадал за свой грех, пусть Посох отнимет моё время страдания.

— Добро, старец, — задумчиво сказал чародей Вулкана. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, потому что я ещё не ведаю силы этого моего временного посоха…

— Не врЕменного, а временнОго, — тихо прошептал тот, чье сердце отмеряло болью последние, гулкие удары.

— Пусть так. В последней просьбе не отказывают…

Светозар протянул старцу Посох, но старик не смог найти в себе силы дотянуться до него. Тогда чародей, словно меч вложил дар Небес и Земли в руки умирающего. Старик глубоко вздохнул, открыл тяжёлые, помертвевшие веки, бросая на мрачный потолок, полный счастливого облегчения взгляд… и оставил этот бренный мир.

Светозар осторожно достал чёрное древо из сухих, остывающих рук. Оно тихо загудело, отмечая свой переход от мёртвой плоти к живой…

Через неделю, так больше и не потревоженные «жёлтыми», веры ушли обратно в горы, оставив Белому Городу малую дружину во главе с Благовестом. К середине кветеня[64] часть дружины вернётся. Молодых и неженатых оставят, вместе с ними и нескольких заслуженных ветеранов для того, что бы обживаться и укреплять оборону города, набирать войско и обучать новобранцев ратному делу. Раз «жёлтые» зачастили в гости, нужно формировать войско Свентограда, да и обиды аримы не забудут.

 

Дружина асура Вулкана вернулась домой в двенадцатый день следующего за кветенем травня, 6489-го лета от Сотворения Мира в Звёздном Храме. В тот же день был сотворён пир Победы. Разлука с Добромилой измучила любящее сердце, и потому Светозар просто не мог дождаться вечера, когда в Зале Радости дворца соберутся все, и он снова сможет её увидеть.

Пир.

Казалось, что сам воздух был пропитан каким-то особым ароматом Победы. Торжественная речь асура, в которой он почтил память павших и вознёс здравицы выжившим не могла оставить равнодушным никого, но! Светозар почти ничего не слышал. «Что это со мной»? —  спрашивал он себя, глядя вокруг и понимая, что многие сейчас задают себе тот же вопрос.

Появился на пиру и Дïй Вершина. Не удостоив особым вниманием своего ученика, он побыл совсем недолго и вскоре ушёл отдыхать. Собравшиеся дружно загудели, вкусив волшебного отвара и хмельного мёда, а вскоре запели старинную песню о печальной судьбе молодца, полюбившего дочь чёрной колдуньи, и что из всей этой любви вышло:

 

«…Вот сказал и пропал, камнем стал во весь рост,

День и ночь убивалась, рыдала Краса.

Камнем стала сама, а из девичьих слёз,

Ключ забил из горы, ой солёна вода…».

 

Вот и асур с супругой покинули пир и отправились отдыхать, но веселье дружины продолжалось. Ратибор, главный страж дворца, пригласил за царский стол Лесного, юного вера, пришедшего откуда-то из Светлолеса к Вершине. Дïй считал необходимым пока быть здесь, а потому пришлось задержаться во дворце и тем, кто собирался с ним в горы. Вдруг из-за стола встал Говар – светлый старец, пришедший как и Лесной издалека:

— Добры молодцы, красны девицы! — задорно крикнул дед. — Будем на столах спать, аль веселиться, играть? Не ради чарки пир горой, а ради удали младой! Коль устали есть да пить, дозвольте старому водить, игрой задорной веселить?!

— Добро, старче, — закричали в ответ казаки[65], оборачиваясь к Говару, раздвигая шире скамьи, давая простор веселью. Все знали, что старик знает множество забав:

— Давай задания, а то и впрямь кровь стынет сиднями сидеть.

— Коли так, вот вам первая задача. Кто силён и грузен, желает смерить мощь и удаль?

Дружинники стали переглядываться. Никто не решался отозваться первым. Мало ли, что дед надумал. Может, совсем не в силе тут дело? — Старик умеет разыграть, — шептали с одесной, — вызовет воинов сильных да ловких и давай загадками да вопросами засыпать, вот потеха!

— А какая награда победителю?! — срываясь на свинячий визг, крикнул кто-то из толпы, чем вызвал всеобщий хохот.

— Ой, хитрецы, — засмеялся дед, — ещё и задания не знаете, а уж награду подавай. Что ж, могу отдать победителю …свои сапоги. Они, правда, старые, но выбрасывать жалко. А так нет у меня больше ничего.

— Что ты, старче, — под смех дружины, загремел густым басом какой-то темнобородый, верно из дружины Кратора, — что мы аримы у старого человека последнюю драгоценность отбирать? Не надо…

— Ну, что с вами делать? — вздохнул хитрый дед. — Царевны, лебедушки, выручайте старика, одарите чем-нибудь победителя.

— Ой, крутит дед, — зашушукали девичьи голоса в зале. — Ведь наверняка сразу знал, чем лучше всего четников задобрить. За награду из царевниных рук любой до моря на ушах добежит.

Добромила нахмурилась, покосилась на Мирославу, Мирослава — на Божену. Та не стала переводить внимание на младших сестёр и поднялась:

— Добро, дед Говар, одарю победителя, только покажи поединщиков...

Толпа колыхнулась, будто вода в бадье. Через плотные ряды, так, словно в эту бадью бросили тяжёлый камень, вышел вперёд царский кметь Кратор:

— Я, отец, хочу поразмяться, — под глубокий вздох всеобщего удивления, застенчиво пробубнил воевода. — А коль награда от царевны, — добавил он смелее, — уж будь уверен, не уступлю сопернику…

— Добро, — хлопнул в ладони Говар, — кто супротив воеводы? Легковесных и молодых не беру, соперник больно грозен.

— А какая награда? — снова завопил всё тот же визгливый голос.

— Я одарю победителя… поцелуем! — смело настолько, что вызвала испепеляющий взгляд Добромилы, заявила Божена.

Дружина и приглашённые охотно потянули руки вверх:

— Я! И меня! — выкрикивали из толпы. Теперь в желающих недостатка не было, но Говар остановил свой выбор на Дуболоме. Настоящий витязь, стоящий соперник для воеводы. Рост — в рост, волос — в волос, то-то поединщики!

— Старче, — вопил писклявый, — давай уж к ним пары, всем награду охота.

— Ладно, — согласился Говар, — кто в пару к воеводе?

— А награда? — визжал до кашля писклявый.

— Наградой будет мой поцелуй, — заявила, не вставая с места, Мирослава.

Дед хитро прищурился, отыскивая в толпе Ратибора, главного стража дворца, а тот уже толкался локтями пробираясь вперёд:

— Я! — кричал он, — я к воеводе в пару!

Насилу пробившись, он стал рядом с Кратаром.

— Кто к Дуболому? — вопрошал дед.

Вызвался Хлест — витязь, с которого картины писать. Смел, умел и, как в народе говорят, удал, и красоты Бог дал.

— Это тебе не Лесной, — шепнул на ухо Ратибору Кратор, как видно, вспоминая какие-то недавние события, — этот не то на пятую точку, этот плашмя положит, и не поднимешься.

— Посмотрим, — ответил страж…

— Давай ещё! — не унимался в этот момент «писклявый» — Чтобы никому обидно не было!

Дабы оставить пустые забавы и уйти спать от греха подальше, из-за стола встала Добромила. Захмелевшего Светозара будто вешние воды подорвали с места. В один миг он очутился перед Говаром.

— Я присоединяюсь к сёстрам, — неожиданно для себя сказала Добромила.

— Кто? — просто спросил у окружающих Говар, покосившись на царского чародея.

— Будто не видишь, отец? — отозвался Светозар.

Глядя на всё это, девки из прислуги зашушукали, как змеи: «Вот так страсти-мордасти! Не хитро с Светозаром в упряжи победить, наворожит чего, противники сами повалятся… Но царевны-то каковы…!».

— Кто супротив?

Вызвался Упор.

— Светозар, только без твоих штучек! — кричал «писклявый».

Дружинники засмеялись. Они знали силу Светозара и без волшбы.

— Может, ещё кто? — спросил старик.

— Я! — вырвалось у юного Лесного.

— Ты? — удивился Говар.

— И ему награду! — неистово вопил, как зажатый в углу поросёнок, «писклявый». — Что уж, молодёжь, не люди?

— Давай, Лесной, — махнул рукой Ратибор, — покажем наших!

Говар, понимая, что сила и умение молодых тут не к месту, сдержанно спросил:

— Ну, кто супротив Лесного?

Вышел Кедр. Он был ничуть ни старше соперника, только пониже ростом и пошире в плечах…

— Я с сёстрами! — громко сказала Тарина, одна из младших царевн, чувствуя, как ударили в неё взгляды старших сестёр.

— Что ж, — решил больше не испытывать судьбу Говар и хлопнул в ладоши. — Начнём?

По просьбе Говара дружинники принесли из поруба длинную, кованую цепь. Старик перевязал её посерёдке красным лоскутом, и цепь уложили во всю длину на пол. Под лоскутом — меч. Чья ватага перетянет другую до меча и за него, та и победила.

Поединщики заняли свои места. Невесть откуда появился Водар, сайвок[66], друг Лесного. Он присел, согнувшись у лоскутной метки, лежащей над мечом, и принялся ревностно наблюдать, чтобы никто не потянул раньше положенного срока.

Говар взмахнул рукой, и тяжёлая цепь едва не лопнула от первого же рывка. Водар, следивший за лоскутом, не заметил отмашки старика и потому, натянувшаяся как гусельная струна цепь, отрываясь от пола, больно ударила его в лоб. Травмы он не получил никакой, однако же соревнование пришлось остановить, давая командам и зрителям вволю насмеяться.

Когда же цепь во второй раз взвилась над полом, уже ничто, и никто не мешал поединку. Железные звенья тяжко заскрипели, а сама цепь от натяжения начала медленно вращаться. Дружина неистово кричала, наблюдая танец красного лоскута над мечом. Шум

стоял такой, что Говару пришлось закрыть уши руками.

Мирослава сорвалась с места: «Дава-а-а-ай, Ратибор!!! — кричала она, и тот, кому она даровала этот возглас,  готов был порвать собственные жилы.

Кратор пыхтел, как раскалённый на огне котёл. Грозно раздувая ноздри и шумно выдыхая через сжатые до синевы губы, он сосредоточенно подтягивал к себе цепь пять за пядью.

Светозар скрипел зубами от нечеловеческого усилия, его шея стала красной, как варёный рак, какая там волшба? Последним в их цепочке стоял Лесной. Его ноги предательски скользили по ровному каменному полу. Он шагал, оставаясь на месте, и тянул до дрожи в суставах.

Развязка близилась. Лента начала медленно плавать то влево, то вправо. Дружина обезумела, вторя рывкам соперников чудовищным рёвом. Никто уже не мог усидеть на месте, ни воины, ни царственные девушки.

— Всё! — дико кричал кто-то, — раз начали рывками, скоро закончат, сдают силушки.

Цепь начинала скользить в мокрых, слабеющих с каждым мгновением руках Лесного. Медленно, не ослабляя хватки, он сделал два шага от Светозара к хвосту цепи.

— Куда-а-а? — прохрипел чародей. — Назад, дурак, так мы не вытянем…

Юноша резко отпустил цепь и, в один миг, отпрыгнул назад, к Светозару. Молодой чародей всем своим видом показал, что после всего этого придавит его, как клопа за подобные фокусы, но Чабор внезапно разогнался и, продолжая держать в руках взмокшую цепь, прыгнул к её концу. Никто не понял, что произошло. Лоскут вдруг вильнул вправо, а Кедр, поскользнувшись, упал.

— Тяни-и-и-и! — заорал Лесной, и лоскут медленно поплыл влево.

Кедр, свалившийся от хитрого маневра соперников, пытался встать, но сзади, на него наступал Хлест, а впереди уже начинал скользить Упор. Кедр свалил его. Дальше вся команда Дуболома до самого меча и за него ехала по полу, как на санях.

— Стой! — скомандовал Говар. — Безоговорочная победа! — Он поднял руку.

Уставшие, измотанные схваткой победители и проигравшие дружно уселись за столы. Девушки из услужения пира обтирали их, давали пить, а Дуболому ещё и есть.

— Да уж, — не мог отдышаться Кратор, — чтоб не он, не Лесной, и мы, и они умерли бы с этой цепью в руках…

В этот миг Светозар встретился взглядом с Добромилой. Боги Светлые, как же она на него смотрела! Да за такой взгляд он и один перетянул бы за лоскут цепь с соперниками...

 

Клубок третий

 

Что за милость явили Небеса Пиру Победы неведомо. Знал о том только Дïй Вершина, знал и молчал. Светозар был потомком древнего славянского Рода Медведей, и кроме Знаний Тайных книг Вед не приучен был держать что-либо сокрытым. Потому уже назавтра он, томимый переполняющими его чувствами отправился к своему Учителю Вершине с просьбой стать ему сватом. Старец лишь хитро улыбался в бороду, даже не спрашивая, что за весталку хочет высватать царский чародей.

  — Давненько, — подморгнув Говару, проскрипел Дïй, — не доводилось водить сватовство. Да и, …что тут говорить, мы с Говором про себя уж ладили ваш сват[67] с Добромилой. Всё честь по чести, коли не против будет отец твоей возлюбленной. Однако ж, — Вершина снова улыбнулся, — сегодня самое время. Что скажешь, достойно ль взять мне в побратимы в сем деле Говара?

Светозар только сглотнул пересохшим горлом:

— Уж если, — чуть не с хрипом произнёс он, — кого и достойно тут взять, так только его.

— На том и порешим, — заключил Дïй, —  сей час же отправимся сватать…

 

В тронный зал Вулкана новоявленный жених едва нашёл в себе силы войти. В глазах плыла какая-то пелена, а сердце так брыкалось, что на груди подпрыгивали обереги.

Асур ждал на троне. Доложено ему было о том, что Вершина и Говар идут с просьбой. Со стороны нельзя было не заметить, что и царь сидит как на гвоздях. Ещё бы, догадывался, что за дело к нему у Дïя и Берендея Светлолеса. Вулкан всю жизнь чуял за собой вину пред Вершиной, а всё потому, что в молодости увёл под венец самую прилежную ученицу Дïя Дзевану. Она была послана к верам самим кудесником Тибетом. Вершина готовил её в Диссы[68] горного храма Богини Лады-Матушки, да не уследил тогда чародей за красавицей. Подарила она своё сердце молодому царевичу Светомиру, ставшему впоследствии царём веров Вулканом.

Глядя на торжественную молчаливость ранних гостей, асур догадывался, что пришли старцы не просто посоветоваться. Едва придверный страж закрыл вход в тронный зал, Дïй поклонился царю и молвил:

— Доброго дня тебе, Великий асур. Мы к тебе с поручением. У тебя товар, у нас купец, у вас молодка, у нас молодец. Сватами мы посланы к тебе. Потомок Рода Небесного, наречённый чадом Яр, а ныне Светозар, д’Арийского Рода Медведя, сын Велимудра, внук Ортая, ведающих Ра пришёл дозволу твоего просить, отец, на Свадьбу-Любомир с дщерью твоей Добромилой.

Что касаемо сватовства, то утверждаю сиим, что и кровь и имя жениха чисты в Слави и Прави, а что до сватов, то по нашим конам, хоть сей час этот союз клади на бересту[69]. Об одном скорбеть приходится, последний он в Роду своём, взрощен в скиту Йогинями, а родичи его пали славно, защищая вотчины свои от ворогов. Тебе то и без нас ведомо, асур, но порядок быть должон. Не гневись, а на поклон тебе мы пришли и как сваты сего жениха, и как названные родители. Даров принесём тебе, каких токмо возжелаешь. Что скажешь, Светлый царь?

Не спешил асур разомкнуть уста свои. Молчал. А уж когда решил что-то про себя, сказал, наконец:

— Сваты достойны, да и жених по чести, арий в сто крат. Что ж до даров, то как мне ведомо, всё, что бы не делал сей кудесник, идёт во благо народа веров. Каких мне, асуру, ещё от него даров желать? Да только…, что ж с Добромилой? Неужто говорил ты, Светозар, с ней об этом?

Жених склонил голову:

Нет, Великий асур, не говорил…

— Как же тогда? Что, ежели супротив станет? Тебе ль её норов не ведать? Откажет вдруг, а мы ужо сватовство по дворцу разнесём? Негоже так… Придверный! Придверный! Кто там сегодня…?

Дверь через какое-то время открылась, и на пороге появился молодой витязь.

— Сыщи-ка ты Добромилу, да побыстрее. Скажи, отец зовёт. Сюда пусть придёт…

Ждали так долго, что Светозару стало не по себе, оттого, что оторвал от дел земных сразу троих Светлых мужей. Но никто из них ни словом, ни взглядом и не указывал на то, что ждут они напрасно или отягощены пустяшным делом. Сватовство промысел Божий, а потому ждали терпеливо. Царский чародей пребывал в глубоких раздумьях. «А что, если на самом деле асурова дочь лишь рассмеётся, как узнает о сватовстве? Ведь на чём строится его сердешное дело? На том, что она украдкой махала ему со стены, да на том самом взгляде во время Пира Победы?»…

Светозар очнулся от тревожных мыслей. Рядом с ним в тронный зал прошла Добромила. Придверный закрыл дверь, а старшая из дочерей Вулкана поприветствовала присутствующих, зашла за трон и, положив руку поверх его резной спинки, застыла в ожидании. Царь недоумённо бросил взгляд назад:

— Что ж, ты, душа моя, спряталась? — спросил он. — Хочу спросить тебя о чём-то, а ты за трон. С чего тебе Дïя с Говором сторониться? Они тебя с рождения на руки принимали…

Теперь пришла очередь озадачиться Добромиле:

— Батюшка, а с чего ты взял, что я их сторонюсь? — Она отошла на шаг от трона и поочерёдно низко поклонилась Светлым Старцам. — Тут Светозар стоит, — продолжила она, возвращаясь на место, — вот его я сторонюсь, и ты знаешь почему.

Вулкан простецки пожал плечами:

— Ума не приложу, о чём ты?

Добромила зло поджала губы:

— Уж простите, не при сторонних буди сказано, застала я его в купели своей, купался там, прятался будто тать. И то ужо в третий раз…

Светозар густо покраснел, понимая, что и первые два купания не ускользнули от глаз девичьих.

— Я, — продолжала асурова дочь, — пришла к тебе, поелику звал, а не для того, чтобы перед чародеем твоим тут красоваться…

Царевна хотела сказать что-то ещё, но поднял руку Вершина, и в зале повисла тишина. С этим старцем не вступали в спор даже Духи Природы. Однако, что странно, всегда серьёзный Вершина прямо искрился весельем.

— Что ж ты гудишь? — сказал он тоном, которого от него отродясь не слыхивали. — Пчёлка наша золотая? Не смотри на меня так, будто я вприсядку отплясал. Чему ты дивишься?

Добромила украдкой посмотрела на отца и тихо произнесла:

— Дедушка, я никогда не слышала, чтобы ты так говорил…

— Вот как? — Дïй рассмеялся. — Что я, ужо и неживой по-вашему? Но к другому времени и разговоры другие, а ныне я говорю не как Дïй, а как сват. И Говар, тожа сват. …Да. А сватать тебя пришли, лебёдушка. Токмо вот загвоздка: сватаем за того, кого ты в краску вогнала. …Глянь, молчит, уж и не оправится от такого как видно…

— Так на то, — вступил в разговор Говар, — мы с тобой, Дïй и сваты, чтобы за него слово держать если что.

Ты, Добромила, при отце и старцах не колола бы молодца напрасным укором. Ведаем, о чём говоришь и что о том мыслишь. Однако в купании его нет дурного умысла и быть не может, поскольку чист он и Ведает Ра…

 — Довольно, старче, — прогудел Вулкан. — То моя с их матерью забота поучать да разносить. Прости, мои это должны быть речи, но! Правь беру в свидетели, не по себе мне как-то, ведь первую дочку сватают. Оттого и молчу. Сердце эвон подскакивает как лягушонок.  

Ты, дочка, несправедлива. Это мой недосмотр. Ты старшая, и я к тебе уже давненько не применял родительских наказов. Мать с тобой за одно, сёстры тебя слушают, да вот понять не могу, с чего слова недобрые твои к чародею? Он чистой крови, в бою просто Ас, опять же, лишь бы кого само Древо Времени не выбирает. Перечислять все его доблести, так получится, что тебе с твоим колючим языком и близко не вровень быть с таким супругом рядом, несмотря на то, что ты асурова дочь! А что ж теперь? Наговорила всякого, а я не ведаю, что дале и вещать…

— Отец, — резко потянула носом Добромила и наскоро вытерла проступившие, жгучие слёзы, — я нагородила словесами колючек, мне, стало быть, и выправлять. Простите, старцы-сваты, прости и ты, Светозар. Прости, что допустила недоброе касательно тебя. Ты этого не заслуживаешь, и то правда. Прости и ты, отец, что…, …что так я поступила. А ежели всё ещё спрашиваешь, пойду я за чародея твоего, или нет, то отвечу. Всё в руках Лады-Матушки, и если и надобно мне как всем нести Срече и Несрече[70] нити Судьбы своей, то лучше в том пути супруга мне и желать не надобно. Давно с ним моё сердце…

Светозар поднял глаза. Он снова видел, …как она на него смотрела.

— Хо-го! — хлопнул в ладоши Говар.

А Вершина поднял к небесам руки:

— По воле Богов, благословляю на Свадьбу-Любомир, благослови отец, благослови и Дажьбог-Солнце…

В тот же день назначили посаженных[71] и получили благословление и от них. Обошлось без смотрин, поскольку у жениха из свадебной родни только посаженные со сватом и были. Сразу пошли на сговор, обручились[72] и Вершина, исходя из дат рождения Светозара и Добромилы, пригласил всех в замковое Святилище и определил день, когда будет произведён обряд освещения семейного союза. Всё выходило как нельзя лучше, поскольку выбран был день Любомира[73] во время свадеб.

Стоит ли и говорить, как ждали этого дня жених и невеста? А асур Вулкан в то время просто не находил себе места. Да и не мудрено, ведь следуя примеру Светозара, Кратор и Ратибор посватались к царским дочерям. И если Кратору с Боженой благословление на создание семейного союза было дано всеми родителями, то Ратибору и Мирославе было сказано ждать в обрученных до нужного дня, поскольку Вершина сказал, что: «в тот день Ратибор должен быть в нужном месте, а не стелиться ковром невесте».

В ожидании урочного часа женитьбы в голове царского чародея Светозара всё делилось надвое. С одной стороны хватало хлопот с Посохом Времени: в дворцовом Святилище для его хранения обустраивали отдельную, потайную комнату; откуда-то с ледяных гор старый сайвок Мирота, помощник Вершины, привёл белоголового великана Мимира, а едва только тайник был готов, этот молчаливый северный исполин заперся в нём и четыре дня не появлялся на свет Божий, совершая таинство превращения узловатой выгнутой палки в волшебный Посох.

А с другой стороны? Светозару доводилось дни напролёт складывать Руны в образы, порой и ночами, ведь ныряя в безмерные миры Древних Знаний, он напрочь терял ощущение всё того же времени. Следы Древа часто были глубоко сокрыты, поелику всё, что касалось его, содержалось в глубокой тайне. Древние Саньтии и Тьраги[74] порой только вскользь говорили о том, что из себя представляет Древо Времени, как оно опасно и как с ним должно обходиться.

Если бы не мысли о любимой, Светозар и вовсе не покидал бы Святилища. Всё для него стало иначе после того, как попало к нему в руки ветвь Древа. Ни Дïй, ни Говар и близко не подходили к Посоху. Когда же мудрорукий Мимир закончил свой труд, он собрал в специальную шкатулку даже древесную пыль и опилки, что остались от резьбы и оковки. Видя во что превратился Посох, побывав в руках Мимира, Вершина, Говар и Мирота только головами кивали да причмокивали. Этот великан из холодных стран, с огромными, небесного цвета глазами, полными какой-то детской чистоты, ведал своё дело. Как рассказал Дïй, не одно поколение родных этого исполина передавали друг другу мастерство и Знания для подобного труда. На два поколения есть только один, кому ведомы тайны обработки волшебных вещей междумирья. Корни древних Родов этих великанов уходят прямо к Богам и питаются Знанием Небес прямо из их рук. Они так чисты по крови, что проживают земные лета, сколько им заблагорассудится и отправляются к Предкам, когда этого захотят.

Дïй Вершина настоял на том, чтобы молодой чародей обязательно пообщался с великаном. Более половины дня просидели они после того наедине с Мимиром. Слушая его странную по произношению, но понятную речь, Светозар не переставал удивляться,  сколько же света и добра в этом Большом человеке. К вечеру того же дня великан ушёл вслед за солнцем.

Будто конь дорогую сбрую обрёл стараниями Мимира на своём теле Посох Времени кольца силы. Теперь он стал приручённым и заметным в тонких мирах и Тёмной, и Светлой Нави. Иначе нельзя, поскольку само течение времени ни тяготеет ни в одну сторону и одинаково для всех миров, что Тёмных, что Светлых. Посоху всё одно у кого отнимать время, и кому его прибавлять.

Всё, что проявилось оттуда в явный мир, становится явным временем. Каждая травинка, каждая пылинка, любое существо нашего мира может им, божественным распоряжаться по своему усмотрению, но! Никак не сравнишь по мощи и силе пылинку, травинку с Богами.

Древо даёт возможность распоряжаться в явном мире временем. Тот, кто имеет тайные Знания в силах делать с ним что-то и для себя, и для других. И всё бы ничего, да только так уж получилось, что среди Знаний девятой Печати Арлегов, что была сорвана в незапамятные времена Чернобогом, была и часть тех самых тайных Знаний о нашем, явном Времени. Именно так и получилось, что в воинстве Тёмных Кощеев, поддержавших Чернобога в его недобром деле, появились те, кто тоже мог распоряжаться нашим временем. Это только в малой степени объясняет ту опасность, которую представляло из себя Древо.

Что же касалось Светозара, то давно было известно, что даже не имея в своих руках такого Посоха многие влюблённые попросту не замечают течения времени. Вот и он за своими многими заботами даже не заметил, как, наконец, наступил день их Свадьбы-Любомира.

 

 Клубок четвёртый

 

Не было кому в Роду передать Светозару свадебный рушник. Все его родичи славно погибли, защищая вотчины свои, а скарб их разорили кровожадные джунгары.

В Растовом Скиту, где воспитывался в детстве маленький Яр, ему был вышит новый свадебный рушник. И узор родовой, и тесьму родословную ладили Жрицы, поелику ведали всё о Древах Родов своих воспитанников. Славен был тот рушник. Славен был и тот день, когда пришло ему время явиться пред гостями на Свадьбе-Любомире. И хоть не в чести было у веров торжество сие возносить до державного, поскольку почиталось оно больше семейным, а на свадьбу старшей дочери асура прибыло гостей достаточно. Иное дело, что даже даров от многих просто не брали, что уж говорить о том, чтобы пускать всех во дворец. Немногие вхожи был и в эти стены.

Ещё с вечера приехали братия Вулкана с жёнами, отец, да мать, что жили со старшим братом Едынеем, асуром Родов Силоваев и Хатов на юго-восточных склонах Рифеев. Были побратимы и родичи. Это всё, что касаемо остепенившихся да боярых, а молодых было и вовсе множество. Друзей и дружек, да и тех, кто состоял на службе во дворце, собралось у терема Добромилы превелико. Что ни говори, а старшая дочь. Она одна пользовалась привилегией иметь собственное жильё в отцовском дворце. Прочие сёстры жили в общих дворцовых палатах.

Тёплое, щедрое солнце разморило гостей, что собрались у порога терема в ожидании появления молодожёнов. Дабы гости не скучали, Йогини из Растового Скита принялись хороводить[75].

Ещё накануне утром отправились Светозар и Добромила в Капище Сварога, в горы, а ныне вернулись, и с первой росой повёл их Вершина в дворцовое Святилище, сообщать Небесам о том, что появилась новая ветвь на Древе Рода Медведей и в племени Силоваев, из коего Род Вулкана ведётся.    

Встречали молодого мужа и жену с великим шумом, а когда провожали к порогу дома и вовсе кто-то малый, будто во хмелю пустился плясать. На расстоянии, в пёстром скоплении гостей не было особо видать но, похоже, это сайвок Водар преисполненный радости выкидывал коленца у резного крыльца.

Друзья и дружки проводили гостей за столы. Молодые, как водится, сидели отдельно. Родителей и посаженных определили за стол у окон, отчего катившее к закату солнце золотило их фигуры так красиво, будто это на самом деле Боги Слави и Прави пришли отпраздновать своё породнение.

Еды и питья за столами было превеликое множество, приглашённая молодёжь расстаралась. Как велось издревле, только один стол пустовал, это стол молодых супругов. На пёстрой скатёрке только большой кувшин с квасом, да искусно резанный ковшик в виде лебедя.

Пришло время задобрить родителей. Добромила поднялась, взяла тот ковшик, а Светозар кувшин. Гости в радости лепо запели здравицы родителям, а молодожёны подошли поочерёдно к каждому за «родительским» столом и дали отпить понемногу квасу. Вместо отца Светозара приглашён был Говар. Первым испил он, после Вулкан, смахнув украдкой слезинку радости, за ними приложились к ковшу посаженные отцы, царица Дзевана и приглашённая вместо матери Светозара Йогиня Растового скита Радмила. Завершали молодые сие действо, угощая из благодарности за благословление своих посаженных матерей.

Родители обменялись караваями на рушниках, а Светозар и Добромила поклонились им, да вернулись за свой стол. Настало время гостей одаривать молодожёнов.

Начиная с четы седовласого Едынея, всяк, кто был за столом вставал, говорил хвалебное слово родителям, показывал или говорил, что дарует молодым на Любомир, а они с родителями только поднимались в ответ, кланялись в пояс говорившим, да попивали из ковшика, больше им в сей час делать было нечего.

Даровали много. К свадьбе всё заметно обновили да отстроили у царевниного терема. В древности принято было, чтобы молодожёны сновА въезжали в свои хоромы, а где, в каких в Родах не чтили тогда того, что было в древности? Нет уж тех Родов, или вымрут скоро. Чтили все! Принимая дары дружки и дрУжки разносили всё по горницам, а вскоре и вовсе озадачились, поскольку и в хлевах на дворе, и в светлицах места от обилия подарков почти не осталось.

Когда одаривание было закончено, Йогиня Радмила, царица Дзевана и посаженные

матери поднялись и увели молодых в светлицу, где по древнему обычаю заперли их снаружи, подперев дверь посохом.

Где-то за дверями шумело-гремело веселье, а Светозар и Добромила стояли на пороге, держа друг друга за руку, да только смотрели по сторонам. Светлицу обустроили для них, как и положено на Любомир, всё было честь по чести: бочка с водой, кадка. Стол, полон разносольной снеди. Ложе, что просто светилось от белизны отпаренного льняного белья, лежащего поверх аккуратно разосланной ржаной соломы. Всё делалось так, как это всюду, несмотря на то, что это царские хоромы, а не простой свежесрубленный дом где-то в глухом лесном селе.

Добромила отпустила руку своего возлюбленного и шагнула к постели. В своём тереме она ныне была, …будто в гостях. Всегда спокойное и рассудительное сердце вдруг наполнилось волнением. «Что сейчас? Как?» А ведь она тысячу раз себе представляла это мгновение, и точно знала, что да как станет делать. Всё напрочь вылетело из её головы.

— Так это же отца твоего, — сказал вдруг Светозар и, обойдя супругу, подошёл к подушкам. Из-под одной из них торчала рукоять боевого меча Вулкана.

Тёплая волна, что затрудняла дыхание, вдруг откатила от сердца Добромилы:

— Внука первым хочет, — тихо сказала она и запнулась.

Светозар повернулся к ней и положил горячие ладони на плечи. Дыхание девушки дрогнуло. Она медленно наклонила голову вперёд и, поднимая вверх лицо, закрыла глаза, припадая к жарким устам возлюбленного…

 

Ярило уж поднимался над лесом, когда молодёжь шумной гурьбой подошла к светлице молодожёнов. Барабанили ложками по кувшинам да мискам, что держали в руках, так было принято. Подошли в двери, в неё стали стучать, хотя заперта она была снаружи. И вот запели:

 

«Молодые поднимайтеся, умывайтеся.

Уж Ярило высоко, с Небес в вёдра молоко,

РОсы по лугам разлил, вас на счастье обручил.

Поднимайтеся, умывайтеся…».

 

Светозар и Добромила слушали это, лёжа на супружеском ложе и, не открывая глаз, улыбались. Шумливая молодёжь погалдела немного у двери и удалилась в поварню печь блины да угощения. Пришла пора подниматься. Может и не знали бы что да как дальше, да слава Богам, и сие Предками рассказано ещё сызмальства. Они омыли друг друга из бочки, вытерли рушниками, да оделись уж в слюбное[76]. Теперь негоже им ходить в том, в чём ходили по обручению. Придётся привыкать, у семейного человека одежда иная.

Как оделись – пошли к молодёжи в поварню. Те, как увидели молодых супругов, прям засветились. Как же хороши да ладны они были в новом одеянии. Добромила с дрУжками взялась за тесто, а Светозар с друзьями за начинку – растирать да перемешивать плоды да ягоды. Трудились в охотку, слушая рассказы о том, как ночью гостям гулялось, ведь далеко за полуночь гусляры да скоморохи и хороводницы с ними не давали никому на лавки присесть. Что за забавы были до утра! По рассказам, так чуть все животы от хохоту не порвали, знать, веселье удалось на славу.

За шумом да гамом молодожёнам и поговорить до полудня как следует, не получилось. Пока ладили блины с пирожками, угощения, прибежали девки со двора, звать на встречу родных. Свадьба вновь собралась у крыльца.

            Парни принесли столы, на них расставили гостевую трапезу, над которой сообща трудились всё утро. Сегодня гостей встречали уже не молодожёны, а супруги. Первыми как водится, подошли Вулкан, да Говар за Светозарова отца. За ними царица с Радмилой и посаженные. Отцы должны были отведать пирожков с начинкой, кто первым угадает что там, внутри, в честь того и первого внука назовут. По всему было видно, что не спешит Вулкан, давая возможность Говару сказать первым, что за начинка внутри пирожка. Говар угадал, посему первенца на обряд именаречения следовало назвать именем отца Светозара ‒ Велимудром. Горький ком подкатил к горлу молодого супруга, и глаза налились слезами.  

            Попотчивали муж да жена гостей у крыльца и пригласили их в дом. Светозар и Добромила торжественно провели на красное место, где вчера сидели родители, деда да бабку царевны, а родителей посадили напротив. Было заведено угощать в этот день первыми дедов, бабок, да детей, их стол стоял рядом. Сегодня разносили угощения сами Светозар и Добромила, носили не торопясь, принимая выкупы за блины, отдавая подарки друзьям да дрУжкам.

            День пролетел, как час единый, и вот уж к ночи муж да жена, наконец, снова остались одни, в объятиях тихого и сладкого счастья. Но! Жизнь многорука и безлика. Причём безлика лишь только потому, что никто и никогда не видел её настоящего лица. Умело меняя маски и скрываясь от любопытных глаз, она прячет свои многочисленные руки за спину, поочерёдно доставая их и протягивая людям то, что они принимают как данное. Можно с этим мириться или отказываться, не понимая, зачем тебе это сейчас, однако соизмеримы ли наши дела и мысли с делами и мыслями богоподобных? Никто не даст гарантии, что когда-либо тебе снова предложат «это» во второй раз. Получается, что в любом случае, принимать любые, даже кажущиеся нелепыми подарки судьбы выгоднее, чем задумываться и разбираться с тем, что происходит вокруг, и к чему всё это?

Даже если ты против, будет идти время, будут меняться её маски, и Жизнь всё равно всучит тебе то, что должна была, потому что сама Судьба вкладывает ей в руки эти «подарочки», в тот момент, когда они спрятаны у неё за спиной.

А ещё говорят, что там, за спиной ладони рук Жизни пусты и Судьба кладёт в них только Божественный Свет. Это каждый из нас, в силу способностей собственной Души видит в этих ладонях радость и горе, неприятности и удачи, верность или предательство, или как в случае с Светозаром и Добромилой – счастье…

            А ведь счастлив, наверное, лишь тот, пред кем жизнь хоть и меняет свои маски, многочисленные руки держит за спиной долго, а вперёд протягивает только одну — ту, в которой любовь. Она как тонкая свеча. Недолгий век её сладок... Тает воск, горит огонёк, и ты смотришь на него, вдыхая счастье полной грудью. Но! Задумывается ли хоть кто-нибудь из нас в этот счастливый миг о том, что спрятанные за спиной твоей Жизни руки, уже имеют множество неврученных вовремя сюрпризов?

Стоит хоть немного отойти от огня свечи любви, хоть на шаг и Судьба, собиравшая твой скарб в короткий миг безрассудного, слепого счастья, будь уверен, вручит тебе всё, что собирала всё это время…

 

            Лишь три дня Судьба дала молодожёнам на то, чтобы вдоволь натешиться друг другом, а на четвёртый прислал Дïй за Светозаром гонца. Уж как не хотелось молодому чародею отрываться от сладкой своей лебёдушки, а понимал, что не стал бы его Учитель без дела сейчас безпокоить.

В замке узнал чародей асура, что собрал Вулкан своих ближайших соратников в тронной зале. Были здесь и Кратор, и Ратибор, прибыл как на пожар даже Благовест из Свентограда. Сам асур на троне восседал, а с ним рядом Мирота, помощник Вершины, да Говар с Бородиком – царём Горных сайвоков. Видать, беда пришла, коли так наскоро собрались.

За закрытыми дверями узнал Светозар о том, о чём другие уж всё ведали. Тревогу забили Горные сайвоки. С того дня, как великан Мимир «вдохнул Жизнь» во Временной Посох, в глубоких подземных галереях замкового Святилища, что граничили с потайными ходами Горных, начало просыпаться что-то Тёмное. Подданные Бородика жаловались на всякие необычные явления в глубинах земли, и особенно на то, что происходило под галереями Святилища. Если учесть, что в замок Вулкана существовали ещё и прямые проходы через горный пролом, что давал дворцу горячий воздух, и подземную реку, что выходила наверх прямо под теремом новоиспечённых молодожёнов, нужно было в срочном порядке что-то делать. Призадумались мужи светлые да боярые, молчали в бороды, ожидая Вершину. Вскоре появился и он.

Едва придверный закрыл за ним дверь, Учитель остановился возле Светозара и с укоризной сказал:

— К себе звал, что ж ты сюда прибился?

Ошарашенный ученик в ответ только пожал плечами.

— Нехорошо это, — добавил старик мягче. — Ведь мы не перестали с тобой слышать друг друга на одном луче. Забота о семье – великое дело, однако же, и кольчугу в чулан прятать негоже, защищать семью надобно. Неужто ты не почуял, что под тобой Тьма шевелится…?

Вершина медленно пошёл к помосту трона Вулкана, а Светозара в этот миг, будто обухом по голове ударили. Сон! Вчерашний сон! Он видел выйм в палатах Добромилы, словно и не женаты они ещё. Он один стоит у воды, а по тёмной глади рябь идёт и слышны глухие удары. Он бросился в воду, а она вдруг стала становиться мутной и грязной. Светозар ощупал дно и понял что удары где-то под землёй. Он решил подняться вверх, но понял, что очутился очень глубоко. Там, на самом деле, глубина едва ли доходит до груди, а вот во сне…. Известно же, что в сновидении ты можешь очутиться в любом из сотен миров, что находится в этом самом месте. Нет ничего удивительного. В мире, в который ты отправился в путешествие, на месте реки вообще может оказаться пустыня. Во сне Светозар стал задыхаться и …задохнулся бы, если бы не проснулся…, но!

— Други мои, — оборачиваясь к собравшимся от трона Вулкана, глухо начал Дïй, — пришёл я с недобрым к светлому собранию. На то, чтобы поведать вам всё, мне должно будет провести ваши «зыбкие одежды» в Тёмные миры, что подползли к самому порогу замка асура. Давно было ведомо, что придёт сей час, одного только не знали, когда. Древо Времени поставило свою печать на сем, проявило все деяния в яви.

Святилище, а позже и замок поставлены были во времена, когда не то Асы, а сами Боги ходили ещё по Мидгарду. Тогда уж было ведомо, что все двадцать и семь Земель, что вокруг Ярилы Светлого вращаются, вскоре войдут на территорию Тьмы. Врата Междумирья, с помощью которых наши Боги и Предки могли ходить по разным мирам, нужно было сокрыть от недобрых Чужаков, что вторгнутся в этот мир. Близкие, Большие врата Перун Бог, как сказано в Ведах, забросал горами Кавказ, а здесь в рифеях сокрыты Малые врата.

Вулкан и те, кто стоял асуром в народе веров до него, свято чтили эту тайну и охраняли закрытый переход междумирья, что спрятан глубоко в лабиринтах под Святилищем. Что уж теперь это таить? Знаю, что никто из вас не рискнёт их искать. Вам сие без надобности, да и лабиринты галерей под Святилищем из вас всех может пройти разве что только Светозар.

Сами врата находятся за каменными стенами, рядом с протравным колодцем сайвоков. Они в тот колодец бросают всякий сор и веками тем самым отбивали охоту у любопытствующих наведаться туда до сего часа.

Опять же, Древо Времени мы не могли спрятать в другое место, лучше и надёжнее схорона, чем ниша в Святилище просто нет.

Не пустить в «привязку» Посох тоже было нельзя. Мимир должен был обучить Посох хорошо «слышать» человека. Но вот беда, в тонких мирах как «сквозняком» потянуло, едва только Древо стало слышать человеческую суть. Наш человек, которому самой Макошью заповедано прятать и укрывать от недоброго Посох Времени, ещё только на пути познания его «голоса». Однако, «сквозняк» дал знать Тёмным мирам, где находится Древо, и указал место, где Время может принимать самые причудливые формы. Я говорю о Вратах Междумирья.

Не мне вам говорить, что Сварожья ночь[77] только вступает в свои права, а потому Боги наши и дают нам самые серьёзные испытания. Тёмные миры почувствовали, где есть возможность проскользнуть в явный мир, и сейчас стараются нащупать брешь, разведать тропку к Вратам.

У каждого из нас своя  Судьба, но у всех нас она сейчас будет иметь очень много общего. Многия трудныя дни нас ждут, друзи. Но! Среди всего этого недоброго есть и светлые вести. Говорю вам, близкие и …, — Вершина улыбнулся в бороду, — поникшие ликами. Возрадуйтесь! Царица Дзевана понесла…, у асура Вулкана в скорости будет наследник…

 

Клубок пятый

Посох Времени пребывал в своей нише, а меж тем, время и без него понеслось, будто взыгравшийся конь по росной траве. Дïй Вершина спешил, чувствуя, что Древо успело проявить многое из того, что раньше просто дремало. Самое главное, оно ускорило время пребывания в этом проявленном мире самого Верховного Жреца Вершины. Нужно было торопиться вложить в голову ученика всё, что касалось Знаний о самой непознанной стихии, стихии Времени.

Древний наговор Светлых Сил всё ещё держал незримым от Тёмных каменный остов Врат Междумирья, в коих уж давно не было волшебных кристаллов, что способны были бы их «оживить». Однако же древние Боги ходили в любые миры, равно как в Тёмные, так и в Светлые, а потому Врата были созданы для любых кристаллов перемещения. Знай только, куда желаешь отправиться, да будь по могуществу не меньше Аса, не то сгинешь, пропадёшь в мирах неведомых и многомерных безвозвратно.

Время защиты Врат было точно определено, но как видел Вершина, оно заметно сократилось, и виной тому всё тот же Посох. Отступала в горы Зима-Марена, пришёл месяц березень,[78] и вместе с ним пришла к Светозару и великая радость.

В один из дней Дïй, как видно чуя что-то, пришёл в Святилище, отыскал его за чтением Рун и чуть не силком отправил домой, где молодой чародей асура Вулкана уж два дня как не появлялся. Добромила, бывшая на тот момент в полном сроке бремени, встретив супруга, возликовала, да так, видать, растрогалась, что в тот же день и разродилась, принеся чародею сына.

Радости царя веров, обрётшего первого внука, и новоявленных родителей просто не было конца, однако, ещё не успели дед Вулкан да бабка Зерпина как следует привыкнуть к своему новому статусу, а через неделю[79], в аккурат за три дня до Дня Рождения самого асура, пришло время и царице рожать. Когда же на рассвете тридцать шестого дня месяца березня она и сама разродившись, передала в руки царя долгожданного сына, асур Вулкан, протягивая новорожденного к восходящему Яриле почувствовал, что подобно ему, Великому светиле и сам от радости Великой готов ныне обогреть собой весь Мидгард.

           

К концу травня [80] Вулкан и Светозар уже целиком пребывали в безмерной радости, отдаваясь без остатка заботам о жёнах и продолжателях Родов своих. Вершина в это время не неволил ученика заданиями, понимал, что негоже отрывать того от семьи, да и Темень подземная, будто на то притихла. Сайвоки перестали жаловаться на необъяснимое в галереях, шум в земле у протравного колодца затих, и светлый старец всецело пребывал в Святилище, восполняя силы, затраченные на защиту Врат Междумирья. Давая ему время восстановиться, Говар с помощью Мироты проводил службы и гимнопения[81], в общем, жизнь в замке снова стала возвращаться в былое спокойное русло, хоть все вокруг знали, сие ненадолго.

            В один из ветряных деньков, когда с гор вдруг потянуло холодом, Светозар вдруг почувствовал, что какая-то неведомая Сила приблизилась к стенам замка. Чародей никак не мог понять что это? После полудня, в момент, когда молодой отец сидел на резном крылечке, прибежал караульный:

            — Здравия тебе, Светозар!

            — Тщ! — пригрозил тот ему пальцем. — Чего орёшь?

            Дружинник воровато оглянулся и, подойдя поближе, разом выдохнул:

— Беда, Велимудров, кличут тебя к асуру…

 

В покои Вершины принесли тело, одежду и снаряжение убитого Лесным арима. То, что ныне случилось в замке, просто напрочь выбросило Светозара из счастливого, полусонного состояния, в котором он пребывал всё последнее время. Будучи учеником Дïя, он прекрасно знал, что за непростой юноша скрывается под именем Лесной, знал и о его Божественном Мече Артаконе. Знал, да только видеть воочию Мощь этого Оружия, чувствовать Его оказалось непросто даже для искушённого в делах волшбы чародея. Это была та самая Сила, проявление которой он чувствовал утром.

Артакон хранился в особой оружейной палате замка асура. Как говорило древнее предание, меч сей принадлежал самому Богу Индре[82]. Для того чтобы победить разбушевавшегося Змея, спустился в давние времена Бог-громовник с Небес и пригвоздил мечом сиим голову супостата к земле.

Боги ничего не делают просто так, вот и меч Артакон остался на Мидгарде неспроста. Во все века только один из живущих на земле, перерождаясь многократно, может владеть им. Юноше ‒ нынешнему обладателю Артакона было разрешено посещать оружейную, брать Меч, но выходить из запираемой изнутри палаты было нельзя. Лесной время от времени проведывал своё оружие, а посему вскоре сдружился с Ратибором, начальником стражи замка. Тот, дабы скрасить одиночество юнца стал обучать того ратному делу. А сегодня…

Даже Вершина и его ученик не знали всего, что может Меч, когда рядом с его избранником появляется смертельная опасность. Что уж говорить о Ратиборе? Как рассказал Светозару главный страж замка, сегодня Лесной как обычно пришёл поупражняться с ним в удалой игре с учебными мечами. Юноша вошёл в оружейную к Артакону и…!

Со слов Ратибора выходило, что из оружейной Лесного «вывел» сам Меч. Казалось, что юного гостя асура Вулкана из палаты с оружием вытянул в коридор невидимый бешенный конь.

Главный страж замка, увидев такое утром, даже при пересказе этих событий продолжал пребывать в растерянности, а потому сбивчиво поведал о том, что Меч и Лесной понеслись в дальний угол колоннады и там, будто козявку из щели выковырнули из-за колонны «Коршуна», бойца аримского Ордена Нин Дзу Цы! «Меч, — выпучив глаза, распалено вещал Ратибор, — светился как молния. Я и тявкнуть не успел, ведь не понаслышке знаю, кто такие эти «Коршуны» и «Скорпионы», а эндот малый, раз-два и прикончил его. Таким ударам я его не учил, это точно…».

Страж и дальше бы сотрясал высокие потолки одной из царских палат полными эмоций выкриками, да вовремя понял, что большинству из тех, кто находился рядом с ним это уже было неинтересно.

Дïй и его помощник сайвок Мирота, внимательно изучив тело убитого арима, принялись за его одежду и амуницию. В них обнаружили каменный амулет и странную белую костяшку, висящую на толстой шёлковой нити.

— Он, — тихо сказал Вершина асуру, — видишь, Пресветлый, это тот самый амулет. Каменный круг, а в нём птичья лапа.

— Это ведь хазарский «знак голубя»? Посланник с миром?

— С миром? — Загадочно улыбнулся Дïй. — Не совсем так это, царь. Знак сей и в самом деле знают именно как «знак голубя» — посланник с миром. Меж тем это лапка «Коршуна». Это воин Нин Дзу Цы, «Коршун».

Редкая удача, что амулет достался нам целым. Их намеренно делают хрупкими. Чуть что, ударил знак о твердь — и он разлетается в пыль. Настоящих знаков «Коршуна» не встретишь нигде, кроме как у самих воинов. Нам-то с вами известен хазарский мир. С ними и мир хуже войны.

На каждое задание «Коршуну» выдаётся новый знак, а старый по возвращению отдают хозяину. Кто вернётся без «лапы голубя» — убивают свои. Эти вои — убийцы. Настоящие мастера этого дела, если можно так сказать. Мало того, они ещё и оборотни. Оборачиваются в зверей своего братства. У Шин Ли целая армия таких вот «Коршунов», «Скорпионов» и прочих.

— Шин Ли — это новый царь аримов? — спросил Вулкан, внимательно изучая знак.

— Это сильный царь, — отвечая на слышимые нотки неприязни, ответил Вершина. — Таких вот воев в чёрном никто не проклеймит на мягком месте. Я повторяю, это редкая удача, что наши молодцы так лихо его взяли. За долгие годы воин монастыря «Коршунов» у меня в руках лишь второй раз. «Скорпионов» легче увидеть, поскольку перекидываются они не в малых, а больших животин своего братства, размером с человека. А жало у такого оборотня, длиннее запястного ножа. В зверином обличии их легче изловить. Давненько я их не видел. Раньше, правда, витязи были поудачливее, случалось, и живых лазутчиков приводили, оттуда мне про всё это и ведомо…

— А почему, старче, ты думаешь, что это «он»? — задумчиво спросил царь.

Вершина осторожно поднял белую «костяшку» на шёлковой нити:

— Вот. Эта косточка чёток колдуна Поклада. Не знаю, какие у него и аримов ещё есть дела, но можешь не сомневаться, этого «Коршуна» прислал он. Именно для того… о чём мы с тобой говорили.

Мирота, забирай наших молодцов, и собирайтесь. Мы уходим.

— На ночь глядя? — удивился Вулкан. — Что ты, старче? Ярило клонится к небокраю…

— Будет лучше, если твой малыш встретит новый день без этой чертовщины рядом. Ему нельзя её видеть. Старый колдун Поклад знает толк в подобных вещах, уж мне-то поверь.

Теперь о деле. Водар, принеси мне жменю земли от полуночных ворот, Чабор — от полуденной стены. Светозар принесёт от заходней, а ты, — Вершина обратился к Ратибору, оторопевшему от того, что Лесного назвали Чабором, — от исходней. Вот тебе и случай апосля которого время и тебе сладить Свадьбу-Любомир, так ко ж без меня уж теперь. Ну, бегите, да побыстрее… 

Все четверо в один миг исчезли за дверью.

Асур Вулкан сосредоточенно рассматривал болтающуюся на толстой нити белую смерть, уготованную его сыну.

— Любомудрый Дïй, — обратился он к Вершине, — а нельзя растереть в порошок это порождение Пекла?

— Это не выход, — задумчиво ответил чародей, — так ты из костяшки сделаешь порошок, а с ним больше хлопот. Не ко времени сейчас губить старания Поклада. У себя, в горах, я сниму его тёмный наговор, а через какое-то время она, эта костяшка, сама приведёт смерть в дом колдуна. Он ошибся, а это бывает редко. Очень скоро он узнает, что переживал не напрасно. Чабор, которого мы все здесь звали Лесной, воскрес, и меч Индры, старая головная боль колдуна, уже в окрепших руках, Временной Посох среди всего прочего, как видно начал и путь Артакона по Мидгарду, до Великой Славы его в грядущих веках…

К ночи Вершина, младшая дочь Вулкана Смирена, которую Дïй забирал в горное Капище Сварога в обучение, сайвоки Мирота и Водар, а также Чабор, которого в замке до того звали Лесным, взяв по настоянию Учителя ещё и Станимира, воина из мостового караула, ушли в горы.

 

Посох Времени всё больше «оживал», давая новый отсчёт многому из происходящего вокруг, в том числе и иссякающим летам Дïя Вершины. Учитель в этот раз попрощался со Светозаром наскоро, несмотря на то, что знал – они больше не свидятся. Его лучший ученик чётко исполнял свой Урок, знал что грядёт, ведал путь Посоха и успел впитать всё, что ему было должно. Большее, только во власти Богов и самого Светозара, поскольку даже обречённый на гибель цветок, может по своей Великой воле пересилить себя и дать вызреть своему семени.

Ныне всё в полной мере легло на плечи молодого чародея. Теперь уж не побежишь к Учителю «Как быть? Рассуди, Велимудрый». Добромила не корила супруга за то, что тот дома появлялся редко, ведала, какой тяжкий Урок несёт её возлюбленный. Отрадой было чадо. Сынок Велимудр рос под стать отцу: смирным и таким Светлым, что мать никак не могла натешиться да наглядеться на него. В липень[83] месяц стало известно, что Добромила снова понесла. Так от чада к чаду к весне 6497 года[84] от Сотворения Мира в Звёздном Храме у Светозара и Добромилы было уже пятеро детишек. Велимудр, Войтислав, Ведана, Олегсей да кроха Милада…

 

…Наконец, добиралось тепло и до этих мест. Ещё не пошла в буйный рост зелень, не взыгрались яркими красками цветы, но уже наполнял сердца радостью Ярило, а наступающий через два дня месяц ветров[85] обещал окончательно прогнать к северу Зиму-Морену.

Вечером асур Вулкан созвал всех в свой тронный зал. Из Капища Сварога из-за полунощных гор пришли к нему Чабор, Станимир и сайвок Водар, что некогда, уйдя ещё с Вершиной, долго были там в обучении. Уходили юнцами, а вернулись обратно уже добрыми молодцами. Пошло на пользу им время, проведённое в учебных отрядах штоурмвоев Ордена Золотых Поясов. Что ни говори, а мастеров лучше их в искусстве обращения с оружием и знании науки ведения боя просто не было.

Глядя на гостей было видно, что учась ратному делу и Станимир, и Чабор, которого многие по старинке всё ещё звали Лесной, крепко обросли тугим мясом, набрались Силы, да и Мудростью Древней дополна напитались. И сайвок не отстал от них. К слову сказать, к его чудо-носу, способному различать любые, даже самые слабые запахи с большим уважением относился даже его собственный учитель Мирота, да что там Мирота! Сам Вершина когда-то высоко ставился к этому его чудному умению.

Великий Вершина всегда знал, что делал. Меч Индры теперь был в умелых, добрых руках. Пришло время и Чабору с его спутниками стать на свой Урок. Их ожидал неблизкий, опасный, но важный путь в заходние земли вслед за Ярилой. Мечу Индры и Чабору Богиней Карной была теперь определена единая Судьба, так же как и Светозару и его Временнóму Посоху.

Плетут нити жизней наших Доля и Недоля, стелет полотно Макошь и что проку спрашивать: «к чему это, …а сие для чего»? Определено же Судьбой дочери Вулкана Тарине идти на запад с Чабором, и она не станет спорить, и асур не будет супротив, поскольку знает, что лучше не сворачивать с тех дорожек, что выслала Макошь. Кто в ладу с Совестью и головой своей станет с ней спорить? Зачем? Где нам узреть, куда идут её нити, что свяжут, где от нас беду придержат, а где этой же бедой от смерти безвременной уберегут?

С Вершиной оговорено было уж давно, что после ухода Тарины и Чабора, Светозар снимет обереговую перевязь Дïя с Врат Междумирья. Знали все, что с того самого часа придут смутные, страшные времена на земли веров. В первый же день червеня месяца чародей провёл гостей Вулкана и его дочь в дальние подземные галереи под замком, попрощался с ними и вернулся к протравному колодцу горных сайвоков. Бородик – царь горных, собрал у каменного жерла чуть не всех своих подопечных. Все знали, что грядёт великая печаль, и начало ей будет положено именно сегодня.

Подъёмную корзину укрепляли долго, всё же Светозар статью был скорее витязь, чем волхв. Подвязали канат и гурьбой налегли, чтобы не сорвался чародей в вонючее жерло колодца. Подвязали к канату светоч, другой дали в руки чародею асура.

Подъёмное колесо недовольно заскрипело, медленно опуская молодого ведуна в пропахший гнилью колодец. Казалось, что прошла целая вечность до тех пор, пока корзина стала на что-то твёрдое. Вонь в колодце стояла такая, что Светозар был вынужден зажимать рот и нос воротом. В одной руке был светоч, другая была у лица, потому чародей едва не свалился, выбираясь из плетёной люльки. Вокруг царил первозданный мрак. Второй светоч надо было оставить тут, чтобы потом найти дорогу обратно, а вот света от первого было явно недостаточно.

Камни были скользкими. В этот колодец горные сайвоки выбрасывали отжимы отваров, выливали отработавшие растворы, причём делали это многие столетия. Даже плесень в этой черни была особенной, чем-то походила на потерявшую цвет траву. Она была настолько нежной, что стоило лишь прикоснуться к ней, она рассыпалась, превращаясь в чёрную противную массу.

Светоч вырывал из мрака массивные каменные уступы, которые уходили куда-то вниз. Светозар стал осторожно спускаться. Пройдя что-то около сорока ступеней, чародей почувствовал, как снизу дохнуло холодом. Вонь стала просто невыносимой. Покрытые влагой стены сужались. В углах скалились чёрными провалами ртов, обтянутые высохшей кожей скелеты сайвоков и людей. Сколько их было тут? Трудно судить. Где сейчас разбираться, где чьи кости?

Светозар шёл дальше, пока не стал касаться плечами всё больше сужающегося хода. Откуда-то сверху падали редкие капли воды. Далее следовало повернуться шуйцей и протискиваться до тех пор, пока будут позволять размеры собственного тела. Шаг, ещё шаг. Выдох, ещё пол шага, и …ещё. Чуть-чуть и …светоч осветил выдобленный на камне маяк[86]. Дотянуться до него было просто невозможно. На это понадобилось бы, по меньшей мере, ещё три полноценных шага. Рёбра стали ныть от боли. Светозар недовольно зарычал и, сцепив зубы, потянулся к маяку без особой надежды на успех. Ему было ведомо, что лишь пройдя за порог своих возможностей можно открыть путь к Вратам. Под ногами что-то смачно хрустнуло. Это была иссохшая от времени кость. Впереди, всего в шаге от его цели белел и огромный череп того, кто, как видно, когда-то так и не смог открыть вход. Судя по размерам черепа, это был великан, такой же, как Мимир. Чудо! Как он смог сюда пролезть?

Становилось душно. Чародей снова медленно выдохнул и просто потянулся рукой к испещрённому знаками камню. Стены, давившие грудь как будто поддались, пальцы, достав до тверди, ощупали выдавленную на стене Руну. Он тут же с усилием толкнул её, и стена тихо загудела, сужаясь позади. Так уж устроен был вход к Вратам, сюда мог войти только один. Теперь дотянуться до маяка было несложно. Стена снова повернулась, полностью закрывая свод позади него и, открывая проход дальше. Там снова виднелся спуск, только уже более пологий и без отравляющей существование вони.

Светозар опустил к ноге светоч. Теперь он видел весь путь! Вдоль ступеней лунным светом горели кристаллы «вечных огней[87]». Они были очень малы, но в кромешной темноте даже они казались яркими…

 

Клубок шестой

 

Около полусотни ступеней упирались в выгнутый каменный мост. Провалы по бокам его уходили далеко вглубь земли, и оттуда, будто от печи, вверх поднималось сухое тепло. Чародей перешёл на другую сторону и остановился у скалы. На ней, будто покрытая густой пылью паутина висели растяжки связанных узелками нитей. Светозар поставил на камень светоч, прочёл гимны Богам и стал медленно, от узелка к узелку сматывать нити в клубок, читая вслух тот наговор, что был «записан» наузами[88] Дïем Вершиной. Вдруг дрогнули камни, посыпался в зияющие провалы щебень. Велимудров осторожно домотал клубок, выпрямился во весь рост и, вдруг почувствовал позади себя чьё-то присутствие. Он обернулся. На мосту стоял Учитель.

            — Дïй? — тихо прохрипел Светозар, оборачиваясь. — Вижу я, не морок ты и не лярва из Тёмных Миров[89], но образ твой в яви, хоть знаю, что ты ныне далёко…

            Вершина лишь поднял руку, останавливая собирающегося шагнуть к нему на встречу ученика:

— Стой, Велимудров, не подходи близко, ибо правда твоя, я сейчас далёко, …на «том» мосту в ином мире. И пока Предки судят дела мои, есть ещё время тут, а потому внимай и услышишь то, чего пока не слышал.

Клубок наговора моего схорони до срока. В нём вся та Сила, что пребывала со мной в последние дни. Наговор снят. Теперь Она оторвана от проявленного Мира и единственное место, где она останется – эти наузы. Пригодятся тебе ещё. Звать её из клубка в случае надобности следует так же, как на великие битвы Души павших героев из курганов. Попользовал и верни обратно.

В тот миг, когда ты начал читать наузы, я полностью закончил свой путь в явном мире. Сейчас одновременно стою и на мосту в ином мире, и на том, что перед тобой. Там мои Предки говорят, что минуя Мир Легов, отправят меня воплотиться к Арлегам. В тех Мирах всё иначе, вещают Они, а потому и я попаду сразу в обучение, в ученики. А вот! Ужо зовут они там, у моста: «Приди, Бог Удрзец, веди его по Мирам, коли Карна за что не спросит и не вернёт обратно». Знать, скоро сойду я с мостов. Есть ещё миг, спрашивай, что хотел знать?

— Учитель, — всполошился Светозар, понимая, что образ Дïя в любой момент может исчезнуть, — зришь ли ты грядущее? Что с нами будет? Посох Времени…, ведь я…

— Зрю? — по своему земному обыкновению улыбнулся Вершина себе в бороду. — Я сейчас и есть в грядущем. Как его не зреть? Да токмо где у вас стоит одно место у меня их более двух сотен одновременно. Я могу видеть ваше грядущее только в образах этих сотен миров, один из которых ваш. Да и ты, чтобы понять, о чём я говорю, можешь являть себе те Образы, ибо они с образами Рун наших схожи. Я не раз говорил тебе, Посох Времени – твой главный Урок. Долг перед Родом[90] важен для каждого, а тебе особо, поскольку ты один остался из древнего д’Арийского Рода Медведя, ныне в Мирах Слави и Прави потчующего. Но и Урок твой…, не бросишь.

Посох Времени …несоизмерим. Он находится сразу во многих Мирах и те, кому его доверили Боги в ответе за всё, что происходит вокруг. На Мидгарде Предками оставлено совсем не много подобных вещей, а потому и с тебя, и с того же Чабора за его Меч Артакон после спросится. Коли правильно управились – наградят сполна, а нет? Вам и ответ держать, каждому за своё. Ему за дела, сотворённые Артаконом, а тебе за то, чтобы Древо Времени не попало в лапы к кому не надобно, да не натворило бед боле того, чем призвано натворить, …ведь затем и отправлено Оно сюда, творить …всякое, ибо семя его принесли на Мидгард суть Тёмные странники-чужаки, коих во многих краях ныне почитают, как Тёмных Богов. До того, не было на нашей земле такого течения Времени, всё было иначе. Но! Сказано в Ведах: «придёт и на Мидгард Тёмное Время», и вот оно уже идёт.

— Учитель, так что же не защитят нас Боги от него, от лиха?

Вершина только снисходительно прищурился:

— А ведь это Богами нашими и отправлены сюда эти демоны да черти с Тёмными

Кощеями.

— Как!? — вознегодовал Светозар. — Возможно ль такое? Как в сие верить…?

Вершина поднял руку, не давая ученику продолжить:

— До коле ж ты разумом своим по земле ходить будешь? Как можешь ты с головой уйдя в земные заботы постичь то, как мыслят Боги? И ты, и я, и Кощеи Миров Тёмных с бесами да демонами, все мы так или иначе на службе у Пращуров наших, что живут в Мирах Прави да Слави, токмо труды у каждого свои. Не зришь многих Миров и потому понять не можешь, что даже изводя да вытравливая любого сильного Духом, демоны да кощеи только сильнее его делают.

За тем мостом, куда Удрзец в своё время каждого сведёт, они, как псы дикие рыщут, демоны-то. Всё недоброе, содеянное нами для них и хлеб, и вода. Набрался дополна тёмного в Мире Яви, прошёл через мост, всё это псы-демоны из тебя зубами вырвут, каждое деяние, будто кусок мяса. Коли до лба ты тёмен, то весь там и останешься, а коли Свет в тебе, то и подойти псы побоятся, ибо сторонятся они Света и Знаний.

Тянет Тьма свои лапы к Посоху Времени. Тебе его нести, укрывать, спасать своих близких от Недоли, что за ним идёт. Как и говорено было ранее с этого часа асуру Вулкану с народом его надобно бросать города старые, да уходить на земли пустующие, в лес урманный[91]. Как и заповедовали Предки? «Коли враг одолел – уходите на новые земли строить старую жизнь». Ежели ныне не рассеяться Родам по просторам, то в одном месте легко одолеет вас недруг. Пока Сварожья Ночь не пройдёт не надобно РАСАм города большие строить. Асгард, Свентоград и иные крепости людские бросить надобно, дабы попусту головы свои не сложить.

Порушат аримы да джунгары наши святыни, принесут Серые браться Поклада к нам мёртвого Бога и Бога мёртвых и Асгард Ирийский возьмут, перебив тех, кому добро в узлах, стены да брёвна важнее жизней.

Капища да Святилища нужно самим сложить. Всё, что сверху вкласть в то, что снизу, да так, чтобы с землёю сравнялось и никто до поры не нашёл входа в подземные города, где сайвоки да Хранители только и останутся.

Тебе, Светозар Велимудров, твоего грядущего не поведаю, только общее и сам знаешь почему. Скажу только, что по силам тебе Урок твой. На сем прощай, …вижу, разбегаются псы за мостом «того» Мира, знать чуют Свет Удрзеца Многомудрого, что за мной идёт.

Коли не забудешь, чему учили, никто тебе не соперник. Сильна будет твоя рука – Посох не сотворит страшного. Уйдёт Время и из него, дай только срок, только бы в руки Тёмным не попал. Сам знаешь, они могут пустить его Силу по кругу, и тогда уж будет течь время бед, пока не решат Боги его отменить. Ты при жене да детях часто стал мыслить земным и о земном. Смотри, Велимудров, пропадёшь сам и сгубишь других, коли так и дальше будет…

Вершина повернулся и, шагнув во мрак, исчез…

 

Через два дня в казацкой Слободе между реками Ай и Уй собрались на Копу раданы, воеводы, старейшины боярских Родов, весь Круг Ведичей, Круг Волхвов, Дïи и Капен-Инглинги Капищ Сварога и Перуна, а тако же витязи первого Круга Ордена Золотых Поясов. Был Едыней, брат Вулкана – асур Родов Силоваев и Хатов, был и сам Вулкан с кметями да чародеем Светозаром.

Сей день для общего Родо-племенного схода определён был ещё до того, как Верховный Жрец Вершина много лет назад занял своё Светлое место в Капище Свáрога.

Знали все присутствующие и их Предки, что сойдёт Тень с неба и придёт этот Час собраться всем. Собраться на то, чтобы решать Судьбы Родов своих.

В поле у Слободы разбит был стан Великий, ибо народу прибыло много. Слободские казаки стали дозорами вокруг и сколько было костров к каждому, что стоял с краю, подъезжали да справлялись, а всё ли спокойно? Ещё до ночи, видя, что атаман усадил в сёдла даже парубков[92], а всё одно не может охватить межи лагеря, раданы, поговорив меж собой, тут же выставили и своих верховых им в помощь. Прибыли на Копу многие, однако же, далеко не все войдут завтра в Копный Круг Ведичей.

Охранять глав Родов было должно старательно, а потому и свободные от дел характерники Круга Золотых Поясов подъезжали к огню то тут, то там, желали здравия, да снова отъезжали к межам стана охранять сход Раданов.

Чуры Добрые да Боги Светлые были заодно со своими потомками, а потому ночь прошла тихо, хотя и довелось перед рассветом погонять у перелеска каких-то джунгар, отбившихся от своих. Те лишь в большом количестве представляли серьёзную силу, а так, ватагой всего три на десять[93] голов… Мелочь. Вои РАСА их быстро окружили и отправили к Праотцам их узкоглазым отзавтракать. Никак эти желтоликие не могли ожидать, что в глухом месте, в заросшей сухим, прошлогодним камышом пойме рек может быть так густо казаков. Но, с другой стороны, появление малого отряда аримов был и добрый знак. Видать, кровожадным джунгарам неведомо было о том, что между Уйю и Айем собирается Великая Копа.

Едва Ярило стал отрываться от горизонта, копники плотно откушав стали собираться у Перунова древа[94], под которым, грея покатые бока после холодной ночи, лежал Царь-Камень Копа. Одесной от того камня поставили справу, массивный деревянный стул Волостного Копного Старшины, Яса, или даже Светлого Родового Князя, ежели такого выберут. Шуйцей лежали брёвна для старцев. Копники сплошь многосемейные мужи да бояре, те, кто полностью выполнил долг перед Родом своим[95], а тако же Жрецы и Дïи Святорасы и потомков Рода Небесного. А иначе-то никогда не бывало. Как могут что-либо решать те, кто ещё не обзавёлся семьёй, или полоумные, а тако же смерды, или не ведающие РА? Нет, на Копу, конечно, могли пригласить и смерда или веся[96], но только для того, чтобы свидетельствовать перед Богами, Предками и Раданами о каком-то важном деле, но не боле того.

Решать на Копе дано только тем, кто в Родах своих не мешал кровей в супружестве с родичами или язычниками, кто выполнил долг перед Родом, кто достоин принимать решения, и выбран на то среди таких же, как сам достойных, старцами или ведунами. Иначе никак.

Стоит только задуматься, …а какой из смерда может выйти князь? Смерд и выйдет, как ты его не ряди. Даже река после весеннего паводка целый месяц сор да муть прочь выносит, а уж поток крови-то в человеке помельче реки будет. Её, кровь эту, замутить легко, да вот очистить непросто. Тако же, как и цегана[97], так и безбородого на Копу не пустят. Никто из славных бояр бороды не стриг, ибо даже слово «борода» от «богатство Рода», где каждый влас – связь с одним из Предков. Да и все богатства потомков Рода Небесного и Свято-Расы не в теремах да коровах, а в Знаниях да умениях их древних Родов. Что же касаемо самой бороды, то среди бояр даже воев, коим и разрешено иметь бороды короткие, всё одно не найти было ни одного женоликого. От Пращуров ведомо, что рядиться в девку не пристало достойным мужам. Как поётся в народной песне: «А Тришку безбородого изгоню из Рода я, ведь чтобы бабаю рядиться, надо девицей родиться…». 

Вот собрались мужи достойные, ждут, пока старцы не приведут под уздцы белого коня, да не привяжут позади дуба векового. Дедушки, старшие Родов Омов да Емвы, Тиманов да Пелымов привели пятилетнего белогривого красавца, привязали и сами выстроились у камня Копы. Воздели к Яриле руки потомки Свято-Расы да Рода Небесного, стали гимны Богам петь, да почитать всех до единого, прося помощи их в трудных вопросах, дабы всё, что содеется, происходило не токмо по решению Копы, но и по воле Богов наша. От пения долгого, да от Ярилы восходящего многим жарко сделалось.

Стали мужи снимать с плеч одёжу, да на землю подле себя складывать. В это время первыми к Копному камню подошли старцы, что накануне собирались малым Кругом, дабы сейчас на Копе не терять времени напрасно на определение Яса, знающего кон Копы. Когда собравшиеся притихли, слово взял старец Свебож из Родов Сосьвы.

— Друзе наша. Здравия и достатка Родам ваша. Все ведают, почто собрались здесь, поелику день этот определён был для Копы ещё Светлыми Предками нашими. Вчера Малый Круг Ведичей порешил не открывать к глаголу сход наш, пока не выберем единогласием Князя и не поставим рядом с его пасадой Главного Волостного Старшину…

Свебож повернулся по сторонам всем своим тощим будто жердь телом, обвёл присутствующих вопросительным взглядом, и продолжил:

— Неча тут елозить да изворачиваться. Малый Круг Ведичей просит Копу принять на Княженье асура народов Веров Вулкана, а Копным Старшиной его чародея Светозара Велимудрова. …Тише Раданы! Шуметь не будем, подавайте голоса от самогó Вулкана одесной и по кругу…

Раданы стали поднимать руки к сердцу, а после дланью вперёд со словами: «Во славу Богов и Предков наша». Остановились лишь на пришедших от Кезов и Дебесов. Копа недовольно зашумела…

— Будет гудеть! — остановил недовольство Свебож. Стар я, чтоб молодые глотки перекрикивать. Сами ведаете прав не тот, кто громче кричит, а тот, кто прав. Помните: «Кто прав, тот и молча прав»? …Говорите Дебесовы и Кезовы, что вам не так, поелику никто ничего на Копе не примет, покуда все не будут единогласны?

От Кезов вперёд вышел седобородый витязь:

— К асуру Вулкану ничего не имеем, он славный царь. Мудрости Предков обучен, народ, что под его десницей в достатке, хоть по крови он и не Вер, а Рода Силоваева. Соседей своих чтит, а вороги его боятся будто бесы Перуновых стрел[98]. А вот что до чародея его, то пытаем, …кто таков? Не взыщите, друзи, а мы с Верами мало вели родства, и не знаем поплечников Вулкана. Понятно, что Копа всё принимает всегда только единогласием, однако ж, и Старшиной младого витязя или волхва ставить как-то негоже. Позволь, Свебож, у асура Веров спросить, как он сам, поручится ли за чародея своего годами не умудрённого? Ведь Копу ведёт Яса да Старшина, должно ведать, кто этот Светозар?

Вулкан молчал, смерив твёрдым взглядом сына Велимудрова. Старцы Малого Круга Ведичей в этот миг переглянусь, и кивнули в сторону Свебожа, отвечай, мол, и за нас. Тот только брови седые сдвинул, да опершись на посох, шагнул в сторону Веров.

— Что до чародея именем Светозар, давайте тогда чуть погодя. А вот Вулкана Князем на лихолетие, …что? Принимаем ли? Снова ставим на голос. Давайте опять же от него и пойдём…

Копники друг за другом все отдали свои «голоса» за Князя Вулкана.

— Добро хоть так, — заключил яса. — Теперь и самого асура надобно испросить, како мыслишь, избранный на Князя? Готов взять на себя Долю и Недолю Родов наша, а как что неясно – решать Копно? Брать на себя слово, решать, коли, к примеру, нас воевать придут, а тако же токмо самому определять, как и кого под знамёна ставить?

Вулкан поднялся и будто в такт ему зашипев в едва-едва зазеленевшей кроне дуба, дохнул ветер. Перехватив недоумённые взгляды окружающих, асур Веров поднял руку:

            — Нет тут ни чар, ни волховства. Будь оно, многие из вас тут же бы заметили. Травень месяц на дворе, месяц ветров, вот и веет в кроне.

…Да, — согласился царь веров, — …непросто всё: и мне, и чародею моему. Он как этот дуб у Копного камня, хоть и зазеленел раньше других, однако ж, не набрал ещё должной листвы. Но и он − Перуново древо, хоть и младое. Мне и Светозару Велимудрову сам Вершина Урок определил. Ведают ли Дебесы и Кезы, кто таков был Вершина?

Копа снова зашумела.

— Что ж ты, — поджав губы, сдержанно промолвил тот, что говорил от Родов сиих, — асур досточтимый! Почто будишь сердцах наших недовольство? Мы спрашали не для того, чтобы обидой корить твоего чародея. Мы по правде ведать хотим, кто таков. А ты пока и сам согласия на княженье не дал, и Копу возмущаешь. Вершину ведь все почитали…

— Добро, — поднял руку Вулкан, — верно говоришь. Не прав я, друзи, прошу простить меня. Взыграла кровь, хотел вступиться за Светозара. В племенном родстве я ныне с ним и ведаю, что достоин он Урока своего, определённого Вершиной, и стоять Старшиной у пасады Княжеской, он тоже достоин. Что до меня, то с честью возьму на себя Урок Княженья в лихолетие, с честью и отдам тому, кого Копа после меня изберёт.

«Иди к пасаде…!», «Иди…», «Вступай, Княже в права свои…», — Копа загудела.

С этого момента асура станут звать Князем, а после того, как в Капище Верховные Жрецы и Дïи посвятят его на княженье перед ликами Светлых Богов и Предков, он станет Светлым Князем.

Вулкан подошёл в пасаде и сел на неё под одобрительный гул Раданов и старцев. Не успел он опомниться, как на Копе стали взывать: «Говори, Князь, говори…, тебе внимаем…, и о Старшине избранном расскажи».

Властным жестом усмирив шум, Вулкан огладил бороду и позвал к себе Светозара:

— Поди сюда, свет Велимудров, поведай Копе о себе…  

 

Клубок седьмой

 

Молодой чародей подошёл к Копному камню и протянул над ним руку:

— Тебе Камень Предков присягаю, и вам, Копа Свято-Расы и Рода Небесного, говорить буду ныне то, что ведаю явного, а что тайного ведаю, не скажу во вред ни своим, ни чужим, и молчать буду, так же, как Камень сей.

Я по крови д’Арийского Рода Медведя, родился в студень месяц 6465 лета от Сотворения Мира в Звёздном Храме. По вышивке да одёже видите, что последний я в Роду своём. Аримы всех их пожгли да побили. Чадом был наречён Яром, сын Велимудра, внук Ортая, ведающих Ра, послуживших Прави и Свято-Расе в Слободе Пореченской, погибшей от мечей джунгар да аримов…

«Неужто уцелел? — полетел шёпот по головам. — Ишь ты, как же это, ведь перебили там всех?».

— В Капище, —  продолжал Светозар, — куда нас, детей спрятали, ворвались аримы. Мы не успели под землю укрыться. Начался бой и я, под щит Числобога, что упал с подстрешья, забрался. Горело всё вокруг. Под щитом доска проломилась, и оттуда воздух со двора шёл, так бы я задохнулся.

Вырастили и воспитали меня Йогини в Растовом скиту. Выучился, а за старание и усердие был отправлен в обучение дальше, к самому Вершине. Дïй определил мне Урок, коий есть тайный.

В услужении у асура ратного дела испробовал многократно, а потому не токмо чародеем слыву. Взял в жёны дочь его с коей до скончания века и буду. Сынов пока у меня всего трое, а дщери две. Что боле кому надобно узнать – спрашивайте…

Копа зашевелилась, стали шептаться да оборачиваться.

— Ну что? — снова подал голос яса Свебож. — Берёте чародея Копным Старшиной? Как скажете, …Круг?

Снова стали голосовать. На сей раз никто не проявился несогласием, а мужи Дебесов и Кезов подавая знак одобрения, даже поклонились новоизбранному Князю и Старшине, поскольку знали все на Камне[99] и возле него, как славно погибли Предки Светозара в Пореченской Слободе. И по сей день годится потомкам рассказывать, как должно вотчины свои да святыни защищать.

— Вот и дело, — заключил Свебож, — веди теперь ты, Старшина, Копу. Хоть и молод, а в науках тайных и явных поболе многих из нас, старцев ведаешь. Ежели чего не так надумаешь, то не взыщи, мы с тебя тут же и спросим, поелику мы, да волхвы и самого Князя в случае чего приструнить можем. Помните о том, «Голова» Копы.

С этими словами Свебож из Сосьвы отошёл к рядам старцев, что сидели на брёвнах с другой стороны Перунова древа.

Светозар ватными ногами шагнул к своему месту Копного Старшины у пасады Князя. В голове чародея плыл туман. Что да как сейчас говорить? Всё, чему на этот случай наущал его Вершина, напрочь вылетело из головы, а меж тем Копа притихла, ждала, когда Старшина станет к пасаде и скажет о том, что в корне переменит жизни всех Родов Рипейских. И вдруг шёпот! Со стороны волховского Круга: «Страж, други. …Да и то, …Хранитель! Страж! Страж, и Странник с ним. …Видно и правда дело плохо, коли этих призвали на Копу…».

К пасаде вышли двое. Тёмно-русый, темнобородый муж Роду х’Арийского, поелику зеленоглазый, и с ним не старый, но, как видно, многое повидавший на своём веку Расен, огненные глаза которого в окоемлении чёрных ресниц на фоне светлых влас и бровей казались особенно проникновенными. Будто зрит прямо в Душу, ведает все её тёмные и светлые уголки.

— Здравия вам, — сказал он звучно, и оба пришлые поклонились всему честному народу. — Кто часто хаживает туда, где всё лето снег не переводится, али кто ведает верх Мидгарда нашаго? Отзовись, ведает ли кто нас? Явите глас, Жрецы да Дïи!

Из Круга волхвов вперёд вышел Дилимил, Дïй Рода Елгуев, жрец Капища Даждьбога, что стояло на горе у самой воды Студёного моря Даарийского[100]:

— Все ведают Древнюю родину Асов, се верх Мидгард-Земли. Про то пока и смерды не забыли. …По шитью да одёжам вовек читать не разучимся, а потому зрим, что с тобой Странник, да и тебя, Хранитель, те, кто пришёл от Даарийского моря, знают. Одно чуднó нам. …Оно-то и в светлые летá вас, Хранителей, токмо Дïи, да Верховные …и то не каждый вне чертогов ваших видел, что уж теперь говорить, когда вы предстали пред всем честным народом у самого порога Сварожьей Ночи? Вот и шепчемся, то ли дело совсем плохо, то ли напротив? Выходит, что и так, и эдак…?

— Так и выходит, —  согласился Хранитель. — Странник и я пришли не просто так. Новоизбранные Князь и Копный Старшина по рождениям молоды, а дела на Копе предстоит вершить немалые. На то, чтобы слово пред вами держать, меня да спутника моего сподобил сам Верховный Стратиг…

            И снова шёпот, будто ветер по рядам пошёл: «Неужто сам? Вот так чудо…?».

            Хранитель поднял руку, и шум сразу притих. Копа ловила каждое слово:

            — Друзи мои, — вещал Хранитель, — опереж Старшины Копного да Князя, что скажут каждому из Родов, что им должно от сего часа делать, отправлен я вам донесть, что в Тайных Ведах Предками нашими Многомудрыми о грядущем Тёмном Времени писано. Ни Саньтий злотых, ни Тьраг Мудрых с Рунами не буду читывать в усладу ушей ваших, поелику и не тайные Саньтии да Тьраги уж схоронены до давних сроков так глубоко да далёко, что ни один Кощей дорожки туда не сыщет.

— Да что ты! — не сдержался вдруг какой-то седовласый витязь из боевого Круга Ярудеевского Рода. — Кощеев уж нет в пределах земель наша. В сказаньях токмо и осталися…

Хранитель только взор на говорившего поднял, а старцы эдак на выскочку тсыкнули, что тот умолк, будто побитый пёс.

— О том и речь, — продолжил посыльный самого Стратига. — Сами Кощеи тот слух и пустили, что бы наши витязи так думали да спали в рукавицу. Что, кто-то из воев али кметей так же о Кощеях только в сказках слышал?

«Что ты, — понеслось по рядам, — нет, Хранитель. Один тока, Ярудеевский, сказки слушает, да ничо акромя забавы в них не уразумел…».

Смех полетел над Копой, однако строгий взор пришлого от Даарийских вод не дал ему разгуляться:

— Добро, коли так. Видать отец твой, — обратился Хранитель к красному как ягода комы[101] витязю, — баил тебе сказки перед сном, а ты и впрямь уснул. А меж тем, друзи, таких жа спящих в Родах наша ещё пребудет. Вернётесь к очагам своим – проверьте. Ужо многия спят безпробудно. И мор сей и дале пойдёт по Родам наша, будто зараза, едва только разойдёмся, да рассеемся по землям да лесам. А и не рассеяться нельзя.

Научились Кощеи ходить невидимыми, да чужими руками дела свои тёмные делать. Со всех сторон подвязали Коня нашего путами многими, и ежели потянут разом, то не устоять нам. Одно хорошо, пут хоть и много, да все они кволые, не годятся никуда. Да и сладу меж Кощеями нет. Ещё коня не свалили, а уж грызутся за добычу, будто волки, что от голода Кон свой бросили да на кровь чистую позарились.

Времён Тёмных не миновать, а потому как не сидели бы мы на землях своих – рассеяться всем должно. Два Рода из наших Себерцы и Рыбоеды уж давно отбились от корней Предков. И один, и другой по тихому наущению Кощеев стали против братьев своих заодно с аримами ходить. С Жёлтыми не воюют, не гибнут, а потому расплодились безо всякой меры. Добро бы на благо Рода, да в ладу с заветами Предков, ан нет. …Сие не гоже.

Пойти и воевать их, всё одно, что брата убивать. Сибирцев-то хоть по-старому кличут, а Рыбоеды и вовсе уж забыли откель Роды свои ведут, и какие в себе крови смешали. Кто теперь вспомнит, каков из них стоял во главе этого сброда? Но! Пусть и запаршивели эти наши Шарко и Шумило[102], но пропасть потомкам Рода Небесного и Свято-Расы мы не можем. Посему расселяться станем, начиная от их земель, а с лучшими Родами их ещё и породнимся, строго стоя на Законах РИТА[103].

Тише, друзи! — успокоил негодование в Копе Хранитель. — То не мой глас, сие предрешено было Стратигом и Вершиной. Так ли это, Старшина?

Светозар поднял длань к Яриле:

— Да, Копа, это так…

С брёвен старцев неуверенно поднялся Свебож, оглянулся и молвил:

— Что до Сиберцев, …то с энтими хоть разговориться, ежели чего, можно, а Рыбоеды? Не знаю, Хранитель, …они же все выродки…

 — А коли выродки, то и думать нам о них неча. Так ведь? Сами выродятся. Предкам и Богам наша всё одно выродок ты али нет. Предстанем все пред их Светлыми ликами каждый в свой час, и каждый ответ за себя держать будет. Там не спрячешься за неправдивыми словами, мол, народ вокруг меня был таков, или родители не досмотрели, вот потому таким беспутным я и вырос. В наших Родах каждое чадо знает, что потомки Рода Небесного и Свято-Расы даже в горькой неволе, коли уж довелось в неё попасть, всё одно собой остаются, помнят, кто они есть.

А что до Рыбоедов, то они уж давно в неволе желаний да земных благ, и рады тому безмерно. Смерды хоть верят Богам Наша и Коны Предков не нарушают, а эти….

— М-да-а, — подал, наконец, голос Князь Вулкан, — ведал я про рассеивание, но что б к Сиберцам…, это для меня новость. Как же войти к ним? Ведь подумают, что воевать пришли…

Теперь слово взял Странник:

— Коли ввалитесь дружно, то за мечи возьмутся, а ежели разрозненно, да терема по лесам ставить начнёте, селиться общинами, тут даже они сообразят, что дурного умыслу у вас нет. А коли сунутся? Вас учить не надо, как их на место поставить. Земли у них малые и те считаются под ними только потому, что они сами их под себя подгребли. Никто им их не отдавал. Что говорить: в верховьях Вилюя стоит Святилище Макоши, а при нём Слобода Ордена Золотый Поясов, так ли?

«Так, — так отвечать стали из рядов Круга Витязей, — там небольшая дружина…».

— Вот, — продолжал Странник, — вокруг Сиберцы, а никто ни разу и не сунулся туда. Это они скопом молодцы, собирать то, что после погромов аримов осталось да нападать на тех, кто живёт сам по себе, без общинного толка. Там где Сила, они никогда не сунутся, поелику знают – там Правда. Каждый из них чувствует под собой кривые дорожки, понимает, что без корней Родовых жить по Совести не выйдет, а без неё нет житья никому, одно только горе от лукавства, да морок вокруг.

Я исходил те земли вдоль и поперёк неоднократно, говорил с людьми. Истосковались они без Правды, зачерствели, закостенели кощеевыми стараниями, а сказать про то не могут, совестно. Казалось бы, что проще, признайся хоть сам себе, что заплутал во тьме, что потянулся за дармовым, за посулами пустыми, да за речами лживыми. Ан нет. Ни Князей, ни асуров, ни царей, ни старшин. У них тот мудрей да сердцу ближе, у кого дружина сильнее да добра в узлах и ларях больше. От ворогов откупаются, а в кулак собираются токмо для того, что б пограбить кого с джунгарами али аримами.

Осядут ваши Рода по землям их, глядишь, и сами потянутся они жить, как Предки завещали. А кто супротив, то какой с него спрос? «Каждому воздавайте за деяния его, яко же люди к вам, тако же и вы к ним».   

Иначе не будет, так что идти вам, судьи Копные да мужи обчие к Родам вашим, собирать вече, да нести сие, определённое нам духовидцами[104]...

— Хранитель, — взял слово Светозар, — в наши летá и временах дедов и прадедов сего не было. Считай, со времён Спаса-волхва так белые люди не отселялись. Дело трудное, неподъёмное. Без Любомудрия и честного совета трудно будет. Может, кто из вас, Кудесников[105] с нами пойдёт, поможет, ежели что?

            По сосредоточенному лицу Хранителя, проплыла едва заметная тень:

            — А ведь гой[106] ты еси, Светозар Велимудров, — строго сказал он, — доколе мыслишь вас за ручку водить-то надобно? Рассеять Рода по своей земле, это Урок Князя. Он сие ведает и ничего, вишь, и не спрашивает. Тебе твоё поле перейти, ему своё. А что до нас, то Копа в последний раз видит Хранителя. Отныне и Жрецы, и Дïи и все вы разом с Родами вашими не узрите боле Хранителей, даже ежели совсем худо станет, а коли и узрите, то и знать не будете, что Хранитель рядом прошёл…

Копа в один миг притихла и замерла. Каждый почувствовал что-то похожее на день

первой охоты, когда учил тебя отец долго, учил, и от науки его и лук в руке как влитой, и стрела летит точно в цель, а вот те раз! Вот он лук, вот они стрелы, вот он лес, но отца-то уж нет. Иди один.

            — Что притихли? — как-то уж совсем по-стариковски сказал Хранитель, несмотря на то, что чуть ли не трети Копы он годился во внуки. — Джунгар да аримов гонять можете и без нас. Пришло время доказать, что вы внуки Божьи и в силах познать да раскусить все хитрости да подлости кощеев да чужаков Серых. Ежели то, что нами хранимо хоть на часть малую попадёт к ним: пропадёте вы, пропадём мы на Мидгарде нашем, да и сам Мидгард пропадёт. Останутся от мира яви токмо камни губительные да воды мёртвые с ветрами разящими, как ныне на Земле Орея[107], что уж побывала в лапах Кощеев да чужаков. Это ведь с нашего с вами недогляду демоны[108] обжились тут, нам их отсель и изживать.

            Сила их всё весомее день ото дня, а потому должно Хранителям унести Веды в сокрытые грады сайвоков, под горы, где никто даже из своих не найдёт и узелка до поры. Тому, кому дан будет Урок Родом, в ком Веды сохранены и месту будут, к тому мы сами придём. Незримыми, неразличимыми, как горох в мешке. Да и то, в час назначенный, когда пришедший ведает свой тяжкий путь и желает идти по нему. Иначе не сберечь Веды Предков в грядущем.

В каждую щелку рифеев вынудят людей Кощеи сыпать отраву мешками, жечь будут горы да пещеры огнём Фаша-Разрушителя[109], силясь сгубить то, что нами хранимо до срока, но! Не ими срок тот определен, не им его и заканчивать. То, что в планах Бозев наша им неподвластно. Каждый из нас с Богами нашими, поелику мы внуки их, кровь от крови. А ежели мы с Богами нашими одно, то кто супротив нас и Богов…?

Кудесник поднял вверх длань свою одесную и добавил силы голосу:

— Ни один Кощей не встанет на пути, ибо даже будучи далече от нас царь полубогов, внук Дажьбогов Перун в сердцах наша!

И в тот же час среди небес чистых, где ни облачка, ни тучки так оглушительно шарахнуло и блеснуло, что белый конь за дубом вздыбился, а копники присели. Это в вершину дуба ударил Меч Перунов. В едва просыпающейся кроне хищно зашипело и сходатаи попятились. Огненный шар, размером с детскую головку спустился с небес и повис над Хранителем. Князь Вулкан встал, а Светозар позади него так ухватился за спинку справы, что косточки его пальцев побелели.

Судьи Копные, мужи обчие со старцами да волхвами и дышать перестали, поелику ведали норов перуновых стрел. Те, случалось, прилетали и малые, и большие, и такоже не примеряясь отпускали на волю Дух и малых, и старых, утверждая токмо свои Божьи разумения в вопросе кому немедля, до срока следует отправляться в Свещеный Ирий[110].

            Хранитель воздел длань к Небесам и огненный шар спустился ниже, повиснув прямо над ней. Над Копой поплыл запах палёного железа. В глазах Странника, стоящего в трёх шагах в стороне загорелись огни. И он протянул руку к перуновой стреле.

            — Сие не морок, — зияя в её свете зелёными, будто ранняя листва очами, промолвил Хранитель. — Сие вы зрите сами. Ну? Так кто теперь станет супротив нас, ежели мы ведаем Богов наша и с ними заодно?!

            С этими словами он, не прикасаясь, «бросил» шар Страннику, а тот лишь поднял длань выше, и перуница застыла пред ликом его, играя сполохами в седых власах. Тот, ведающий жизнь во всех межах миров ближних, медленно «поднял» светящееся коло над собой, и молвил:

— Вернись стрела к себе в колчан…

Оружие Царя полубогов, прыгнув в небесную высь, растворилось там в одно мгновение.

Теперь любому на Копе стало ясно как белый день, что доколе не забудут потомки Свято-Расы и Рода Небесного Богов своих, ни один демон не сотворит себе в угоду на землях их ничего дурного. А поелику такое и представить было невозможно, то и бояться Родам рипейским неча…

Хранитель разом смахнул налёт задумчивости с присутствующих. Игриво улыбнулся да рукой махнул:

— А не можете решить к кому первому под бок селиться к Сибирцам или Рыбоедам, на то есть обычай древний, вам ведомый. Ведите князю коня…[111]

 

Клубок восьмой

 

К горам Тай Шань они шли из разных концов Аримии. На этих землях жили шандуны − малый народ аримов. В отличие от других своих желтолицых братьев, они были миролюбивы и терпимы к соседям. Возможно, поэтому настоящих шандунов и осталось так мало в этих красивых горах. Миролюбивый характер местного населения роднил их с проживающими в окрестных бамбуковых рощах белыми горными медведями «бей-шунг[112]». Шандуны любили медь и железо, отдавая им предпочтение перед другими металлами. В горах было достаточно руды. Издревле предки местных крестьян, уходившие к вершинам приобщиться к божественным Знаниям, а то и напрямую пообщавшись с Богами, обучались у небожителей выплавлять и изготавливать из железа и меди посуду, а также дивные по своему звучанию колокола, чей голос услаждал священные уши строгих Покровителей.

            Шестеро Серых магов, услышав внутри себя призывный голос Жреца, в урочный час собирались у древней как мир каменной лестницы, что перегораживала ущелье, будто сложенные ребёнком игрушечные кубики. Первым, ещё вечером накануне встречи пришёл находившийся ближе всех Хагай, самый молодой из них. Прямо у горы он развёл костёр и устроился на ночлег.

            На восходе пришли Нахшон и Амирам. Коротко поприветствовав Хагая, они охотно подсели к огню. Их одежды стали сырыми от долгого пути под горным склоном вдоль несущейся в расщелине реки. Утренняя прохлада гор сильно ускоряла их шаг и потому они пришли даже раньше Верховного Мага, Жреца Шахара, обрадовавшего их своим появлением только к завтраку. Позже появился Барак и уж последним, к полудню, Ареэль. Ему всегда приходилось проделывать самый длинный путь.

Едва только все собрались, Шахар приказал затушить огонь и собираться. Наверх  поднимались с большим трудом, ведь за исключением Хагая, все остальные маги были весьма почтенного возраста и как следствие этого имели множество недугов.

На покатой горе с крестовидным разломом, месте, где они обычно обсуждали важные события и дела, был разбит походный лагерь. Верховный непривычно долго молчал, судя по всему никак не решаясь начать обсуждение того, что вынудило их вновь, вне положенного срока собраться в Тай Шане. Время шло, и старики так и продолжали бы отмалчиваться, стараясь не отвлекать Жреца от его высоких мыслей, если бы не непоседа Хагай, которому только-только исполнился шестьдесят один год, и который был чуть ли не на двадцать лет младше каждого из их.

Даосский жрец Хагай, на ряду с Нахшоном и Амирамом старательно таская от подножия горы сучья и хворост для костра так сильно устал, что решил потянуть время и немного передохнуть, озадачив Верховного якобы давно зревшими в его голове вопросами. Верховный не сердился, поскольку сам разрешил тому спрашивать, ежели что-то непонятно. Хагай пришёл сюда от родных земель совсем недавно. Бежавший на запад Зоар, или как звали его русские Поклад, был тому виной. Опустевшее место главного Жреца Дао не могло пустовать, слишком уж много было поставлено на карту аримских народов. Только они являли собой реальную силу для борьбы Ордена Чужаков со Славянскими и Арийскими Родами земель Асов.

— Приобщённый, — запыхавшись, и утираясь от ядовитого пота подолом рясы, вопрошал Хагай, — позволь мне спросить?

Шахар оторвался от созерцания далёких вершин и, простреливаемый косыми взглядами окружающих, озадачился:

— Говори…

— Тай Шань ведь святые горы? Но это святые горы аримов. Здесь Духи их Предков. Как быть нам? Ведь пусть мы и являемся жрецами и советниками Мудрецов при их главных Храмах, однако и слепой заметит, что мы отличаемся от них. Что уж тогда говорить об их Богах? Прости, Верховный: я прекрасно выучен науке управлять, повелевать, двигать народами, но не науке общаться напрямую с их Богами. А что если прогневаются аримские небожители?

Складка между бровей Приобщённого ослабла. Похоже, он ждал других вопросов:

— Все мы, — терпеливо начал он, — шли сюда разными дорогами. Нахшон и Амирам пробирались вдоль уступа под горой, …там есть каменный мост. Они перешли по нему на другую сторону, чтобы попасть к ступеням, месту сбора, где ты их ждал. Перед ними сотни аримов и других людей, несущих кровь своих Богов шли через этот мост. Но ведь Земле нет дела до того, кто идёт через мост, и какая в путнике течёт кровь?

Так и Богам жёлтых людей нет никакого дела до того, кто тут собирается на этой горе. Приди сюда Ас, он сможет встретиться со своими Богами, приди иудей, он встретится со своими…. Эта гора как Земля, или …как мост, — тяжко вздохнул Шахар, думая о чём-то своём, — …ей и Богам всё равно. К которым из них обращаются – те и отвечают…

— А жертва? — не унимался жрец Дао. — Мы не станем её сегодня…

— Нет надобности, — умиротворённо ответил Приобщённый Шахар. — Наши боги молчат, и не стоит их дёргать понапрасну. Достаточно будет и того, что мы здесь собрались.

— Верховный, …так, может быть, уже время рассказать нам…?

— Время, — колко заметил Приобщённый, — наступит тогда, когда решу я, и когда ты поможешь старшим товарищам запастись дровами для долгой беседы. Пока же ты развлекаешь небо глупыми вопросами, они работают...

 Хагай ссутулился и моментально исчез из поля зрения Верховного. Критика возымела на него действие. Вскоре в скудном на сучья и хворост месте он в достатке исхитрился наломать множество толстых, сырых, смолистых веток от торчащих над обрывами, невесть как прижившихся здесь, маленьких, кривых и коряжистых сосен. Они мстили ему за то, как могли. Вскоре густо покрытые свежей смолой ладони руководителя течения дао клеились ко всему. К немытой рясе, к кружкам у костра, даже к мусору. Напитав достаточно грязи, его руки, были словно покрыты тёмными родимыми пятнами, и потому Хагай стыдился этого, вознося ладони к небу и молясь богам своим в кругу единомышленников.

            После обеденной молитвы пришло время приступить к разговору. Верховный начал издалека, спрашивая о делах в общинах каждого из присутствующих. С момента последней встречи прошло всего около месяца, а потому сообщения магов не особенно пестрили новостями. Задержались на обсуждении трений между подопечными Ареэля и Барака, возникающих из-за разногласий между представителями двух течений легистов[113].

Долго обсуждая истоки споров, пришли к заключению, что все стычки и беспорядки, возникшие в связи с этим только на руку их общему делу, поскольку сплачивали противоборствующие ряды легистов и, выделившихся из их общества представителей течения Фа-цзя друг против друга. Ситуация с примирением поворачивала всё в нужную сторону, что не могло не радовать Совет. Даже самый последний крестьянин теперь знал, что главы их племён уже готовились к яростной войне, но только благодаря мудрому руководству Советников Ареэля и Барака сохранялся на их земле пусть и худой, но всё же мир.

            Шахар похвалил вышеуказанных, подчиняющихся ему ставленников «Зикней ам[114]» за гибкость ума, и даже сказал, что некоторым из Совета не мешало бы поучиться тому, как должно эффективно действовать. Было заметно, что Верховный просто тянет время и очень скоро стало ясно почему. Откуда-то от подножия горы, отражённый эхом, долетел до них крик раненной птицы. Приобщённый встал:

            — Хагай, — обратился он вдруг к пребывающему в расстройстве после сегодняшнего нравоучения Советнику дао, — спустись вниз. Там ждёт воин Ордена «Скорпионов», приведи его сюда…

            Окрылённый вниманием и прощением маг быстро поднялся и спешно отправился к спуску. Оставшиеся на Совете вопросительно переглянулись, ожидая, что Верховный, пользуясь этим, что-то скажет. По какой-то причине они все как один считали, что им непременно следовало что-то скрывать от самого неопытного из них, однако Шахар молчал и всё глубже проникал в свои тяжёлые мысли.

Он не обязан был считать так, как считали они. Более того, скрывая это от Совета, он тихо уважал Хагая за то, что тот, будучи брошенным в самое горнило оставшихся без присмотра дао, сумел так ловко вплести полосками лести и неправды легенду об исходе Заора (Поклада), что многочисленные и подозрительные дао, приняли это как должное, а его самого почитали ныне, как родного. Этот сравнительно молодой маг досконально знал Талмуд и Тору, причём знал как на лашенкойдыш[115], так и на ромейском и на греческом языке и прекрасно ориентировался в различиях и выгодах использования этих различий. Дао относились к нему, как к святому, поскольку даже никто из их мудрецов или отшельников не могли похвастаться таким знанием жизненных уроков Учителя Лао-Цзы.

Хагай был рождён от смешанного брака арима и иудейки. Его отец был в почтенном возрасте, когда вскружила его седую голову сумасбродная танцовщица Рахель. Это уже в старости её знали толстой, уродливой и неповоротливой как колокол, а в молодости она так разгулялась с наместником императора, что жизнь того рухнула к её длинным ногам и крутым бёдрам золотыми россыпями и драгоценными камнями. Так появился на свет нынешний Советник круга Мудрецов Дао.

Это отец выучил Хагая языку, трудной, непривычно сложной письменности аримов, дал своему отпрыску столько знаний о Дао, сколько не знал даже сам император. Более того, рассказал о пещере в горах, где сохранены свитки, которым около тысячи лет и о которых не знает никто. Дело в том, что сам Лао-Цзы был их родичем, и отец завещал Хагаю вернуться на родину, чтобы почтить память своего знаменитого предка.

Сделать это ему помогла сама Судьба и неведомо какие заслуги его престарелой матери. Никто не знает, как она сумела протолкнуть в тайную школу «Ордена Нагов[116]» замкнутого в общении и дотошного в обучении мальчика. Сквозь сито Совета Раввинов туда мог попасть только потомок того, кто действительно много сделал для Ордена…

            «Ох, мама моя, мама! Чем же ты всё это заслужила?» —  горько подумал Хагай, спускаясь к подножию, издали замечая силуэт «Скорпиона». Воин не таился. Заметив посланника, он молча приблизился и стал подниматься на гору. Одежда его была в пыли, виднелись размытые и высохшие пятна грязи. Не было сомнений, он изведал множество путей, прежде чем предстать пред Советом.

            Войдя в круг расположившихся возле костра магов, «Скорпион» стал напротив Шахара, и поклонился ему. Верховный лишь сомкнул тяжёлые веки в знак приветствия. Ветер трепал его широкую, седую бороду, пауза неопределённости продолжала тянуться, а маг молчал, сосредоточенно блуждая в лабиринтах спутавшихся мыслей. В конце концов, окончательно измучившись сомнениями, Шахар встал:

            — Хвала Элохиму, мир всем, — тяжёлым, грудным голосом сказал он. — Думаю, все вы понимаете теперь, я ждал этого воина. Дело, которое нас собрало здесь важно, но и я не знаю всего, что к нему относится. Не скрою, наилучшим было бы сначала мне поговорить со «Скорпионом» наедине, скажу больше, мне очень не терпится узнать то, о чём он может поведать, но! Лучше всего сейчас будет дать слово ему. Расскажи, воин, что ты видел. Всё расскажи, не разделяй сам это на «значимое» и «незначительное»…

«Скорпион» шагнул в сторону, стал рядом с Шахаром и снял повязку, закрывающую нижнюю часть его лица. Скулы, глаза, подбородок воина говорили о том, что в крови его густо было намешано красок разных народов. Что тут поделаешь, эти Ордены издревле собирали по всему миру тех, кого изгнали из кланов, семей, племён или Родов именно из-за греха кровосмешения, дарующего людям крайнюю жестокость и хитрость. Учителя общин «Коршунов», «Скарпионов», отрядов «Гюрза», «Месть Нагов» только полировали их суть, воспитывая безжалостных, хладнокровных убийц.

Язык аримов был резок, отрывист, сквозил словами как две капли воды похожими друг на друга по звучанию, но в корне отличающимися по значению. Совет старательно вникал в смысл рассказанного, попутно ошалевая от того, что новости сами собой складывались в какую-то …просто удивительную мозаику. Со слов «Скорпиона» выходило, что до самой середины Каменного пояса рисовалось одна и та же картина − Города Великой Ассии были пусты. Пуст был Свентоград, пуст Аркаим. Только на землях возле Асгарда стало обживаться небольшое северное племя Омичей:

— …мы, — беспристрастно выдавал на гора обжигающие новизной вести чёрный воин, — добрались даже до замка асура Вулкана. Ходили в залах, спускались в подвалы…., там никого нет. Асы и тартарийцы бросив свои города, рассыпались по окрестным землям и лесам, как горох. Они осели вокруг себерцев малыми поселениями, между которыми поставили дружинные заставы и заслоны. Теперь пройти незамеченным по их территории любым отрядом просто невозможно, по крайне мере до середины «Каменного Змея»…

Шахар впивался взглядом в лица магов Совета. Они выглядели растерянными. «Скорпиону» не пристало видеть подобное, да и слушать обсуждение новостей ему было без надобности. Верховный отвязал от пояса небольшую, кожаную мошну, и отпустил воина, вручив ему щедрую плату за нелёгкие труды. Короткое время, пока чёрный воин покидал Совет, пробудило магов, они стали меж собой тихо переговариваться. Приобщённый мысленно послал хвалу Всевышнему за это. Теперь ему было легче начать разговор.

— Вот такие вести, — то ли с горечью, то ли с издёвкой сказал он, заставляя Совет снова умолкнуть. — Что скажете, многомудрые?

Маги, словно воды в рот набрали. Чувствуя внимание Приобщённого, у них на какое-то время снова пропало всякое желание шептаться или переговариваться, однако перспектива распаляться потом в-одиночку и судить, что да как теперь делать Верховному им тоже не улыбалась. В решениях подобного рода действовала общая ответственность Совета, а потому Шахар, разряжая обстановку, попробовал пошутить:

— Что? Никто не желает вселиться в замок Вулкана? Хагай? Тебе ведь до его земель рукой подать?

— Что ты навалился на него? — неожиданно даже для самого себя вступился за младшего Амирам. — Кто знает, что у асура веров на уме? Проявить себя членам Совета, где бы то ни было недопустимо. Сам же возложишь за это на него за это проклятие[117]. Только что теперь делать? Лично я просто ума не приложу…

— И я, — к облегчению Приобщённого вступил в разговор Нахшон. — Столько упирались, столько джунгар с аримами на эти города поднимали воевать, а эти русские взяли …и ушли. Зоар, как видно, потому и сбежал…

— Зоар за свою шкуру боялся, — недовольно бросил Барак. — Сбежал от Меча Индры. О! А Древо? — оживился он. — Приобщённый? Где теперь искать Древо Времени…? Куда его унесли?

— А Врата Междумирья? — продолжил  Ареэль, чувствуя, что масса вопросов в наэлектризованном воздухе начинала расти, словно снежный ком. — Ведь теперь мы можем…

Шахар вздохнул. Он поднял руку, останавливая всё возрастающее негодование Совета, начинавшее беспорядочно вырываться наружу:

— Что Врата? Они не оставили бы их просто так никому. Наверняка у входа в них уже нет ни кристаллов, ни Паутин звёздных Путей. А куда без них дотянешься? Наши кристаллы годятся, но Паутины? Без них нечего и «будить» Врата Междумирья, даже если мы их и найдём. Хоть идёт молва по Тартарии о том, что умер Дїй Вершина, а кажется без него тут снова не обошлось. Он всегда был на шаг впереди нас.

Но жив или нет старый волхв, а решение Раввината нужно выполнять. Пусть рассеялись русские по лесам да болотам, пусть разбросало их велением их Богов и Мудрецов по горам, будто камни, ни рассмотреть, ни собрать всех в единое место, а разыскать и отобрать у них Древо Времени остаётся самой важной задачей. Это чудо, что нам стало ведомо о нём. Может быть, кто-то слышал что-то новое?

Маги Совета отрицательно замотали головами.

— Нет, Приобщённый. Знаем только, что Оно у кудесника и чародея народа веров какого-то Светозара, а другого ничего о том не знаем…

— Что ж, — тяжело заключил Шахар, — «Скорпион» сказал, что веры подались к сиберцам, знать туда направим взоры свои. Нет надобности дожидаться, когда рассыплются и иструхлявеют они под сырым пологом нового Бога. Похоже, в этих местах ещё не скоро свыкнутся с прелестями христового хлеба. Я хочу сказать, что достойно почитания то, насколько тверды они в своей Вере, но! Не этим, так другим, не другим, так третьим, не третьим, так всеми тремя разом, мы всё равно добьёмся своего. Помощью великой, неоценимой в этом деле нам может стать только Древо, а посему я спрашиваю Совет, неужто мы не способны разыскать его?

Пока им не пользуются для дел больших, оно оставляет лишь малоприметные следы. Это значит, мы должны вынудить потомков Богов воспользоваться полной Силой Древа, лучше всего неоднократно. А уж когда мы нападём на Его след, никто и ничто не в силах будет нам противостоять.

 

Клубок девятый

 

В серпеня четырнадцатый день 6498 лета от Сотворения Мира в Звёздном Храме[118] три передовых отряда дружины Светлого Князя Вулкана подошли к чистым водам моря х'Арийского[119]. Дожидаться обозов с отставшими переселенцами не стали. У Малого Моря[120] на горе разбили лагерь. Дабы не смущать местный люд, тут же отрядили Князю два десятка штоурмвоев, и спустились к селению, что лежало неподалёку.

Входить в деревушку не стали, заметив, как быстро выстроились в боевой порядок местные казаки. Те «запрягали» очень быстро, было видно, что частенько приходится отбиваться. С околицы за гору тут же понеслись всадники, знать и там, на берегах Сармы то ли соседи, то ли родичи их обосновались. Раз уверенно пошли, намётом, на перерез им не успеть, и они это знают. Похоже, за горой есть для преследователей какая-то преграда, или стоят их заставы. … Из-за горы поднялся чёрный смоляной дым, тут же из-за дальней ещё один…, сигналят соседям.

Веры про себя тут же отметили: раз при первой опасности поднимают всех, знать, народ у воды обосновался серьёзный. Вулкан приказал повыше поднять штанды, и первым пустил своего коня с пригорка.

Пошли шагом, осторожно. Во флангах штоурмвои держали под рукой оружие, но сам Князь, приближаясь к встречающему их разъезду, не проявлял видимой воинственности. Местные смутились, вперив взоры в главный княжеский штанд. Самое время им переговорить меж собой, да куда там, уж съехались. Вулкан не стал томить долгими церемониями. Он звучно приложил к нагрудным латам зажатую в боевую рукавицу длань и, выбросив после того руку вперёд, славно выкрикнул:

— Слава Бозем и Предкам наша!

Сарматским казакам ничего не оставалось, как вместе с приезжими штоурмвоями ответить троекратным: «Слава, слава, слава!»

— Добро, — тут же продолжил Князь, — что у чистой воды стоят наши. Ведь ведаете Ра?

Казаки переглянулись и вскоре один из них, светловласый, ответил:

— Ведаем, тако же, как и Чуры наша ведали, и чадам наша сей Свет останется. Скажи, — покосившись на штанд, тут же спросил половец[121], — кто ты есть, Светлый Князь? Штанд Родов Силоваев и Веров над тобой.

— Так и есть, — отвечал Князь, — Роду я Силоваев, а асуром стою народа Веров. Князем призван Великой Копой о прошлом лете, освещён в Капище Сварога, имя моё Вулкан.

Лица сарматских казаков вытянулись. Половец медленно приосанился, притих, с лица его сошёл прищур недоверия и сменился тревогой.

— Что не так? — замечая это, поинтересовался Князь. — Али мне просто не ведомо, что Силоваи или Веры ужо враждуют с вами?

Половец молчал, размышляя, прикусив внутреннюю часть губы. Его светло-русая борода приняла горизонтальное положение, отчего этот взявший на себя роль лидера казачок стал выглядеть растерянным.

— Уж и не знаю…, — наконец, тяжко выдохнул он, перехватывая вопросительные взгляды своих родичей и поплечников. — И наши волхвы, что ушли вглубь гор от надвигающейся заразы, были с вами на Великой Копе. …Сказывали они нам, что сойдут с городов издревле супротив аримов выстроенных братия наша словенские и арийския. Заверяли тако же, что Копой решено, будь то рассея ваша ляжет на земли Себерцев и Рыбоедов. Ныне зрим, что вынесло вас аж сюда, к морю х'Арийскому? Рыбоеды бродят выше нас, гляди где се верх Мидгарда, — половец указал на место небесной опоры Макоши[122].

— Вас? — хитро прищурился Вулкан и обратился к своим штоурмвоям: — Вот ужо, други мои, хоть посмотрим, что за Род Великай, что ведает Ра, кичится землями у моря х'Арийского лежащими, будто своей худой мошной? Мошна-то, пусть и худая, а не ваша, а земли славянские, уж не взыщите, не вам делить да присваивать. То, что по душам положено, что Родам вашим для пропитания надобно вам и останется, а пустующее про запас: леса да луга брать никто вам не позволит. А будете от жадности ноздря раздувать, да кулачки сжимать, получите по шапке и пойдёте, как чревоугодцы Рыбоеды бродить по чащам лесным да с разбоя цеганами жить битыми и бедными. Ты, что ли старший Родов ваших? Где старцы? С ними говорить да решать буду, где Верам на житьё стать. Ведите к старшине, коли есть у вас кому Кон блюсти…

Казачки задёргались, стали шушукаться. Вскоре один из них завернул коня, и поскакал к селению. Половец, что раньше говорил с Вулканом, спешился.

— Стань на землю, Князь, — с повинным поклоном произнёс он.

— Скажи с кем стать? — жёстко ответил асур. — Ни звать как, ни имени Рода твоего не знаю…

Довелось-таки казачку всё сначала начинать, да набело пересказывать, кто он, да откуда, а так же поведать, что за селение позади, и кто с ним в разъезде. Думается, на всю жизнь казак Милюта науку уразумел, как должно по чести говаривать, коли со штандом пред тобой сам Светлый Князь. Как только от стыда у раскрасневшегося половца рубаха у шеи огнём не занялась?

Вскоре прискакал и посыльный из Курмы, того самого поселения, что темнело вдалеке пятнами садов, мол, Старшина ждёт. Внимательный глаз тут же отметил, что в сторону горы снова помчались два всадника, как видно предупредить родичей по ту сторону «черепашьей коробки»[123] о том, что на земли сии стал Светлый князь.

Войдя в село, Вулкан сменил гнев на милость. Дворы ухожены, огорожены от зверя лесного, бродячего. Избы да терема добротные, стогами многими окружены, видать, коров в Родах прибыло достаточно. Всюду резьба искусная, крашена яро. Выходили приветить Князя все от мала до велика, славили Богов. Детишек во дворах во множестве. Капище Велеса было не велико, однако же, мастерами срублено вельми знатно. Куммиры Предков резаны так любо, что казалось, что вот-вот оживут.

Старшина встречал гостей у Капища. Ещё не старец, но и не молод был хранитель Кона. Приветствовал Светлого Князя, как должно, назвался сам, перечислил Роды, что обосновались у сего Капища Велеса, восслал гимны Богам и Предкам.

Сердце Князя оттаяло. Он почтил Славой каждый из трёх свещенных превходов Капища, а войдя к Алатырь-камню, Вулкан принёс безкровные требы Богам и дары богатые. Штоурмвои его выстроились верхом вдоль дороги к терему Старшины, оставив меж собой шагов по тридцать.

После гимнопения Князь направился было в этот живой коридор, но, не устояв, обернулся, любуясь на красочный купольный шатёр Велесова Капища:

— Как же лепо, Славата! — вздохнув, сказал он Старшине. — И ведь в древе. Да и камень, что в столбы сложен внутри, руки великого мастера тесали…

— Не мастера, — поправил гостя Старшина, — мастеров. Хранители и Волхвы подземной Курмы час от часу набирают себе в ученики наших детишек. Вона как те перенимают умение, сам видишь. А уж мы у них. Я сам у сваво старшего брата учился. Тот …ныне под гору в схороны ушёл, а детям своим и внукам мастерство, вишь, передал…

— Постой, постой, — будто очнувшись от сна, спросил Князь, — да ведь ты в Роду Бобровом? А кто тебе Наволод Рода Бобров, сын Олегсеев?

— Так ведь это и есть мой брат старший. И я от Роду Олегсеев...

— Вот славно как выходит, а я уж собирался спросить, где искать того Наволода? Мне сказано было, что в Сарме он, в веси, что где-то за горой. По пути решил к вам заглянуть, дабы не бросились твои с нами рубиться, глядя, как кто-то по лугам вашим да горам хаживает. Вот уж …этот белоголовый. Это я из-за него чуть бед не натворил…

— Прости ты его, — указывая на дорогу к терему, улыбнулся в бороду Славата. — Получил уж своё, а брата маво…? Уж не прогневайся, …сказано не искать, и не вспоминать боле. Сам знаешь, про них вообще велено забыть. Я-то сошлю гонца, пусть оставит весточку в условленном месте, а появится Наволод али нет, того я тебе не скажу, уж как он сам решит. Коли есть нужда встретиться вам, то сыщетесь…

 

Через три дня в Курме собрались Старшины окрестных общин, главы больших Родов, Жрецы Капищ, да старшие в дружинах. Славата насчитал на Вече более полутора сотен сходатаев. В селе собираться не стали. Кто-то предложил перебраться к горе Сарма, на Каменное поле, так и поступили. Собрались тесным Кругом, да выслушали волю Светлого Князя, что решил стать со своими Родами на пустующих землях. Побережье оставалось за теми, кто жил в Сарме и Курме. Веры расселялись вокруг Приморского Хребта в кольце рек Успан до истоков Хорги, и по своенравной Сарме до заселённого побережья. Никто не был против этого, наоборот. Говорили о том, что Князь, ежели пожелает, может занимать земли хоть до самого Куйтуна, за которым осели молчуны-Хотогоры.

Понятное дело, слышали даже тут о том, как грозен и справедлив Князь Вулкан и как боятся его желтолицые аримы. Иметь под боком доброго соседа со славной дружиной, от одного имени которого джунгар начинало трясти, могло ли быть что-то лучше? Будь Вулкан понаглее, местные без колебаний отдали бы ему и Курму с Сармой, а так, …обещали помогать, чем только можно. От помощи Вулкан отказываться не стал, ведь строить предстояло много. Сам Князь, привыкший к горному проживанию, по совету Славаты отправился обустраиваться к холмам недалеко от пади Хи-Гол, на реке Барун-Хадарус.

Сама падь была местом небезопасным. Деревья никогда не дорастали там до почтенных лет. То  тут, то там земля время от времени вскипала огнём и тряслась в лихорадке. Зимой мог растаять снег, летом – всё выгореть дочерна. А вот на холмах у реки рос лес, и не так свирепствовал ветер Сарма, да Джунгары с Аримами сюда не совались, боясь непростого характера Духов Природы.

В день, когда пришли охраняемые дружинами обозы переселенцев, Вулкан встречал их у горы Сарма, уже побывав на будущем месте новоселья. Переночевали на Каменном поле и вокруг него, больно много прибыло народу. Поутру, ведомые проводниками, уставшие от долгого пути Роды Веров стали разъезжаться в определённые им для проживания места. Самым малоприметным выходил обоз самого Вулкана. С ним: полторы сотни штоурмвоев, многие с семьями да добром, княжна Дзевана с восьмилетним Честимиром, Светозар и Добромила с детьми, Кратор и Божена с детьми, Ратибор и Мирослава на сносях, да с чадом малым.

Родичам Ратибора и Кратора должно было строиться неподалёку, а потому до шумливого Барун-Хадаруса они шли с Князевым обозом. Обойдя стороной падь, обогнули покатый холм, с трудом поднялись на бока пригорка и только женщины стали проситься в очередной раз передохнуть, Светлый Князь подмигнул проводнику, и громко сказал: «Вот на этих склонах мы и будем обживаться…».

Родичи Кратора и Ратибора стали вертеть головами, да огибать асуров обоз, понукая остановившихся коней, решивших, что и их путь тоже окончен. Князевы зятья наскоро попрощались с родичами и стали помогать обозным разбивать конечный походный лагерь. Когда шум уходящих далее телег стих, Вулкан подошёл в Дзеване, взял её и Честимира за руки и повёл наверх пригорка. Княжна хмурилась, прислушиваясь к разбитому тряской телу, а княжич бросил отцовскую ладонь и вприпрыжку побежал наверх, дожидаясь там степенно шагающих следом родителей. Когда они поравнялись с ним, Дзевана, бросив взгляд с высоты пригорка, глубоко вздохнула и улыбнулась...  

 

На третий день обустройства, когда меж походными шатрами где-нигде стали уже проглядывать струганые остовы нижних завязок теремов, к обдирающему кору с бревна Светозару будто невзначай подошёл Ратибор. Видно было, что у него, как и у других дел невпроворот, однако спрашивал взмокший от трудов праведных витязь, то и дело вынимающий стружки из своей короткой бороды всё больше о каких-то пустяках. Это отвлекало княжьего кудесника, а потому тот оторвался от бревна, отложил в сторону царапку[124] и с улыбкой спросил напрямик:

— Ты, славный витязь, от дела лытаешь или дела пытаешь?

Меж тем Ратибор, внешне поддавшись шутливому тону друга, нагнулся к чародееву уху и, зачем-то указывая в сторону дальней тучи, шепнул:

— Ты, паря, токмо головой не верти, …смотри, куда показываю, будто дождя остерегаемся. Караульные штоурмвои и вчера и сегодня видели, будто тени какие-то за камнями. Ты свой Временной Посох где бросил?

Светозара аж дёрнуло:

— Что ты! — Возмутился он. — Скажешь тоже, …бросил. С Князевым оружием, под охраной. Сам знаешь, что он с людьми вытворяет. Его по своей воле никто из смертных и пальцем трогать не станет. Это я с ним, сдружился, …на свою голову. А что Кратор сказал? Князю про тени эти говорили?

— Пока нет, не сподобились. Что ему так просто про них говорить? Ему надобно будет сразу привести того, кто бросает «тень на плетень». Кратор меня к тебе и отправил, спросить, зришь ли Духом чародея?

Княжий кудесник уверенно замотал головой:

— Нет таких вблизи. Что в лесу, что в камнях только Духов Природных во множестве, но все уж с нами в ладу, потому как и требы принесены и дозвол на житие здесь у них испрошен.

— Знать будем ловить. Не желаешь поразмяться?

Чародей даже глаза выпучил от удивления. Он красноречиво посмотрел на строительный беспорядок вокруг.

— Да не о том я, — хмыкнул в бороду Ратибор. — Отойди чуть погодя за во-о-о-он тот дальний камень, будто по нужде. Спустись за ним к ручью. Там как природные ворота стоят два валуна. Спрячься за ними. Мы на тебя …эти «тени» выгоним. Ежели он не чародей и не Дух лесной, мы из него всё вытрясем, а коли всё же Дух, тебе с ним поручкаться…

С этими словами витязь подмигнул и весело зашагал с уклона в сторону строящегося дома Кратора. Не успел Светозар снова взяться за царапку, как к нему незаметно подошёл сам Князь:

— Чего шептались, увидели кого?

Кудесник только сухо почмокал пересохшими губами, застыв над бревном промеж ног.

— Не хотели говорить пока, — неохотно начал он, — но …Ратибор с Кратором, да и штоурмвои из караула, что на холмах стоят, видели тени какие-то, будто ходит кто-то вокруг.

— А ты что же?

— Что я?

— Не приметил ничего?

— Нет, — честно признался чародей, — я акромя бервеньев сиих ничего уж давно не вижу.

— А вот это зря, — упрекнул Вулкан, — мы тут ещё не обжились толком, надо держать ухо востро. Так что вы решили-то?

— А что мы разумного можем решить, —  невольно хмыкнул Светозар, — изловить соглядатая.

— Так чего ж ты тогда тут стоишь…?

Вздохнул кудесник, опустил на землю царапку, да побрёл к камню, как и было ему ранее велено. За ним петляя уходила вниз свежевытоптанная тропинка, вдоль которой качались в порывах ветра молодые, растущие по склону лиственницы. Где-то рядом слышался шум бурлящих горных речонок, что стремительно убегали куда-то за холмом. Светозар беззвучно сбегал всё ниже, пока не увидел те валуны, о которых говорил Ратибор.

Едва только чародей собрался занять удобную позицию для наблюдения, из-за одесного камня прямо к нему под ноги  вывалился кто-то в волчьей шкуре. Велимудров и ударить-то как следует не успел. Чужак свернулся калачиком у сапог, да вдруг выхватил выгнутый будто рыбья кость нож. Чародей, повинуясь чувству самосохранения, просто ухнул по спине пришельца руками. Из того только Дух вон, да ножик в сторону откатился. А тут же перед носом блеснули мечи. Светозар откатился в сторону и выхватил засопожник – всё, что у него с собой было из оружия. Но сейчас и в нём не было особой надобности. Перед ним стоял караульные штоурмвои. Миг, и за их спинами появились запыхавшиеся от бега Ратибор и Кратор.

Чужака перевернули на спину. Он натужно застонал, как видно с большим трудом пережив встречу с княжеским кудесником. Дивно было этого лешего лицезреть. Влас тёмный, как у аримов, и глаза так же узкие, однако кожа бурая, как под шубой молодого медведя. Ростом мал, а костями крепок. Особо рассматривать не стали, подняли за меховой ворот, да повели к Князю.

И Вулкан, впрочем, как и все собравшиеся зреть чужака, взирал на бурую, или очень смуглую кожу малыша в волчьей шкуре с нескрываемым удивлением.

— Это кто ж таков? — вопрошал Князь, оглаживая бороду и просто не зная, как к к нему подступиться. — Говорил вам чего?

Князевы зятья дружно переглянулись:

— А ничо его и не спрашивали, — пробубнил Кратор, — Светозар оглушил его маненько, да ножик отобрал…, — с этими словами кметь протянул Вулкану кривой резак лешего.

            — Ого! — Заключил тот, примеряясь к остроте лезвия и металлу, из которого было сделано оружие. — Хороша колючка, ничего не скажешь. Интересно, сами куют или отобрал у кого? Похоже на джунгарский засопожник…

            Окружающие согласно загудели:

            — Так и есть…, Джунгар, …у них такие…

            Князь подбросил нож, взял его за лезвие и под всеобщий вздох протянул его чужаку. Узкие глаза того на короткий миг стали круглыми. Он нерешительно и очень аккуратно взял своё оружие и ловко спрятал его в мягкое голенище оленьего сапога.

            Вулкан рассудил, что доброжелательный, располагающий жест с его стороны был к месту, но всё же осторожность лишней не бывает, а потому сделал два шага назад:

            — Кто ты, —  спросил он со смешком, — и чего такой бурый?

            — Буря? — охотно ответил чужак и завертел головой, реагируя на смешок, пробежавший по окружающим его белокожим людям.

            — Да, ты? — продолжал Князь. — Чего такой «буря»?.

            — Ты буря, — смешно и быстро выговаривая слова, чуть ли не выкрикнул мужичок, и тут же тыкнул тёмным пальцем в сторону говорившего с ним.

            Ещё с ноготь двинулся бы он дальше, и ему больше не было бы чем тыкать. Фигуры Светозара и Ратибора, стоявших рядом с Князем были напряжены. Но сам Вулкан только искренне рассмеялся непосредственности этого малыша:

            — Нет, братец, это ты «буря», а не я…

            Малый, судя по всему, попался понятливый. Он прижал ладонь к своему сердцу и произнёс:

            — Я буря ты?

            — Нет, ты буря, бурый…

            — Нетыбуря?

            — Буря ты…, понимаешь?

            — Буряты…, —  терпеливо повторил малыш.

— А я Князь Вулкан…

— Аякнязь? — спросил «бурый».

— Нет, — снова от души рассмеялся Вулкан, и указал на меховую одёжу чужака, — сговорились же, что «Буря» ты, а я – Князь.

            Малый недоверчиво повертел головой, а после снова осторожно приложил руку к своему сердцу. Затем он указал на Вулкана и, будто поясняя окружающим, поочерёдно произнёс:

            — Буряты – князь…

 

 ЛАРЬ ТРЕТИЙ – ПОСОХ ВРЕМЕНИ

 

Клубок первый

 

Сразу после 6499-го Новолетия от СМЗХ, в первые седмицы месяца вересня[125] пришли нежданно-негаданно холода. К тому времени уже множество теремов да изб высилось вокруг пригорка, который как-то невзначай назвали «плешка». Строили старательно, упирались все, чтобы поспеть до снегов, а вот на тебе! Хоть с небес и не сыпет белым пухом, а в шатрах стало совсем неуютно. Холодные дожди лили не переставая. Чада малые и женщины почти не выходили из-под мокрых кожаных да матерчатых пологов. Из пади ползли густые туманы, что вынуждало Веров усиливать караулы. Штоурмвои ночами бдили на постах, а с восходом завтракали, да ненадолго сомкнув веки, поднимались, отправляясь помогать тем, кто уж подвёл терем или избу к крыше. Гурьбой рубили стропила, да рачительно выстилали покров сеном со щепой. Стогов успели сложить немного, сильно отвлекало строительство. Всё надеялись, что дровами да сеном погода ещё даст возможность заняться, ан нет, …не дала.

            Будто чувствуя, какая нужда более всего одолевает Веров, Староста Славата Олегсеев прислал двух мастеров печных Базяту и Домжара. Едва только к четвёртой седмице они сложили да зажгли в двух избах печи, слободчане Плешки воспряли духом и с удвоенным рвением взялись за труды своя. Будто только того и ждала вдруг стала ладиться работа, а ребятня подсобила, затаскав всю околицу сухостоем. Базята и Домжара показали как без особых трудов с позволения Духов речных (эх, кабы и раньше) в горных ручьях можно рыбку удить. Далее всё быстрее терем за теремом, изба за избой обозначали себя дымом. К началу жёлтеня, вот тебе уж совсем в пику всему, …выглянуло солнышко и подсушило землю лёгким морозцем.

            В третий день сего месяца последним по очереди дал небесам дыму Княжий терем. Теперь все были под крышей, даже привыкшая к долгой непогоде скотина. Стали усиленно готовиться к Зиме-Морене, а она уж топталась у самых холмов.

Будто вены веров от тяжких трудов взбухли от докучавших дождей многочисленные горные речки. Дивно было видеть, какие камни легко ворочала та же Сарма или Успан с Хоргой. В обхват, в два, …в три срывались с мест и легко перекатывались в пузыристых, кипящих водах, словно отыскивая место для будущей зимовки. Тонкие, плакучие берёзки, великодушно помогая им, густо осыпали прибившихся к берегу мокрых исполинов яркой листвой, будто она могла их как-то согреть от крадущихся с гор, крепчающих день ото дня морозов. Но и тут новосёлам вышла поблажка. В первую неделю[126] мороз вдруг отступил. В сторону х’Арийского моря  дохнул ветер и, отодвигая зиму на ещё один короткий срок, поползли низкие дождевые тучи.

В этот день сговорено было, что соберутся к Князю зятья его да поплечники на то, чтобы дела свои на «дальше» обсудить. Самое время было кудеснику Вулкана определиться с местом для Капища, поскольку и древа для него уже стали готовить, но вот незадача. Только накануне приняли на лад оружейную, что поставили с караулом у Князева терема. Поставить-то поставили, всё как надо, да только Посох Времени туда никак было не пристроить. Куда ж с эдакой-то занозой?

Светозару не привыкать отводить Посох в сторону, когда люди рядом, да ведь дома младше чада, пока строились, привыкли, что отче с ними запросто, и побалуется, и поиграет. Никому не ведомо, что с кем-нибудь из них может статься, ежели дотронутся до Древа. Как потом горе пережить, кого винить, что не уследил? Сам Светозар на то Богами и призван, чтобы в случае надобности Посохом Роду служить, а другому человеку любое прикосновение к Древу легко может оборвать его земной путь, или так повернуть время, что станет тот думать, что лучше бы этот путь скорее оборвался.

В Княжий терем, яро пахнущий смолой, Светозар входил осторожно. Караульные штоурмвои, уж на что были парни смелые, а и те всегда отступали от Посоха подальше. Собирались в гриднице, за столом. Чародей вошёл, приветствовал Вулкана и присутствующих, коих было с полтора десятка, послал славу Богами Предкам и побрёл вдоль стены в дальний угол.

— Ты чего это, Велимудров? — со смешком, осведомился Князь. — Не зришь, где место твоё? Оно, как и было, подле меня? Садись одесную, да только Посохом особо не размахивай. …Ну что, други, — едва произнёс Вулкан и оторопел. У двери, в которую только что вошёл его кудесник, стоял какой-то длинновласый старик с резным Перуновым посохом[127].

Князь умолк, вопросительно глянув на широкую спину Светозара, который и до определённого ему места за столом ещё не дошёл.

— С тобой, что ль старец? — спросил он, а Светозар даже ухом не повёл, стараясь как можно тише опуститься на свежеструганную лавку.

— Тебе говорю… — Князь заметно надавил на голос, но вместо ничего не подозревающего кудесника, простреливаемого вопросительными взглядами всех, кто был в гриднице, ответил тот, что был у двери:

— Я сам по себе, Княже. Сказано было, что ты искал меня, …я Новолод Олегсеев, Странник.

Вулкан только очами блеснул:

— Так, робяты, — всполошился он, и простецки добавил, — сойдите-ка пока, мне с Светозаром надобно с пришлым покалякать…

— Успеется, Князь. Не уводи мужуков, погоди, пусть побудут пока. Хранители все сокрылись до поры под землю к Чуди белоглазой, не скоро сможете у них что-то спросить, ежели даже и захотите. Я к вам из-под земли, из самого Недра послан, там они ныне. Стали веры на эти земли, должно рассказать вам что тут к чему. Братец-то мой, что и ведает – не донесёт толком.

Вулкан коротко вскинул брови, да показал на гридний стол:

— Проходи, раз так, садись. Может, с дороги отведаешь…?

— Некогда, Княже, мне ни есть, ни пить. Вышли в земли наши Серых колдунов сыскари, по следам вашим идут. Хоронятся в воде и в камнях, древах да траве высокой. Око людское их прямо не зрит, а бить напасть эту токмо витязю должно, да и то. Ежели только чудом наткнётся. Не все из ваших витязей «боком» могут зреть, а потому …их и не приметят. Они и меня потому незамеченным к вам пропустили. Не зрят вскользь…

Сам ведаешь, как охотятся Серые за нами, желают пути в Недру изведать. Стоит только Хранителю рукой повести, ворог тут же торопится к тому месту. А волшбить начнёшь, и колдун Серый тут же объявится, станет думать, как из тебя Веды, будто жилы тянуть.

Как же, — недовольно вздохнул Странник. — Веды им? Любое наше чадо знает, что их ворогам давать никак нельзя. Сгубят весь Мидгард в одночасье. Затем они и тут. Благо я – пока для них невелика находка, потому Хранители, дознавшись, где остановил ваш путь белый Конь, отправили меня к вам. …Именем я Новолод Олегсеев, спрашайте, вои да мужи, боле вам спрашивать будет не у кого…

За столом пролетел шепоток. Первым поднялся Ратибор:

— Олегсеев, …поймали мы тут за камнями …каких-то бурых. Глаза джунгар, а кожа тёмная, как у комы под мехом. Не Серых ли подсылки? Уж четверо ходят к нам. Беды, правда, пока никакой не творили…

Новолод только улыбнулся:

— Тот народ приблуд, — хитро молвил он. — Как-то от джунгар да аримов отошли два племени, спрятались на Сарме, что тогда ещё иначе называлась. Жили они тихо. Места тут пустынные, земли богатые, голодать не приходится. И вот в один тёплый денёк занесло двух сестёр искупаться в реке. Окунулись в заводи, и ну плескаться. Так пригожи и ладны были те девы, что не совладали с собой Духи моря х’Арийского, Сарма да Баргузин, вышли во плоти да и …взяли их. Не силой, конечно, не обманом, а уж таков норов у баб племени того аримского, как мужа достойного видят, падают ниц, как сучки безродные, делай с ними что хош.

И куды ты тут денесся? Понесли те девахи от Духов, а вскоре и разродились. Хозяин Моря, дознавшись про то, изгнал за то Баргузина да Сарма за кровосмешение. Забрали они сестёр, поселились недалеко от горы, что ныне, как и речка Сарма называется, да нарожали себе потомков-вырожденцев. Те, что были слабыми, померли, а некоторые, глядит-ка, выжили.

Незлобные они, любопытные, ведают много чего от Природы, пра-пра-прадеды расстарались, ведь когда Баргузин и Сарма снова перешли в мир Духов, дали потомкам многия природныя знания. Лар[128] одного и другого духа и ныне над озером витает. Ещё не

раз почувствуете, как норов свой являют они ветрами свирепыми, да гулом тяжким под камнями. Этих Духов, скажем, как наших из курганов поднимать не надобно, сами выбираются, когда им вздумается, и начинают творить непотребное, особливо Сарма.

Но то, что они на свет белый выбираются порезвиться, ничего не даёт их потомкам, акромя бед и лишений. И так у этих бурых ни кола градного, ни двора, а ещё как зарядит Сарма, как придавит сверху, токмо корни от поваленных деревьев после него по лесам торчат. Так что страдают эти, …как вы говорите «бурые». Не жалеют их духи, даром, что родичи. Любой знает, что кровь мешать – себе же на погибель. Вот и не признают родными потомков от своего блуда ни Сарма, ни Баргузин.

Да и аримов с джунгарами эти «бурыши» то же сторонятся. С татями, что из-за большого огорода[129] приходят даже лесные люди – полукровные браться «жёлтых» знаться не хотят. Боле того, они ещё и сами аримам шкоду всякую творят, не смотри, что родственники. Они всех сторонятся, но, странно, что к вам как-то прибились.

— А ветра? Новолод, — пребывая в глубокой задумчивости, спросил Вулкан. — Я так понимаю, что какие они уже были, это так просто, баловство? Что этот Сарма и в стужу, и в зной жизнь нам будет отравлять? Вот так отыскал нам конь белай место для житья доброе…

— Не говори напрасно на волю Богов, что привела вас сюда. Подземные города Чуди от рифеев до сель ходами дотягиваются. Эдак от этих лесов до самого Студёного Моря да’Арийского добраться можно, не поднимаясь наверх. Разведаете всё, обживётесь, другого места и желать не станете. А ветры да стужи, что в них за беда? Ну, скучать не дадут, особливо, когда с Хребта на Море дуют. Зато большую часть лета[130] можете не переживать за то, что аримы нагрянут. Да они и в тёплое время сюда не особенно суются. Правда, сейчас, когда Посох при вас − другое дело. Тот, кто за Древом охотится может натравить их, неразумных. Ну, …— Новолод отмахнулся от всплывшей пока не к месту темы, — то уж другой разговор. Что ещё знать хотите?

— Коли норов суровый у ветров, станет ли что-то расти из съестного на земле, ведь по весне сеяться?

— Лада-Матушка добра к местам этим, и ветра ей не помеха. Щедрая земля, с голоду помереть не даст. А сколько тут цветов да трав редких, целящих, да и тех, что на корм коням да коровам! Как сойдёт снег, увидите. Зацветёт всё, окутает ароматом. Одни цветы отцветают, а уж другие приходят, кружат голову дурманом. А есть и те, что до холодов красуются, буйствуют. Ярило щедро согревает здешние холмы да равнины, жаль только, что не так уж долго. Вона за тыном крапивы сколько. Вы не переживайте, что она кругом. Славата, брат мой, вас без внимания-то не оставляет? Спросите у него при случае, или у любого из наших, как верёвки да шнурки из крапивы делать. Не смотрите на неё, как на сорную траву, ей не токмо бабам щи приправлять. И нить суровую из неё, и канат можно скрутить такой, что и конопляному не уступит.

Руку поднял сидевший с краю Кратор:

— Были возле Курмы, Новолод, видели непристойное. Люди захоронены в землю, будто великаны или витязи славные. Но ведь просто люд захоронен, без кургана, просто вглубь земли. Что сие? За что так с Матушкой?

Тень сошла на лик посланца Хранителей. Вздохнул он тяжко:

— То место хоть и прозывают «покойники», да покойными тех, кто захоронен по чужому обычаю, не назовёшь. Серые свели воедино три поселения, что стояли рядом, охмурили посулами от некого Сына Божьего. Веси приняли этих курчавых как добрых странников, как водится у нас с открытым сердцем. Свово Капища там никогда не имели, давно уж отселились, как отщепенцы. Только некоторые в Курму или Сарму ходили в Капища и х’Арийское Светилище у Моря, а потом и вовсе перестали там появляться.

Дальше – хуже, и дома Богов токмо по праздникам славить стали. Мы, де, внуки Богов, что нам за убыток с этого? А Серым, видать, только того и надо было. «Да, — говорят, —  вы внуки Божьи, а наш Бог – тоже его сын, стало быть, мы с вами братья и сестры».

Оно ж поставь рядом, да посмотри, какие они меж собой братья? Один светловолос, да белолик, другой курчавый, тёмен кожей, и смердит, будто не моется никогда. Однако ж пустили веси к себе этих волков в козлиных шкурах и после того выродились. Все как один мимо погребальной Кроды прошли, и угодили в Землю-Матушку, по обычаю этих пришлых. Бродят теперь в мирах и между ними, маются, что продали душу чужакам, а выхода из междумирья не зрят, поскольку ещё в яви от Богов наша отказались.

Вот оно как складывается с такими. От своего сами отказались, а чужой Бог их в своё небесное царство принимать не станет, как ни крути, а они ему по крови чужие. Так, разве что самых ретивых и ревностно прислуживающих курчавым возьмёт в услугу, …ну не в друзья же да поплечники ему их брать?

Вынимать их из земли да самому измазаться из-за чужого недоверия к Богам никто не станет. Вот и лежат, гниют безбожно, землю травят, да червей кормят. Уже бы давно травой заросли, да потомки их, кто отселился, да живёт как человек по Родовым конам, ходют, покойные холмики окашивают, поминают да плачут над горькой участью их безбожия. Нескоро ещё Желя[131] сведёт их на мост к Предкам. Лежать в земле покойникам, долог будет их путь на Небеса.

— Хм, безрадостно отозвался Кратор, — видать теперь, за что их предков отселяли, чуяли, что народец гнилой, вот и отселяли.  Вот и гниют теперь? Надо же, стольким Кроды не справить. Это из Курмы их выгнали?

Новолод согласно кивнул.

— Оно понятно,  — добавил, Кратор с улыбкой, — ведь и ты и Славата Курмичи. Уж не прогневайся, а и вы в Курме странные какие-то, непохожие на наших.

— Это от того, — ничуть не обидевшись, спокойно ответил Олегсеев, —  что Предки наша не с Небесной Макоши, как, скажем, ваши родичи, а с опустевшего ныне Орея[132]. И хотя мы с сармитянами тоже РАСА, тут ты прав воин, мы немного другие. Наши Предки долго воевали за свою Землю, пока твари хитростью и обманом не поработили часть из них, вынудив проливать кровь родичей. То была великая Асса[133]. Наша Земля погибла под натиском тварей, как и многие до неё, теперь, видать, придётся нам с вами сообща биться и за этот оплот Славян, за Мидгард, ставший домом для наших с вами Предков…

Сказав это, Новолод добавил силы голосу:

 — С давних пор ничего нового они, Серые эти, не придумали, друзи мои. Везде мутят воду, да сводят брат на брата, везде исхитряются взобраться на спину трудом проживающего и сторонятся токмо тех, кто окреп здравомыслием. Во все века одно и то ж, Мудрых порочат словами, чернят напраслиной, да хитростью с обманом вынуждают тех, кто не достиг великомудрости служить им, изводить тех самых Мудрых. Вбивают в головы доверчивых, будто сила разума есть непотребное труженику и воину, а так уж ведётся, что то, что было сомнением у отца, у сына так и вовсе как грех значится. Вот и досюда добрались, до вод светлых, до Душ чистых.

Чтобы не мыслили некоторые из вас, что это мы со страху решили Копой спрятать Роды наша, рассеяв их по землям, скажу далее. На то, чтобы схорониться, будто мыши, Князя Светлого не кличут. Да и рассеялись мы ныне так хитро, чтобы на раз собрать рати когда понадобится, а собирать, друзи, будем, и не раз. Не будет нам спасения от порождённых Саваофом. Ужо исходния братья стонут, доигрались! Возгордился полукровка Владимир, что Князем неведомо как поставлен. Подложили его на управу будто бабу рябую под героя, чтобы доброго приплода ждать, а он, разгулявшись, всё до земель Божьей Руси кровью волхвов да иных Князей поливает.

Ужо пошла эта гниль из Стана Палёного и далее. Бегут самаритяне в горы, да к Востоку. И стан уж не наш, и другие станы вот-вот падут, так что, Светлый Княже, обживайтесь, Роду долг сполна оплачивайте, чтобы было кому и далее под меч становиться, а сами не спите в шапку. Глядишь, как потеплеет, придётся рати собирати, да идти на помочь, карать тех, кто слабодушно предал Богов старых, да за посулы вражьи будто псина шелудивая у ног пришлых ползает. Стало таких во множестве, а тех, кто поднимается, и поддержать уж некому, всех извели.

Пока порождения Творцов их, суть твари, лисами бродили, никто и не брал в голову, что в курятник полезут, и вишь как вышло-то? Уж и хозяина в дом лисы не пускают….

Будьте готовы, Княже, и вы воеводы, ратного дела не забывайте. Уйдут рати, а вам тут у моря х’Арийского придётся малым числом, молодёжью от джунгар да аримов отбиваться. Но то уж другой сказ и в другой раз. Зараз же, Княже, оставь при себе чародея, а остальных на время отпусти. Нам, братия, надобно перемолвиться…

 

Клубок второй

 

Пока Светозар наскоро собирался, Новолод оставался у Князя. Многое было спрошено, но не на все вопросы были у Странника, посланца Хранителей ответы. Едва короткий день перевалил за Небесную гору, пришло время отправляться Новолоду и Светозару к Морю. За Посохом Времени – головной болью княжьего кудесника начиналась настоящая охота. Ходили по лесам да весям какие-то люди, спрашивали, а не проходили ли этими землями Веры? Будто этот спрашающий от своих отбился. Чудно было слышать о том, как кто-то ищет целый народ.

Накануне возле Курмы охочие случайно вышли на каких-то чёрных людей, что развели огонь у пещеры. Курмичи попытались подойти, поговорить: кто такие? Нужна ли помощь? Так чужаки, едва увидели издали охочих, сразу наутёк. Видать, не с добром пришли, потому, как лики их были чёрными повязками закрыты. Когда лягут снега, да придавят морозы, никто в этих местах в стороне от жилья не схоронится, а пока, вишь, шныряют незамеченными, что-то вынюхивают.

Вулкан снарядил в охрану уходящим пятерых штоурмвоев, родичей Кратора. Что-то спрашивать или уточнять у Новолода Светозар не стал, зная, что будет ещё на то достаточно времени.

К большой воде подошли уж когда стемнело. С х’Арийского моря тянуло холодом, сыпал редкий, мелкий снежок. На фоне тёмного, низкого неба возвышался белеющий мыс Лударь. Новолод, тревожно окинув взглядом берег, торопливо повёл своих спутников вдоль воды. Они не без труда перебрались через массивный каменный горб, восточный склон которого долгие века методично подтачивали волны Моря. На той стороне мыса спокойный и размеренный в движениях Новолод, вдруг как-то легко и по-молодецки в три прыжка соскочил вниз к каменному выступу и замер, ожидая оторопевших от эдакой его прыти веров. Они молча спустились за ним. Позади потомка переселенцев с Орея зиял чёрный провал пещеры.

— Здесь, — тихо сказал он, и его голос причудливо заиграл в камнях, отражаемый высокой входной аркой, — во-о-он у тех камней под сосной, — указал Странник рукой на толстое, кривое дерево на склоне, — те «чёрные», о которых я говорил, жгли огонь. Грелись. Вам, витязи, либо теперь обратно топать – мёрзнуть, либо тут оставаться, так же жечь огонь до рассвета. К жилью ночью неча и соваться, мало ли. Сейчас, после того, как эти чёрные тут появились, все осторожничают, всё одно на порог не пустят. Мы со Светозаром пойдём вглубь горы. С собой не зовём и, благодарствуем, что сберегли не дали никому в обиду…

            С этими словами Странник шагнул в сторону, пропуская вперёд княжьего кудесника, осенил перуновым знамением штоурмвоев, и вскоре растворился в темноте. Шум разыгравшегося на склоне ветра скрывал звук их шагов. Воины переглянулись.

            — Во-на как, — буркнул себе под нос, как видно самый нетерпеливый из них, — как жа таперича? Обратно пойдём? А? Слышь, Янислав?

            Тот, в кого ударили вопросительные взгляды, молча подошёл к своду пещеры и заглянул внутрь холодного каменного тоннеля, будто что-то мог разглядеть внутри висящей перед ним кромешной тьмы.

            — Назад зараз не пойдём, — сказал он, — заночуем в пещере. Токмо плохо, что тяги там нет. Чуете? Ветер тут-то шалит, а внутрь и не суётся. Огня не разведёшь, так дыму накрутит, что очумеем к утру. …Что вы вперились-то в меня? Что нам впервой по-походному на ночлег становиться…?

           

Едва только бледный рассвет стал разделять берег и шелестящие шугой, тёмные волны х’Арийского моря, штоурмвои собрались в обратный путь. Решили обойти мыс с другой стороны, чтобы хоть на время спрятаться от переменившегося, беснующегося над водой ветра. Направляясь к сосне, на которую накануне указывал Новолод, вдруг упёрлись в свежий след. На мокром снегу чётко отметились три пары ног, обутых в мягкую, не подбитую обувь. Они петляли меж камней на краю мыса, доходя до самой вершины свода входа в пещеру.

            — Что ж это, — спросил оторопевший Собеслав, брат Кратора, — а, друзи?

            Старший средь них, Янислав, сразу и не ответил, а только почесал в затылке, после чего сдвинул шапку назад и присел, изучая следы:

            — …Новости, — недовольно сказал он, — вот и думай: свои ли, чужие, али те самые «чёрные» ночью приходили.

—  Думаш, они за Светозаром по пещерам шастают?

— Нет, — раздосадовано огрызнулся Янислав, — это они на нас с тобой чёрт-те откуда приходили поглядеть…

 

            Едва только шагнули в самую темень, Светозар остановился, а Новолод напротив, уверенно прошёл мимо, видно знал тут каждый камешек. Едва только его спина пропала из виду, впереди замаячил слабый синий огонёк…

            — Ступай за мной, — вполголоса позвал Олегсеев, — только быстрее, и гляди Посохом меня не отметь. Мне нет надобности с ним связываться, ну же…

            Светозар протянул руку к огоньку и тут де почувствовал, что Новолод схватил его за пальцы и поволок во мрак. Какое-то время они быстро шли, едва ли не бежали в глухой, холодной пещере, в которой ничего не было видно. Чародей стал упираться, боясь удариться о что-либо, но вдруг справа потянуло сквозняком, стены расступились и перед глазами чародея появились россыпи камней, усыпанные мокрым снегом. Впереди согнувшись, стоял Новолод. Он повернулся и, приложив палец к губам, махнул: «иди за мной».

            Они осторожно обогнули выступающие, скальные части Лударя, пока вдалеке не показался тот самый вход в пещеру, в который они недавно вошли. Светозар присмотрелся и тот час же выпучил глаза. Поверх мыса, стараясь заглянуть сверху в пещеру, беззвучно сновали какие тёмные люди.

            Новолод тихо приблизился. Полумрак открыл его испещрённое морщинами лицо, расплывшееся в хитрой ухмылке:

            — Видал? —  шёпотом спросил он. — Во-на как у нас тут многолюдно. Пошли отсель…. 

Они сошли вниз долгим, узким, как кишка ходом, освещаемым голубоватым светом Вечных огней, закреплённых через каждые пять-шесть шагов на кончиках зубчатого капельника[134]. Сход упирался в стену, но Светозар уже привык к тому, что здесь, в глуби пещер это не означало, что путь окончен. Он уже не мог вспомнить, сколько же раз за этот день ему доводилось видеть, как стены безшумно отъезжали в сторону? Крайне редко некоторые из них откатывались с гулом, но всё так же легко, будто их створка из цельной каменной плиты была невесома. Разумеется, всё было иначе, поскольку мелкие частички щебня в проёмах шумных «дверей» были растёрты так, словно побывали в жерновах.

Новолод сделал невидимый знак и с очередной стеной, вставшей у них на пути, случилось что-то такое, чего княжий кудесник доселе ещё не видел. Светозар даже не понял, что именно с ней произошло, поскольку в следующий же миг Странник просто шагнул в стену и исчез. Оторопевшему чародею ничего не оставалось, как следовать за ним. Только шагнув в скалу, проходя её насквозь, он увидел, что часть каменной преграды, давая людям проход, просто хитроумно сдвинулась с наслоением. Слабый свет так причудливо ложился на горную породу, что открывшееся пространство просто не было видно.

Вошедшие оказались на каменном крыльце вытянутого пещерного зала. Пока Светозар осматривался, Новолод снова что-то сделал со стеной, и она чудесным образом обрела свою привычную неприступность. Зал, как и дорога к нему освещался Вечными Огнями, с той лишь разницей, что здесь эти огни были в виде больших, матовых шаров, сделанных то ли из камня, то ли из соли. По центру и краям помещения шли три прохода, вдоль которых стояли соляные стеллажи с нишами. Светозару уже приходилось видеть такие. Из них торчали разбухшие свитки, книги, дальше, насколько было видно, возвышались стопки дощечек с тьрагами, какие-то матерчатые и кожаные рулоны, и во множестве тёмные берестяные трубки.

Если поглядеть с крылечка помещение казалось безлюдным, однако в дальней его части мягко светились пробиваемые светом стеллажи, и изредка покачивалась чья-то тень. Новолод кивнул в ту сторону. Они сошли на кедровый пол, который тут же взорвался неимоверным скрипом. Светозар пытался шагать шире, перепрыгивать толстые половицы, пока не убедился в тщетности своих попыток идти тихо. Странное дело, но стоило ему остановиться, скрип тут же прекратился, хотя Странник, тихо посмеиваясь в сребровласую бороду, продолжал неторопливо шагать впереди его. Сомнений не было, зная секрет куда ступать, вполне можно было передвигаться по читальному залу и безшумно.

Когда они подошли к крайним стеллажам, сердце Светозара ёкнуло. Над последним из них проплыла макушка чьей-то головы. Кудесник повторно примерился к залу: стеллажи были саженные[135], а то и более того. Получается, что тот, кто находился за ними, ростом был в сажень с двумя аршинами[136]? Это же, как Великан Мимир!

Тем временем они вышли к освещённому Вечными Огнями углу, и Светозар увидел того, кого перед походом в эту читальню Новолод с великим почтением звал Светой старец Белогор. За высоким каменным постаментом стоял древний, как Рипеи дед. Свет, исходящий от него в мирах был сродни Свету Учителя Вершины, а потому кровь ощутимо заухала в груди княжьего чародея. Ведь говорил ему некогда Дїй, «не горюй, без Учителя не останешься», не уж-то это ОН и есть?

            Великан, как видно только что уложил на постамент увесистый, книжный ларь. Он держал в шуйце специальный зажим для страниц, намереваясь приступить к чтению[137]. Казалось, что ему нет никакого дела до того, кто перед ним и с чем пришёл.

            Светозар стал чувствовать, как заколыхалась невидимая энергия, стали плавать, едва заметно искривляя реальность какие-то образы: «Боги Светлые! — взорвалось в голове чародея. — Да ведь они меж собой сейчас разговаривают!»

            Со стороны казалось, что вокруг ничего не происходит. Старец неспешно вскрывал замки ларца, прочёл и смотал в клубок надзамочные наузы и даже не смотрел в сторону гостей. Странник Новолод был погружён в состояние «реки». В отличие от великана ему требовалось гораздо больше усилий для того, чтобы общаться подобным образом. Княжий чародей смотрел во все глаза. Он многое слышал от Дїя о праречи, но впервые видел как это происходит.

Тем временем старец спрятал клубок в широкий рукав светлых одежд своих и молвил медным, твёрдым гласом:

— Коли на то воля Круга Хранителей, иди, Странник, дале моя забота…

Новолод повернулся к молодому кудеснику, попрощался, и безшумно зашагал меж стеллажей к месту, откуда они появились…

— Много ль Посохом своим отмерил?

Светозар вздрогнул. Он медленно поднял взгляд под потолок, откуда на него пристально смотрели синие, как озёра глаза старца. Молодой чародей смолчал, попросту не зная, что на это ответить. А много ли на самом деле отмерил? Лишений, которые приходилось терпеть из-за Посоха Времени, было немного, …но ведь они всё-таки были? Отмерил много? Так тоже нет. Посох только начал свой тяжёлый путь. Мало…?

— Верно взвешиваешь, что да как? — улыбнулся великан и Светозар заметил густую сетку морщин, растворяющихся где-то в густых, белых власах его. —  А меж тем, — продолжал Белогор, —  я спрашиваю, многих ли касался Посохом пока он у тебя?

— Да пока только одного, и то, …он по своей воле…

— Так и есть. Зрю на Посохе путь исхода в миры иные, да только по своей ли воле?

— Как так? — недоумённо пожал плечами Светозар и смерил взглядом Посох Времени. — Старик сам просил меня, он умирал…

Белогор снова по-отечески снисходительно улыбнулся:

— Чародеем слывёшь, кудесы читаешь, образы ладно складываешь, Силу имеешь, а всё одно мыслишь, как дитя неразумное. Крепко привязан ты к миру Яви, обеими ногами стоишь, а ведь голова должна быть с Богами. Разве не учил тебя тому Вершина?

— Да как же, старче? — возмутился Светозар. — Ведь от службы к службе мало того, что сам гимнами да обращениями Славу пою Богам, так и других наущаю, как пути познания их Силы сыскать…

— Гордыней кичишься? — резко охладил расходившееся недовольство молодого чародея Белогор. —  Своё «Я» предо мною, как костерок разжигаешь? Благодарю тебя за урок, уж больно далёк я стал от подобного. Забыл уж, когда и сталкивался последний раз.…И от слов отвык, а меж тем, как видно пора вспомнить, как глагол пользовать. Значит, ты мыслишь, что дедушка не разумеет о чём речёт, так?

Светозар едва не вспыхнул от стыда, будто девица красная:

— Как я могу, Ас? — одолеваемый смешанными чувствами буркнул он. — Просто хотел…

— Ах, ты ещё и хотел, желал. Тебе ли не знать того, что сказано:

«В желанье всё мирозданье одето.

Желание – недруг познанья и света.

Враг Мудрости, Мудрых ввергает в пыланье,

то алчное пламя в обличье желанья»?

За то время, что Посох пробудет в силе, он будто мхом обрастёт клубками и узелками, один из которых ты уже завязал в Белогороде…

— Я? — в недоумении воскликнул Светозар. — Как же так? Там умирал старец…?

— Его путь исхода был тяжким, знать, поднабрался нечистого за лета, проведённые в яви. Муки его, это плата за собранное. Он натворил – ему и отвечать и там, на Мосту, и тут перед уходом. Демоны досыта кормили его нечистым, так, что уж и на земле не мог стоять обеими ногами, болтался меж мирами. А тут просвет – Древо, да ещё где-то рядом. Это ему возможность проскочить чрез часть заслуженных мучений. Как он мог таким не воспользоваться? Тем паче, что и наставить на то было кому его в междумирии, ведь демоны не могут быть голодными. Наши грехи, боли и мучения, суть их еда. Тебе же ведомо о том. Чудно мне смотреть на тебя, чародей. Неужто не подумал об этом?

Они ведают, что источником великих мук может стать время, а потому…. Ведь есть и великие демоны. Они просчитали всё за тебя и Вершину. На что им посылать кого-то, коли ты сам найдёшь Древо, а оно тебя? Смекаешь? А как узнать в междумирьи о том, что ты нашёл Его? Ну? Что шамкаешь устами, сказать неча?

Правильно. Самое верное для них дело, было отыскать того, кто поближе из шатающихся на меже между мирами, и подсказать ему, что исход от мук его нестерпимых есть: знай только договорись с владельцем Древа.

Ну сам посуди, Силу и образы миров твоего Посоха могут зрить только Асы, или демоны, из людей сие одним Светлым под силу, да и то, лишь долями, не всё сразу. Тебе же ведомо, что Древа Времени людям лучше не касаться, от чего тогда уши развесил, когда к тебе с таким непростым делом обратились не самые светлые люди? Сам себе теперь ответишь на такой спрос? Молчишь? Пришиб теперь гордыню Совестью? То-то же.

А всё потому, что шёл к больному как «чародей князев». Где тебе было тогда полностью уразуметь с чем Судьба твоя теперь связана и какие в ходу у Тёмных хитрости? Твоё «Я» глаза застилало, а ведь был знак, не могло не быть. Был?

Светозар, пустив лицо долу, согласно кивнул.

— О. — Заключил Светлый старец. — А ведь ты тогда и не понял того, правда? Коснулся человек Древа, передал Ему узелок остававшихся мучений, и как искра пролетела между мирами: «вот оно Древо».

А ведь многие из сведущих видели этот знак, потому и охотятся теперь прицельно, знают, где и кого искать. А ещё вижу ныне …малодушие в тебе, как это? Откуда? Уж не думал ли ты, что сумеешь Посох тут оставить? Дескать, Хранителей в Недре и перед ней полно, вот пусть и хранят. Так что ль?

Великан в голос от всей души рассмеялся:

— Что зарделся-то? Думаешь, угадал старик? А ведь тут не «угадал», человече, я сие ведаю. «Оставлю Посох на время, и домой». Так, да? Ловко, паря, мыслишь, но мелко. За Древом целые армии снаряжены, хитрых, сильных, ушлых. Где он, туда и они, пока не отымут. Так что будешь сидеть с Посохом дома, жди гостей. От этих так просто не отобьёшься.

— Дедушка, — запросто спросил Светозар, — а как же они его отнимут? Людям же лучше не надо его трогать, никто не знает, куда всё потом выльется….

— Уже соображаешь, —  улыбнулся старец, — это хорошо. Да только искать Древо будут многие, и люди в том числе, а вот кому взять найдётся и без них. Может статься, что только палка в твоих руках и останется на память, а Время из неё уйдёт в тёмные лапы. Так что малодушно про то, чтобы оставить Древо здесь даже не думай. Это твой Урок, на что он нам? У каждого своё.

Светозар, наконец, поднял взор от пола и, вглядываясь в большое, добродушное лицо великана спросил:

— И всё одно, я понять не могу. Дїй говорил, что пока мне про то знать не время, но, может сейчас доведаюсь? Почему я? За что мне дано держать безвредно этот Посох?

— Хм, — призадумавшись почесал в бороде Белогор, — за что, спрашиваешь? Пожалуй надобно ответить. А за твоё прошлое, вернее за то Великое доброе, что ты содеял на земле в свой прошлый приход.

— М! — Попытался отшутиться чародей, так и не получив вразумительного ответа, на свой важный вопрос. —  Вот как нас благодарят за содеянное Великое доброе?

— Кого это вас?

— Ну, людей…

— Каких это людей? В свой прошлый приход в этот мир ты был демоном, Великим Демоном…

 

Клубок третий

 

Всё, о чём мыслил Светозар по пути к пещерам, ныне рассыпалось в прах. И если ранее он рисовал себе завораживающее путешествие в сокрытую подземную страну, то на деле вот уже третий день полировал портками лавки в одном из укромных уголков обережных пещер где-то над Недрой.  Его держала на месте жажда познания.

            Мудрость Белогора, умеющего чётко и быстро поднимать кладку на заложенном и устоявшемся фундаменте знаний, вложенных в Светозара Вершиной, так ловко возводила стены образования княжьего чародея, что тот только радовался недавнему болезненному излечению от хвори гордыни, что происходило в дальней читальне пещер. Несколько раз на дню в его яйцевидную келью, размером с большой курятник (так шутил Белогор), наведывался старец-великан, садился на пол и они продолжали обсуждать то, о чём не закончили говорить ранее.

            Ас плотно взялся за обучение молодого ведуна. За короткое время ранее гордо утвердившийся в своих познаниях и положении кудесник был полностью развенчан, разобран и отстроен заново. Трудно переживал Светозар известие о том, что в предыдущем воплощении он состоял на стороне демонов. Странно, но прямой потомок Богов, урождённый Ас Белогор, ведающий чудесами миров, а так же и Знаниями о чудесных мирах, способный и без Врат Междумирья переместиться в любой из них, был настолько прост и понятен в общении молодому человеку, что Светозар совершенно не чувствовал разделявшей их пропасти времени.

Ас отмерял уже шестой Круг лет[138]. Он знал в совершенстве простую Руницу и Тайную Княжью. Умел погружать собеседника в прекрасные и доступные образы понятий, о которых шла речь, а потому очередного прихода великана княжий чародей каждый раз ждал как глотка свежего воздуха. И это даже несмотря на то, что после всякого нового поучения разум человека-кудесника вскипал и пузырился, оставляя на ободе котла его разумения ненужную накипь былых сомнений.

Белогор и сегодня не заставил себя долго ждать. Он пришёл свежим, краснощёким, видно поднимался из пещеры наверх.

— Поди там мороз? — участливо спросил Светозар, глядя на то, как широкое лицо древнего Аса то и дело поднимается к потолку.

— Морозит, — простодушно ответил тот. — Вчера ещё ветер шалил, а сегодня Вайу присмирил его, благодать.

— Белогор, …а как ты выходишь? Нет, я не о том, …я понимаю, что ты Ас и можешь очень много из того, что простому человеку Мидгарда уже недоступно. Я говорю о тех, кто рыщет ныне у пещер в поисках следов Посоха? Они тебя не видят?

— Тхы, — простецки улыбнулся старец-великан, — мне-то всё одно кому глаза отводить, «жёлтым» ли «белым», добрым или злым, зверю или птице.

— Странно как-то?

— Отчего ж странно?

— Я же чуть не вдвое меньше тебя, а укрыться мне сложнее…

Великан непонимающе поднял вверх белёсые брови:

— А самому о том, что ж, никак не додуматься? Ну? …Ты же не неуч какой-нибудь, многое ведаешь, соображай. …Давай начнём сначала, скажи, Асы близки к Богам?

— То и дети знают, — обидевшись, буркнул кудесник, — Асы – прямые потомки Богов. Да только это не прояснило то, о чём я спрашивал.

Белогор хитро прищурился:

— Тебе ведь сказано было, что до многого сам доходить будешь. Кто говорил: «Учи, отче, поелику править должно то, что во мне уже неверно и утряслось»?

— Я это говорил, — не сдавался Светозар, — и от слов своих не откажусь и дале, однако ж никак не пойму, …связи не вижу.

— Тот час и не увидишь, а спрошу ещё чего, вмиг дотумкаешь.

— Давай попробуем…

— Так вот. Асы – потомки Богов, и в большей своей части они велики, это так. Однако ж тебе известно, почему Боги мира Слави так стремятся пройти уроки здесь, на Мидгарде?

— Конечно, — уверенно ответил чародей, — мы, их потомки, и должны воплощать Предков в наших детях и внуках для того, что бы они смогли вобрать в себя полный опыт воплощений и стать затем Богами. Они, Предки, там в Слави, по сравнению с нами не такие…, плотные что ли. А у нас тела плотнее, стало быть, в нашем теле во много раз больше Живатм[139]. И возможностей набраться опыта у нас куда-как больше…

— Ну вот, — довольно развёл широкими ладонями Ас, — ты почти и ответил на свой вопрос.

Светозар медленно почесал где-то в бороде:

— Выходит, — осеняемый догадкой, сказал он, — твоё тело тоже, не такое плотное, как моё?

— Вообще, да. Однако ж, если мне надо, я могу стать плотным, как гора, а могу и прозрачным, как туман, или вообще незримым. Это как туча, что висит у гор по краю небес на закате. Смотришь, и понять не можешь, что из этого  всего тёмная полоса тучи, а что каменные вершины? Со стороны и то, и другое выглядит одинаково, но ведь никак не сравнишь их по плотности, правда?

А до того вопроса, как я умудряюсь здесь головой капельник не посшибать? Так сии ходы да пещеры с подземным Капищем, в которое мы вчера с тобой наведывались, строили Асы и Боги, а я ведь не больше их ростом, потому везде пройти могу, даже там, где ты не пройдёшь.

Погружаясь в воспоминания о вчерашнем дне, княжий чародей почтительно потянул уголки губ вниз. Капище, посещённое ими накануне, произвело на него просто неизгладимое впечатление. В его голове тут же зачесался вопрос:

— Белогор, а ведь Капище отстроено из какого-то другого камня? Там почти нет здешних валунов. Можешь рассказать, как строили Капище и откель такие камешки?

— Отчего не рассказать? — пожал могучими плечами дед. — Да только давно это было, ажно в лето 1004-е от основания Асгарда Ирийского[140]. На этот берег х’Арийского моря спустились с небес четыре Вайтманы[141]. Они привезли для строительства Капища сего множество разных дивных камений, кои сыскали на лунах далёких, возле Земель Стрибога и Ния[142].

От месяца серпеня дня десятого до месяца жёлтеня дня тридцать шестого, это почитай что 67 дней, меряне Круга Родов освобождали чрева Вайтман от многодивной ноши, и каждый Род представил для деяния благого по три полных Круга мужей своих[143]. Многия дары, кои принесли Вайтманы с небес во череве своём, направили зодчим, сотворяющим Капище Рода в х’Арийских горах[144]. В этом Капище Рода по Божесской воле надлежало быть Кругу многовратному место[145].

В месяц ветров дня девятого в полдень Круг х’Арийских Родов приступил к созиданию сего Капища Рода. Как писано в летописи: «В одной из пещер были убраны стрелы каменные, что смотрели друг на друга сверху и снизу».

Используя Силу Вышнего Взора, прилетевшие Асы размягчали каменья пещеры, и круг путей[146] торили к Недре, в глубины земли постоянно спускаясь. На сто пятьдесят и ещё семь саженей спустились под землю зодчие мудрые. Каждый путь завершался залом пристойным. От них, ниспускаясь спиралью древней, снова пути уходили под землю.

На шаге девятом[147] одной из спиралей был установлен Круг Многовратный, на коем начертаны Руны Чертогов[148]. Из шага восьмого в залу с Кругов ворок путей устремляли дороги. Но по одному лишь из многих возможно добраться куда нужно.

Тридевять залов, лежащих под Кругом хранили кристаллы Силы Мидгарда. Вход в залы те был доступен лишь Дїям. За два тридевятых положенных лета[149] построили Капище и в День Числобога отворили Врата. Во всех залах Капища и Путях тайных на вышних триногах хранились такие же сварожичи, что и здесь. Они тьму отгоняют светом лучистым, и не нуждаются в питании древесном. А ещё сюда во множестве сварожичи тёплые привезены. Да и в земле-матушке тепло для Капища и привхода в Недру разбужено.

Многие залы определили под схороны. В них размещали дары всем Богам. Пути до тех схоронов сотворены потаённые, никто кроме ведающих их не отыщет, ты и сам сие видел.

Перед Капищем Рода в Роще Перуновой[150] ранее была сотворена куммирня Великая, где в вышину на семь саженей великих шестнадцать могучих куммиров стояло. А в центре меж ними Свасти кружилась и поднималась на восемь аршин к требнику сильному рядом с одуньей.

После того, как призвав Числобога, Круг Многовратный раскрыл своё сердце к Чертогу Медведя, отправились три Странника в Чертоги Сварожьи. Позже, принеся из странствия Великих Сварожичей, обратно явились из Чертога Медведя Странники сии Гавата, Доброга и Карсттин. Призывали их для того, чтобы деяния потребные сотворили и свет принесли в благодатье Чертога и для наших Капищ Инглии. Сии принесённые ими сварожичи в схороны спустили, что в глубь уходили таённой тропою и схороны эти закрыли неведомой силой. Вход открывался там токмо по слову заветному, в Рунах сокрытому. Лишь жрец, рекущий слова те заветные может стены раздвинуть и в схороны спуститься. Тёплые сварожичи камень греют. Вот потому и тепло у нас в пещерах там, где это нужно.

Из залы, где покоился Круг Многовратный, сорок путей проложили к колодцам, что уходили во чрево земное. Эти пути нарекли обережными, для тёмных созданий их предназначили, и для тех, кто проникнет тайком на Мидгард, используя силу Кругов Мнорговратных.

Теперь понимаешь, почему я отговаривал тебя от спуска в нижние шаги Капища? Предки наша ждали тёмных времён, а потому так всё обустроили, что даже самый прехитрый демон, что исхитрится в явном теле чрез Врата Междумирья проскочить сюда, прямиком канет в дивные колодцы над Недрой, куда кольца Врат снисходят. Откель пришёл – туда и отправится, с чем пришёл – с тем и уйдёт.

Это я к тому, что ежели тот Тёмный Ты, что уж воплощался ранее, решит схитрить..., разумеешь, о чём я?

Светозар потянул голову в плечи.

— Конечно, — продолжил Ас, — тебе оно неприятно о таком мыслить, однако же, тут уж были и такие лазутчики. Я не говорю, что ты такой, нет, просто ты и сам того можешь не знать. Когда снизойдёт на твой разум просветление, тогда устоится и доверие. А пока ещё там, в тебе, есть тёмные уголки, что ни говори - есть.

— Да как же? — возмутился молодой кудесник. —  Такого и быть не может. Сам подумай, если бы это было так, я бы уж давно Посох Тёмным отдал…

— Что им просто Посох? Этого мало. А тут в пещерах и Врата, что до сих пор остаются в деле, и Посох Временной, и Капище Древнее с камениями чудными, и близость Недры заповедной, где обитель Хранителей и Вед Изначальных. А есть ещё Ты - тот, кто сумел перескочить с Тёмной стороны на Светлую, в былом – Великий Демон, знать тот, кто имеет множество опыта Мира тёмного. Весь наш подземный мир теперь под Их началом, только несколько мест остались нашими. Кощеи пойдут на что угодно, лишь бы проникнуть в сии Хранилища. Так что, …ты уж не обессудь, говорю, как есть…

Только что ж ты побелел-то так, во-на, как полотно сделался? Стал признавать правоту мою? То ещё не правота, а догадка только. Ведь может быть и так? Скажешь, нет? А может, и иначе. Тут всё только от тебя зависит.

Светозар протёр чело от проступившей мелкой испарины:

 — Понятно теперь, почему ты со мной эдак. — Горько сказал он.

— А как это «эдак»? — продолжая пребывать в добром, даже весёлом расположении духа, осведомился Белогор. — Или ты думаешь, что тут тёмных не бывало? Да во множестве, милай. Что ты? С такими ушлыми я тут говаривал, что и сам готов был уши развесить. Разума великого приходили Тёмные.

— Сюда?

— Да. И в «курятниках» как и ты жили, и Мудрость Богов так же постигали…

Глаза молодого кудесника округлились. Он решительно не мог поверить в услышанное.

            — Здесь? — потухшим голосом произнёс он.

            — А как же? Ты, видать, думал, что ты один такой, особенный? Не кручинься только. Я гляжу, грудь так и распирает. Ты особенный, так и есть, но не больше чем каждый из людей. Ведь даже самому неразумному из них надобно ещё заслужить в мирах иных такое благо, попасть сюда на Мидгард в обучение, родиться тут. Ты, так же как и я, как и все мы, некогда выбрал урок проявиться в Яви на Мидгарде. И все свои уроки здесь ты сам себе сам определял, а не кто-то. Про сие ты ведаешь, Вершина учил.

Ведь что ни говори, а все тёмные, это самые что ни на есть бравые солдаты Богов наших, потому мы их тут в пещерах и принимаем наряду с другими. Они не хуже и не лучше нас, они просто другие. Да ежели бы меня Тёмные не искушали, да не укрепляли в Вере хитростями своими, был бы я Асом? Смог бы мыслить о том, как вывернуться из чар да морока ихнего, дозреть и самому стать Богом? А ведь это и твой путь, и путь каждого из нас из Рода Небесного и Свято-Расы. Потому и ты, что некогда выбрался из мира Тёмного а, завидев Свет, тянешься к нему, принят Светлыми и обучаем ими.

Твоё Тёмный опыт тоже во благо, ведь не будь у тебя его в глубокой памяти, смог бы ты справиться с Древом? Ведь в светлых мирах нет такого Времени. …Потому тебя и избрали и ты сейчас на своём месте. И хоть урок горький Посоху определён, чашу эту именно ты испить должен всю без остатка…

— Оп-ределён? — Чуть не икнул Светозар, пребывающий в каком-то неопределённом состоянии. — Ведь Вершина говорил, что…, будущего не зрит.

— Он правильно говорил. Рёк то, что должен был. Для того, каков ты был тогда, это было верно. Сейчас же, твой урок стал на уже определённый путь, у него проявился образ, и как у любого проявленного урока – всё, что будет далее уже предрешено.

— Ты сказал, …горький?

— Да, горький. Каков не скажу, и что вижу тоже, а то, что горький, и что насытишься этой горечью досыта, это точно. Ты пойми только одно: то, что предрешено Богами, нет смысла менять. Как бы ты не старался сделать лучше, всё равно получится хуже, поелику куда нам до их Мудрости? Мы зрим всё с высоты своего роста и не выше того, ты со своего, я со своего. Вот и выходит, что самое правильное – следовать определённым на это воплощение урокам.

Ты можешь и не соглашаться с Богами, но знай, в своё Небесное время ты, как и любой человек, сам себе выбрал каждый свой: горький, большой, малый, или скорый урок, и дал слово Богам, что тебе, для того чтобы возмужать, необходимо всё обустроить именно так и никак иначе. Потому и говорят, что без Божьего позволения ни травинка не шелохнётся на земле, ни волос с головы человека не упадёт, всё по их решению …и твоему.

Многие, приходя в явный мир, начинают спорить с Богами, с чем-то определённым для них не соглашаться. А всё потому, что не ведали до явного воплощения того, как тут всё обстоит, мерили Небесными мерками. А тут-то всё-о-о иначе, поелику межа проходит между тёмными мирами и светлыми. Выбрал путь, пришёл сюда, а тут всё не так, как ты представлял. Начинаешь спорить с Богами и получаешь тумаки. А достанет Мудрости – тогда размеренно плывёшь в реке Жизни своей и получаешь только то, что сам себе когда-то намерял, и доброе, и худое.

Ты ведь знаешь о том, что Боги ещё никому не давали испытаний больше, чем человек может вынести. Это только ежели сам, отходя в заводи от речного жизненного стрежня насобираешь себе чего-то свыше того. Но то уж токмо твоё, Боги тут не при чём. Определена тебе борьба с магами Серых тварей, будешь бороться. И даже ежели проиграешь в чём-то, то и это определено.

Светозар устало растёр лицо ладонями:

— Я что-то…, заплутал совсем. Раз Тёмные тут обучались, какой промысел в том, чтобы я в чём-то проиграл магам?

— Хо! — хлопнул себя по коленям Белогор. — Да ты не зришь разницы между Тёмными и Серыми? А ведь они разные, и вся темень грядущих непростых времён только и есть в том, что Серые маги нашли общие пути с Тёмными. Не снюхайся они, не было б такой беды, да и роста быстрого не было б в Душах людских и тёмного, и светлого. Так что и сие нам всем на благо, и то, что в твоём горьком уроке, так жа.

Голову паря, не опускай только. Назад уж тебе пути всё одно нет. Тот, кто зрил Божий свет, ко тьме обратной дороги не найдёт, хоть даже станет оторопев пятиться. Самое большое – испачкается, шагнув ко тьме обратно, да и то, отмоется вскоре и вернётся.

— Но! — возмутился Светозар, раз всё обстоит так, почему Боги закрывают нам глаза на прошлые воплощения? Почему мы не помним, кем были?

— А кто тебе это сказал?

— Но вот я же не помню…

— Ты, это ещё не все. А что касаемо того, для чего людям память закрывают при переходе из мира нави сюда, расскажу тебе, как пример: скажем, в прошлое воплощение ты был страшным извергом, и свёл на Кроду весь Род какого-то безвинного человека. Карна-Богиня никак не может допустить, чтобы оставались такие родовые узлы, их надобно распутывать. Тогда в новое воплощение тебя явят так, что ты станешь супругом или супругой того человека, и дадут вам любовь великую, чтобы восполнить то, что было разрушено.

Подумай и скажи, стала бы супруга твоя любить тебя так безгранично, ежели бы помнила, что ты был душегубом и всех её родичей погубил? А так вы ничего до поры не помните, и тебе для прозрения дана любовь на созидание, а ей, вместо мести слепой дана она же дана в дар безценный. Родятся дети, продлятся Рода, Карна снимет с вас печать забвения, и только тогда вы поймёте всё как следует, ЧТО и как много было порушено в прошлый приход. Уразумеете, что выстрадали сполна и что: одному губить, а другим жить со слабой защитой Рода негоже.  

Однако ж хватит нам ещё времени глаголить о сем. Нужно и за Науку далее браться. Сегодня продолжим торить пути, сотворённые тобой и Вершиной в Звездочтении…    

 

Клубок четвёртый

 

Ветер волок зыбкое песочное одеяло через холмы. Мельчайше песчинки, срываясь с покатых вершин, сыпались вниз и впивались в глаза будто иглы. Хагай прикрылся рукой и стал задыхаться. И вдруг небеса рухнули на него, сырым, вонючим покровом. Маг вздрогнул и проснулся. В дверь стучали.

Бросив на пол взмокшую от пота овчину, он растёр лицо ладонями, огладил бороду и встал. Дверное полотно снова отдалось глухим стуком:

            — Учитель, дома ли ты?

            Хагай нахмурился, быстро поджёг лампадку, прикурил благовония и открыл дверь с таким видом, будто медитировал всю ночь, пребывая в безграничном лоне вечного Космоса.

            — Уж утро, — устало произнёс он, глядя поверх головы какого-то оборванного юнца, услужливо кланяющегося ему у порога, — и как же быстро оно всегда наступает. Но! Соизмеримы ли наши дни и ночи, с днями и ночами Космоса и Великих Учителей? Не успеешь ступить на порог пути Дао, а уж утро ломится в окна. …Что привело тебя? — опуская мечтательный взгляд к припорошенной снегом земле, спросил как-то в пику своей полусонной неге Учитель.

            Юноша снова принялся кланяться, будто стараясь вымолить прощения у лао[151] Хагая за прерванное общение с Небесами.

            — Там, у ручья, — прогнусавил он, указывая на западную часть поселения, — какие-то воины, они спрашивают тебя.

Возвышенная лень Учителя пропала окончательно:

            — Они что-нибудь просили мне передать?

            — Да, Лао, вот, — юноша протянул металлическую пятиконечную звезду с какими-то неведомыми знаками. — Наверное, издалека привезли, видишь, Учитель, какие-то закорючки выдавлены…

            — Это не закорючки, наивный Дао, это лашенкоидыш, священный язык…

— Что?

— Благодарю тебя за весть, — не стал углубляться в ненужные объяснения Учитель, — беги к ним, скажи, что я сейчас приду…

Хагай тепло оделся, всунул ноги в мягкие сапоги из козьей кожи, прихватил посох − визуальное подтверждение статуса уважаемого человека, и вышел на узкую заснеженную улочку. Никому и в голову не могло прийти, что под видом подобного, внешне ничем не примечательного посоха немногочисленная каста лазутчиков Ниндзя наловчилась маскировать острейшие боевые мечи. Но это ещё что. В полом теле его «ножен» в дополнение к этому имелось множество всякого рода сюрпризов, необходимых в непростом родовом ремесле касты убийц и разведчиков. Этот «Посох» Хагаю подарил один из их тюнинов[152] «Коршун» по имени Ксиаобо. А случилось это после того, как Орден Серых Магов смог отвести угрозу со стороны Джунгар, подобравшихся к их пещерам.

На самом же деле достаточно было отослать гонца к ариману[153], с просьбой оставить в покое восточные склоны гор с их лесами и пещерами.

Джунгары просто боготворили своего аримана. Только такому как он было под силу держать в повиновении эту несущую всеобщее разрушение саранчу. Разумеется, никто не мог и подумать о том, что не условься он на некоторых условиях сотрудничать с Кругом Серых Магов, ему давно бы снесли голову за бездарность ранее существующей системы подчинения.

Орден уже давно выработал стратегию скрытого подчинения себе любого из правителей страны Аримов. И не такие дикие и кровожадные за ломоть пирога власти готовы были слизывать пыль с сапог у любого из магов Круга. Вот и в данном случае, пустяковая проблема была обставлена так, будто только силой неимоверных магических усилий кровожадные и наглые Джунгары оставили эти места, предоставляя касте Ниндзя полную свободу на освоенном ими куске территории.

Джунгары и аримы откровенно недолюбливали заносчивых выходцев с далёких островов, шныряющих по их землям, где им заблагорассудится и находящихся в особом почитании у Магов, но! Представители этой касты значились телохранителями Ордена, а потому аримы терпели их, только изредка стесняя в территориальных спорах…

Так, рассуждая о перипетиях межкастовых трений между сильно разнящимися представителями Жёлтого народа, Хагай добрался до окраины селения. На коротком спуске к ручью, он едва не растянулся, припав на руку и сильно ударившись коленом в промёрзшую под снегом землю. Поднимаясь с перекошенной болью гримасой, он принялся отряхиваться от снега. Четыре пары глаз терпеливо следили за этим, никак не проявляя себя из береговых зарослей густого, припорошенного снегом кустарника.

— Мир тебе, — услышал маг позади себя, едва только сподобился продолжить спуск к ручью.

Он неторопливо, с достоинством обернулся. Над чётко прорисованными следами его недавнего падения, прямо на тропинке стоял никто иной, как его знакомый, тюнин «Коршунов» Ксиаобо. Чёрная лицевая повязка воина была опущена, видно для того, чтобы Хагай мог узнать его. Поверх облегающего, боевого костюма ниндзя был наброшен короткий волчий опашень. Всё же морозы заедали и этих двужильных воинов. Заметив, что маг признал знакомого, Ксиаобо сменил придирчивый взгляд на натянутую, хитрую ухмылку и в три прыжка очутился рядом с ним.  

— Не ждал, кун Дао? — тихо спросил он.

— Нет, не ждал. Как-то рановато…

— Ну, — скользя поверх кустов холодным взглядом, пояснил причины столь раннего визита Ксиаобо, — если нам поставлена к исполнению задача, мы стараемся выполнить её побыстрее. Принимая во внимание то, что нам обещана плата, сам понимаешь, её хочется получить поскорее, да и холода нас поторапливали.

— Хм, — чуя, куда клонит тюнин и, выгадывая время для размышлений, стал затягивать разговор маг Круга, — плата даётся только за выполненную работу, а вам было поучено отыскать …чуть ли не иголку в стоге сена.

— Раз мы тут, значит, отыскали и стог, и иголку…

— Мы?

— Да, я не один.

Хагай, будто спохватившись, запоздало скользнул взглядом по кустам. Так он выкроил себе ещё немного времени. Наконец, хитрый, изворотливый ум выполнил свою работу, даруя магу теперь уже непоказную твёрдость духа. Он глубоко вздохнул, и со слабой надеждой на успех спросил:

— Может, вы, хвала Всевышнему, «иголку» ещё и принесли?

— Нет, — ответствовал Ниндзя, — Посоха не принесли, ты не хуже нас знаешь, что нам никто не поставит такой задачи. Смертным нельзя прикасаться к Древу. А вот где Посох сейчас мы знаем точно.

Маг был непроницаем. Ни одна морщинка на физиономии мыслителя не указывала на испытываемое им ликование. Он молчал, просчитывая так и эдак возможные варианты развития дальнейших событий. Тюнин, непривыкший тратить время впустую, недолго всматривался в его вдумчивое лицо.

— Что-то не так? — спросил он тоном, требующим конкретики. — Мои люди сделали дело, они желают получить обещанное….

— О! — наигранно вскинул брови хитрый Дао. — За это не переживайте…

Хагай откинул подбитую мехом полу и, отстегнув от пояса увесистую мошну, протянул её Ксиаобо. — Мои мысли…, — передавая заработанное золото в раскрасневшиеся на морозе руки Ниндзя, пояснил свою задумчивость маг, — м-м-м, …просто как-то неудобно. В нашем деле тебе достаточно было положиться на ваших солдат. Они прекрасно справляются и под началом генинов[154]. Стоило ли самому тюнину ввязываться в это…?

— Стоило, — ответил Ксиаобо, пряча под одежду полученное золото. — Мои солдаты за последние полгода имеют с Круга магов две недоимки, поэтому и…

Он запоздало опомнился и бросил цепкий взгляд в сторону Хагая. Серый продолжал выглядеть непроницаемым, но от того, что сейчас незримо проскочило между ними, даже под тёплым меховым опашнем тюнину стало зябко. Он вдруг понял, что сам того не желая, совершил непоправимую ошибку. Дух воина не давал ему возможности тут же броситься вымаливать прощение, а потому оставаясь твёрдым в высказанных претензиях, он продолжил так:

— Мы многим обязаны вашему Кругу, но, Хагай. Мы ведь тоже сделали для магов многое? Солдатам некогда раздумывать над тем, почему им не заплатили. На то они и солдаты, чтобы не задумываться. Они делают своё дело, а после высказывают свои претензии генинам, а те − нам. Дошли слухи до дзенина[155]. Вот, зная о том, что о выполнении нового задания нужно доложить тебе лично, меня, как знакомого с тобой, и послали взять плату.

Тут нет никакого недоверия, просто мы воины, а не рабы. Рабам можно не платить, а воинам положена плата. Каждая встреча со славянскими штоурмвоями может стать для любого из нас последней. Они великие витязи, и что ни говори, даже нам с ними во многом не тягаться…

— Я всё понял, тюнин, — холодно ответил маг, судя по всему неудовлетворённый ни ранее услышанными словами воина, ни неудачной попыткой того оправдаться. — Однако же дело сделано, плату получили, рассказывай…

Ксиаобо сжал зубы. Ему пришлось приложить немало усилий для того, чтобы снова открыть рот:

— Веры долго шли к востоку, пока не осели у х’Арийского моря возле реки Сарма. Мы шли за ними на расстоянии, пока асур Вулкан не загнездился на зиму с войском. Близко не подойти, веры умеют охранять своё жильё, однако и издали видно, что стали не только зимовать. Рубили дома, огораживались…

— Не обязательно, ­— думая о чём-то своём вставил поправку Хагай, — они легко и без лишних переживаний бросают даже полные великолепия города. Не рушат, не жгут, а просто уходят и всё. Странные эти русские, они не держатся ни за дворы, ни за злато. Отстроят избы, терема, огородят на защиту, а потом собираются и уходят в «никуда». Нет у них таких земных ценностей, как скажем у вас.

Я вот не думаю, что солдаты Вулкана ходят к кметям его и требуют плату за любую пустяшную услугу. Они понимают, они воины, это их жизнь – воевать, защищать. У раба своя жизнь, у воина своя. Ф-ф-ф-ф-ф, — тяжко выдохнул паровое облако Хагай, —  достаточно об этом. Это я говорю к тому, что если понадобится, и эти свои терема да палаты веры легко бросят и уйдут.

И снова без вины виноватый тюнин всего парой фраз был брошен на лопатки, и всё

так же сложно было ему подниматься и продолжать рассказ.

— На то, чтобы делать выводы есть более мудрые головы. — Сдержанно начал он. — Наша задача разведать, подсмотреть. Что видели о том и говорим. …Видели, что веры осели – говорим. Видели, как они осели – говорим. Станут уходить – тоже расскажем…

— Не кипятись, тюнин, — скажи лучше, асуров кудесник шёл со всеми?

— Да. Посох был с ним.

— Это понятно, что с ним. Погоди, дай-ка я предугадаю, думаю, он его решил спрятать, так? Где-нибудь в подгорных Капищах, скорее всего на привходе в Недру? Там самое сокрытое место белокожих…

Тюнин потянул уголки губ вниз:

— Ты …всё знаешь.

— Нет, просто догадываюсь. Заметь, за всё это теперь я мог бы тебе и не платить. Хотя, где там? «Воины станут жаловаться на недоимку», так получается, да? Всё, забудем, расскажи детали…

 И снова необъяснимое чувство вины сдавило грудь тюнина. Приходилось признать, что данные высоты познания человеческого естества были ему недоступны. Ксиаобо ничего не нашёл лучше, как для должного завершения дела внутренне отгородившись от отвлекающих мыслей, просто излагать то, что ему было известно:

— Это место называют Лударь. Кудесника туда вёл кто-то из местных…

— Адууд?[156]

— Нет, не похоже. Скорее всего, кто-то из русских. Адууды к пещерам не ходят, боятся. С вером и провожатым шли штоурмвои, поэтому близко подойти было невозможно. И так на днях местные расы и так уже, было, напоролись на наших. Обошлось, ушли.

— Вы оставили свидетелей?

— А как по-другому? Убивать их – начнут искать. Тогда в три раза у расичей острее станут и уши, и глаза. И уж если увидят кого, не отпустят целыми. А так, раз мои воины никого не трогали, знать не со злом приходили. А куда идут, русским знать незачем, раз их не трогают.

Хагай молча с этим согласился.

— И что кудесник? — продолжил он выуживать ценные сведения. — Неужели не почуял за собой «внимания»?

Тюнин высокопарно отвёл взгляд:

— Мы тоже кое-чему обучены. Не заметил. Штоурмвои ночевали у входа в пещеру, а кудесник и его проводник, наверное, ушли в Недра. 

— Не пустят они его с Посохом в Недру. И без Посоха не пустили бы. Это один из их последних подземных оплотов, а потому ни и сами не все вхожи в свою подземную страну. Наши Боги, соседствующие с ними утверждают, что туда ни воздух, ни вода, ни даже мысль просто так не проходит, а тут Посох Времени…

Ну, хорошо. — Оставил Хагай ненужные воину рассуждения. — Теперь мы доподлинно знаем, где искать. Кудесник асура обязательно скоро выйдет из пещеры, но не ждите его там. Давай дадим им дней двадцать. Всё равно там делать нечего, а повлиять на что-то мы пока не можем. Круг за это время подготовится, а вы, м-м-м-м, …через двадцать дней, снарядите туда на досмотр к верам пару «Коршунов». Кудесник Вулкана в доме долго не высидит и Посох свой не оставит, выйдет. И как объявится он на их насиженном месте, пришли ко мне посланца. Сам не приходи. Да, услуга эта будет оплачена, и за мороз добавлю. Всё, прощай.

Хагай стал осторожно подниматься от ручья к селению. Сапоги скользили, а потому шёл он неторопливо. Ксиаобо стоял на месте, и весь его долгий путь сопровождал мага задумчивым взглядом …

 

В тот же день кун Дао отправился в дорогу. Всего в двух днях пути к востоку жил

Шахар, а при последней встрече было оговорено, что как только Ниндзя принесут вести, Хагаю следует немедленно наведаться к своему старшему товарищу.

Маг уже много раз ходил за перевалы. Ночевал в деревнях Дао. Несмотря на запредельную бедность приверженцев его учения, Учителю не жалели последней крошки и всегда встречали радушно. Так уж выходило, что последнее в этом пути к востоку селение Дао лежало на западном, а первое селение Мин-цзя на восточном склоне одного и того же холма. Стоило только обогнуть протоптанной в снегу дорожкой эту возвышенность и войти в первый же попавшийся дом, картинка крестьянского быта менялась просто кардинально.

            Многолетними стараниями Шахара и тех, кто поливал ниву знаний Мин-цзя до него, общность приверженцев этого направления философии так грамотно сформировала в них тягу к познанию каждого начертанного знака, что иногда, …о-очень редко, даже крайне бедные Дао, проживающие за холмом, обращались к ним за помощью во всякого рода судебных или спорных вопросах. Мин-цзя всегда знали, что та или иная статья закона под собой подразумевает и какое наказание ждёт человека за её нарушение.

Споры или обсуждения законов между крестьянами были даже более частыми, нежели простой разговор о погоде. Всё, что было записано: имя человека, закон, послание, судебная тяжба, даже стихи, становилось пищей для жаждущих утвердить своё самомнение в спорах с соседями. Даже стиль начертания любого символа разбирался и трактовался столь глубоко, что по нему спорящие стороны обсуждали уже не столько смысл записи, а настроение писавшего её и диктующего.

            Приверженцы философии Мин-цзя были бесконечно горды собой, хотя на самом деле, силами Круга магов, они, как и все аримы, пребывали в мареве глубочайшего невежества. Безспорно, хитрые и изворотливые умы: Шахара, Хагая, Нахшона, Амирама, Барака и Ареэля чего-то стоили, но и они достаточно часто совершали такие откровенные нелепости в поступках или словах, что это только чудом оставалось незамеченным. То ли это сказывалась пелена авторитарности, то ли желание самих аримов переложить груз ответственности на кого-то другого − неизвестно, однако магам Круга верили, несмотря ни на что.

            Казалось бы, это такие разные течения, порой состоящие в полном неприятии друг друга: Дао и Мин-цзя, а как только по ту сторону холма появлялся Хагай, Мин-цзя ему кланялись и приветствовали, как великого мудреца, сопровождая до самой дорожки к дому уважаемого Шахара. Дальше им пути не было, ведь на неё полные мыслительной мудрости камни и прилегающие к дому Учителя земли местный люд мог ступить своими невежественными ногами только в самом крайнем случае.     

Хагай поблагодарил сопровождавших, и побрёл к дому Шахара в одиночестве. Заснеженные кусты, окаймляющие тропинку, у двери дома Старейшины Круга магов расходились в стороны, будто массивные мраморные балясины. Порог и площадка у входа были прибраны. Дао гулко потоптался у порога, стряхивая налипший на сапоги снег и постучал. Хозяин долго не открывал, хотя слышно было, что он недалеко от двери и с кем-то разговаривает.

Хагай постучал повторно. Того, что говорили в доме невозможно было разобрать, однако по интонации было понятно, что приходом гостей были недовольны. Подмёрзшая дверь скрипнула и приоткрылась. Шахар не спешил выглядывать из тёмного проёма. Заметив Дао, он осторожно окинул взглядом пространство вокруг дома:

— Ты? — удивлённо спросил Приобщённый и снова стал озираться. — Проходи…, — наконец, бросил он, открывая дверь и стараясь ускорить нежданного гостя.

В тёмной, усланной циновками прихожей, было непривычно чисто. Совершая принятый в Круге ритуал уважения к принимающему дому, гость отметил это сразу. Разувшись и, разложив у входа обувные онучи, как этого требовала традиция, Хагай увидел справа от входа ещё пару сапог. Глядя на них с полной уверенностью можно было сказать, что их хозяин изведал множество путей.

Шахар отодвинул в сторону «скользящую» дверь, приглашая подчинённого ему мага в гостиную. За отвлекающим пологом идеального порядка и чистоты вошедший вглубь дома Хагай даже не сразу заметил, что на полу за коротконогим хозяйским столом сидит человек в одеждах гаонов[157] с наброшенным на голову капюшоном. Куратор Дао даже не мог вспомнить, когда в последний раз он встречал кого-нибудь из них. Тем временем хозяин жилища задвинул за вошедшим легкую створку и жестом пригласил его к столу. Хагай, стесняясь того, что прервал трапезу гаона, стал напротив.

 — Адони[158], — с вкрадчивой торжественностью тихо представил главу течения Дао седовласый Шахар, — это Хагай…

— М! — оживился первый гость, — надо же, как вовремя…

Хозяин с достоинством поклонился и представил гаона:

— Пред тобой посланный к нам Зикней ам, Кореш[159] «Евер-Нахаш». Его имя Сирах бен Мойше. Ему будет дано взять в руки Посох… 

 

Клубок пятый

 

То, что вкушал Сирах бен Мойше, отбило аппетит даже измотанному дорогой путнику. Хагай понятия не имел, что это за «изысканное блюдо» помещалось в миске высокочтимого посланца Зикней ама, но выглядело это просто омерзительно. Справедливости ради нужно сказать, что звать к трапезе утомлённого Дао никто и не торопился. Вместо угощения Шахар завёл с ним какую-то безсмысленную беседу на всё то время, пока «Евер-Нахаш» спокойно и размеренно проглатывал …что-то скользкое, похожее на кишки. В комнате ощутимо пахло змеиным ядом. Слушающий пустую болтовню хозяина Хагай то и дело посматривал в сторону гаона. «Возможно, — думал он, — этот сутулый ходок просто пользуется притираниями с ядом? Кто его знает? Выглядит он как больной, но, с другой-то стороны, какой больной смог бы запросто отмахать такое расстояние…»?

            Целиком сосредоточившийся на пожирании «кишок» Сирах не обращал на присутствующих никакого внимания. Выглядело это так, будто он не насыщается, а совершает как некий странный обряд. Хагай имел множество посвящений и хранил в связи с этим в своей памяти огромный опыт участия и приобщения к разного рода странным, даже страшным обрядам, «но, — улыбнувшись про себя, заключил Дао, — такого, я что-то не припомню».   

            Тем временем гаон насытился и встал. Шахар тут же принялся убирать со стола его миски и, как нив чём ни бывало, продолжал рассказывать что-то совершенно не заслуживающее внимания.

Хагай украдкой бросил взгляд в сторону повернувшегося к нему спиной «Евер-Нахаша». Дыхание Дао невольно приостановилось. Тёмное, древнего покроя платье гаона, в месте, что чуть пониже спины вдруг вздыбилось и зашевелилось.

            — Они будут к ночи, — сказал Сирах на языке их родины, и только это слегка разбавило оцепенение оторопевшего Хагая. — Мне нужно отдохнуть, — продолжил гаон, — где я могу лечь?

            Шахар угодливо сопроводил посланца Зикней ама к бамбуковой кровати в дальнем углу дома, где не раз ночевал и сам Хагай, и другие гости мага Мин-цзя. Сирах откинул назад капюшон, являя абсолютно лишённое растительности лицо и лысую голову. Маг Дао даже подпрыгнул от неожиданности. Затылочная часть черепа «Евер-Нахаша» сильно выдавалась назад и вверх, что было присуще только ануннакам[160] – божественным сущностям. Большие, слегка оттянутые к вискам разрезы глаз говорили о том же. Пребывающий в неопределённом состоянии Дао почувствовал, как у него похолодели ноги. 

Тем временем хозяин жилища вытащил из угла ширму из разрисованной тростниковой соломы и отгородил ей прилёгшего отдохнуть Сираха. Заново наскоро сервировав коротконогий стол, Шахар жестом пригласил пребывающего в прострации коллегу к скромному ужину.

Вначале вкушали молча. В голове у Хагая никак не укладывалось, что новость, с которой он так спешил сюда, может сама собой отойти на второй план. Когда же безмолвное оцепенение отступило, он всё же первым решился начать разговор:

— Ты догадываешься, — тихо спросил он, — по какой причине я пришёл?

Шахар кивнул, задумчиво покосившись в сторону ширмы.

— Нашли? — задал он ненужный вопрос, поскольку наверняка знал ответ.

— Да, — ответил Дао, — в пещерах возле х’Арийского моря.

— Мы так и думали…

— Мы?

— Да «мы». — Продолжая оставаться абсолютно невозмутимым в такой …, мягко говоря, непривычной обстановке, ответил Шахар. — Посох дело рук божественных созданий, а потому я и ты здесь только помощники всемогущим ануннакам.

— Помощники…, — тихо пробубнил себе под нос Хагай, — скажешь тоже. Они же Боги, разве им нужны помощники?

Мин-цзя ничуть не смутился:

— Они лишь «Малые Боги», — с каким-то странным безразличием ответил он, —  к тому же, исходя из того, что большинство из них живут либо под землёй, либо у другого солнца, им просто необходимы те, кто будет стоять между космосом и глубинами земли. Да, должен тебе сказать, что других наших я не ставил в известность о появлении ануннаков. Да и тебе, уж прости за откровенность, дано приобщиться к этой тайне только потому, что твои территории лежат ближе всего к Посоху.

Ануннаки величественны и могущественны, но! Как это ни странно, они столь же беззащитны и уязвимы. Если Ведуны и Хранители гоев не ко времени узнают, что они здесь, Посоха нам ещё до-о-олго не видать. Слышал, — заговорщицки наклонившись вперёд, дохнул хозяин жилища прямо в ухо Хагаю, — к ночи придут ещё шестеро? Их нужно будет спрятать…

— Что за беда? — с готовностью, ответил Дао. — Мы тут и армию спрячем, если будет нужно …

— То-то и оно, — снова стал озираться Шахар, — что не так всё просто. Те, шестеро, что придут, настоящие ануннаки, а не этот …Сирах. Видел их когда-нибудь?

— Нет, — честно признался Хагай, — сегодня в первый раз. Но что нам за труд? Что один, что семеро…

— Не-е-ет, — ухмыльнулся Мин-цзя, и добавил, — всё не так уж и просто…

 

Очень скоро Хагаю представилась возможность понять то, о чём говорил его коллега-маг. Глубокой ночью, когда все трое, находящихся в доме Шахара уже дремали, на окраине селения вдруг завыла собака. Тут же её одинокий, леденящий душу голос подхватили другие. Хагай открыл глаза, отыскивая взглядом затихшего в тёмном углу гаона. Ануннак поднялся в свете тусклого жирового светильника и, отвечая на молчаливый вопрос в глазах, превратившихся во внимание магов, сказал:

— Пора…

Они вышли в морозную ночь, слабо подсвеченную луной через полупрозрачные шоры нависающих над скалами туч. Несмотря на все старания ступать тихо, оттенённые тишиной, звонко скрипели по снегу их шаги, но что удивительно, ни один из соседских псов, то тут, то там вспаривающих брюхо небесам истошным, глухим воем, не перешёл на лай и не стал бросаться к хворостяной ограде. Три неторопливые ночные тени, так и оставшись без внимания, проплыли к угловатой скале и вскоре исчезли за ней.

Попав с подсвеченной стороны горы в тёмный контраст её тыльной части, Хагай не сразу рассмотрел, что сползая своими пологими северными склонами к чёрным провалам ущелья, её вытянутый склон уходил далеко на запад.

В отличие от своих старательно всматривающихся во мрак спутников, гаон, прекрасно ориентировался в темноте. Он шёл первым, за ним едва поспевал Шахар, а уж Хагаю и вовсе порой приходилось ускоряться до бега. Это было небезопасно. Как назло под ноги постоянно попадались неустойчивые, скользкие камни и тонкий снежный настил отнюдь не помогал. Вдруг «Евер-Нахаш» остановился. Нетвёрдо стоявший на ногах Хагай качнулся и, чтобы не подвернуть ногу, вынужден был нелепо шлёпнуться.     

Шахар молча подал ему руку. Дао стал подниматься, стараясь не смотреть на реакцию спутников. Едва он отвлекающим манёвром начал отряхивать своё платье от налипшего снега, как тут же отметил краем глаза, что никому нет никакого дела до случившейся с ним досадной оплошности. Дао поднял взгляд и оторопел. Скала на краю ущелья шевелилась. Тут же отдался камнепадом возвышающийся с юга склон. Хагай смотрел во все глаза. Перепрыгивая с выступа на выступ с гор, прямо летел …дракон? Нет, конечно же, это страх заставил воображение дополнить слабо прорисовывающуюся картинку, но! Тот, кто спускался с гор, имел силуэт человека, был просто огромен и балансировал гибким, подвижным хвостом…

«Ожившие» у ущелья валуны стали приближаться. Вскоре, как и в первом случае, слабый свет луны выхватил из мрака силуэты ещё пятерых хвостатых великанов. Судя по всему, они, как и гаон прекрасно видели в темноте, а потому двигались уверенно, не торопясь.

Камни гулко отдались ударом. Это спрыгнул с горного откоса тот, первый…

— Ну, — обернувшись, спросил Шахар, — видел? Они раза в четыре выше нас. Как ты их спрячешь…?

Ануннак в один миг оказался рядом с ними. Хагай тут же отметил, что в воздухе снова дохнуло змеиным ядом. Кто знает, возможно, это такая особенность запаха ануннаков, или только этих ануннаков? А ведь это может быть и просто смесь окружающих ароматов, сплетающаяся фантазией в причудливый, отталкивающий букет. Ведь рисовался же Хагаю только что драконом этот пришелец-великан с хвостом?   

Большой ануннак, не дожидаясь своих собратьев, которые, откровенно говоря, не особенно спешили к месту встречи, сел на корточки перед Сирахом бен Мойше. До ушей магов стали доноситься глухие, низкие звуки. Это короткое, чрезмерно низкое мычание, выстраивалось в нестройные звуковые цепочки. Становилось понятно, что так ануннаки разговаривают между собой. Глухо, низко, неспешно и, …не открывая ртов.

Хагай осторожно шагнул к своему товарищу. Это не осталось незамеченным великаном. Его силуэт наклонился, реагируя на движение, и тут же вернулся в исходное положение, продолжая «общение». Находясь под таким пристальным вниманием, Дао не сразу решился что-либо спросить, хотя вопросы просто раздирали его на части, ещё бы. Шутка ли, повстречаться пусть и с малыми, но богами.

— Они, — с дрогнувшим дыханием, шепнул он в самое ухо Шахару, — пришли с неба?

Мин-цзя отстранился и, как показалось в полумраке, посмотрел на мага Дао так, будто тот сам только что свалился из заоблачных высот.

— Ты же прошёл многие пути и школы, — сдержанно прошептал он в ответ, — седина уж в голове и бровях, а спрашиваешь так, словно ты робкий юнец. Они из глубин земных пришли, это воины. Прочие там и живут в благости, стараясь даже мыслями не касаться мира нашего, под солнцем. Только воины выходят на свет, да и то, …редко. Этим приказано Светом Великих Ану раздобыть Посох Времени…

— Как? — удивился Хагай. — Посоху …дорога не к землям священным?

Пришло время старшему товарищу отвести взгляд от «мычащих» впереди ануннаков, и целиком сосредоточиться на своём коллеге, благо «малые боги» уже мэкали гурьбой, стало быть, время позволяло это сделать.

— Я так понимаю, — неохотно начал он, — что всё же придётся тебя посвятить в некоторые тайны. Ты прекрасно понимаешь, чем тебе может грозить ненужная словоохотливость, а потому, сразу же скажу тебе так: ты, я, другие маги Круга. Все вместе мы имеем под собой власть, которую не в силах ощутить даже сам император этих земель. Думаю, ты догадываешься, почему мы, маги, люди, которые и внешне, и внутренне, мягко говоря, не похожи ни на одну народность аримов, так же, как и наши собраться по всему миру, беззаветно служим своему делу именно здесь?

Хагай неуверенно пожал плечами:

— На этом стоит наша Мудрость управления…?

— Да? — как показалось с колкой улыбкой, спросил Шахар. — Будто ты никогда не задумывался о том, с чего это свирепый император, что сравним аримами разве что с самим солнцем, ничего не имеет против того, чтобы мы взращивали в душах людских такие разнящиеся между собой учения? А ведь мы, по сути, им чужаки, порой толкаем жёлтых даже на братоубийство, что не может не беспокоить того, кто печётся о безопасности своих границ. И всё это только в пользу весьма сомнительных идей?

Рядом с императором, с его семьёй, родственниками, в их храмах, в их душах – мы. Только своим аскетом и миропониманием мы едва сдерживаем себя от пагубного самолюбования всей мощью принадлежащей нам власти.

Но ведь тебе известно, мы – только исполнители. Есть и над нами сила тех, кто определяет движение каждого из живущих. Их власть несравнимо величественнее императорской и нашей. Но! Пусть же не вовлечёт тебя в недооценку силы власти малое количество тех Мудрецов, что определяют пути и направления движения и этих, всемогущих Отцов наших. А ведь и они всего лишь исполнители воли Совета Великих Ану Земли, над которым стоит Совет Великих Ану Неба.

А теперь сам посуди, что есть мы с тобой? Только презренные рабы для Всемогущих ануннаков, недостойные слизывать пыль с сапог тех, кто великодушно дал нам возможность приобщиться, пользоваться своими благами за, по сути, просто пустяшные услуги.

Хагай молчал. Мысли в его голове толкались с вопросами и едва только кто-то из одних собирался вырваться наружу, сразу несколько других хватали его за ноги и волокли в холодные подвалы неразрешимого. Одно дело, когда ты словно миф изучаешь всё это, а другое, когда видишь воочию.     

Тем временем великаны, оставляя застывшим поодаль людям продрогшего на горном ветру гаона, поднялись и дружно зашагали в сторону ущелья. «Евер-Нахаш» не торопился оторвать взгляд от исчезающих во мраке собратьев, его думы улетали за ними, через длинные каменные ходы и залы, сотни скрытых дверей, десятки подземных озёр, через скорбные галереи «спящих» в родную, тёплую обитель подземного мира. Там нет этого пронизывающего ветра, никогда не бывает мороза, а доброе и тёплое Пекло[161] сокрыто в глубине и не режет глаз ярким светом. Всегда тёплое, подобно Маре − солнцу далёкого космического пристанища предков наших, оно не способно обжечь, ослепить.

Вот загадка загадок, как эти недоразвитые, тщедушные сути могут выносить свет Ярилы? Как? Что греет их кровь, в час, когда завывает в расщелинах леденящая стужа?

Гаон бросил взгляд на пританцовывающих от холода магов и, не чувствуя озябших даже в рукавицах пальцев рук, сутулясь от холода, не спеша подошёл к ним.

— Чёртов мороз, — недовольно произнёс он, оборачиваясь и убеждаясь, что ануннаки исчезли из виду. — Решено, — твёрдо сказал он, — я останусь у тебя, Шахар. Ты, Хагай, завтра же отправишься к себе. В срок, когда ниндзя выследят владельца Посоха в поселении славян, как мы и говорили, дней через двадцать, мы придём к тебе, на ту сторону перевала, так что будь готов. Воины-ануннаки отправились на «охоту» к пещерам у х’Арийского моря. К нужному времени, и они будут с нами. Посмотрим, удастся ли им нежданный визит в привход Недры?

 

Вечером того дня, когда Светозар вернулся в «Плешку», на погруженное в зимнюю дрёму селение внезапно свалился буран. Его тянуло от х’Арийского моря, словно волной накрывая лесистые холмы при пади, а уж потом и сам Хи-Гол погружая в колючую молочную реку. Выл в дымоходах Вайу, метались над крышами сорванные ветром ветки, а сорванные с крыш и деревьев куски льда, разбиваясь, тут же превращались в мелкие, острые крупинки. Снежная буря, будто паводок прямо на глазах заполняла белым покровом дворы, поднимала своё покрывало сначала до заваленок, а уж потом брёвнышко за брёвнышком стало прятать и стены. Не стал князь днём допытываться у чародея, что да как, отложил всё на вечер, да кто ж знал, что будет не до того.

Ревел буран, стонала ночь, заставляя чёрных ищеек Совета магов немедля искать себе укрытие. Они спешно ушли за холм и вскоре, спускаясь в падь, растворились в беснующемся снежном мареве. Где им было знать, что две пары внимательных глаз адуудов видели их в тот миг, когда воины ниндзя вынуждены были потерять бдительность.

Несмотря на начинающийся буран на входе в Плешку лесных людей заметили и остановили. Те со знанием дела стали указывать на княжий терем и требовать: «Буря ты, …канязя…». Пришлось молодым витязям вести гостей к резному асурову крыльцу и самим проситься в палаты, поскольку снег бесновался в воздухе сплошной стеной.

Осмотревшись за княжьим порогом, адууды опешили. По всему было видать, что ни росписи, ни резьбы тонкой отродясь не видывали. Стояли, вперив раскосые, тёмные очи в стены да потолок, и молчали. Только когда спустился к ним княже, лесные оживись, и принялись что-то смешно лепетать, указуя Вулкану куда-то в сторону Хи-Гола. Долго вслушивался пресветлый в говор сей потешный, пока брови густые его с сединами не встретились у переносицы. Тот из гостей, что был повыше, толкнул того, что пониже и вышел вперёд:

— Буряты, — начал он снова лепетать, красноречиво указывая куда-то за спину князю.

Второй, малорослый гость возмутился, обвёл широким жестом стоящих неподалёку штоурмвоев, и выпалил сдержанной, но достаточной увесистой фразой, из которой все присутствующие  поняли только повторяющееся слово «буряты». Похоже, местные думали, что так меж собой народ светловолосых великанов называет людей вообще.

Князь понимал, что эти лесные люди пожаловали не просто так, а что-то хотят рассказать, а потому он позвал своих воев подойти ближе и чутко внимать их речам. Как только кольцо вокруг гостей сомкнулось тот, что был пониже, махнул рукой, чтобы привлечь внимание Вулкана, произнёс, обращаясь к нему, привычное «буряты» и стал как-то странно двигаться. Выглядело это так, словно он крался лесной чащей, за кем-то следил. А когда он, плотно прижимая руки к телу, изобразил плотную одежду и маску на лице, вои как один выдохнули: «аримы, Скорпионы, Коршуны…».

Теперь и у князя не оставалось сомнения в том, что эти «буряты» пытаются что-то рассказать им о чёрных лазутчиках. Он сам повторил движения воинов ниндзя и в дополнение к этому, указал на спину, где эти аримы имели обыкновение носить свои мечи. Оба «бурята» оживились и, соглашаясь, закивали.

— Где? — насторожившись, будто пёс, почуявший добычу, спросил Вулкан и указал куда-то за стэпи[162] терема. — Там? — он изобразил руками, как спускаются к дну края пади.

Буряты снова закивали, добавляя к его вопросам целые гороховые россыпи своих непонятных слов. 

 — Сколько их, — продолжал допытываться князь, показывая бурятам свои длинные пальцы, —  два, три? Нет? Сколько?

Один из гостей аккуратно оставил на одной руке асура все персты и добавил к ним один свой…

— Шестеро, — подводя итог допросу, тихо произнёс кто-то из штоурмвоев …

 

Клубок шестой

 

Лишь до утра безумствовал скорый буран, а снегу прибыло столько, что из теремов да изб выбирались с трудом. Кто первым отворял двери, помогал соседям, а уж после, торя дорожки меж домами, пробирались к оголодавшей во хлевах скотине. Снежные тучи висели низко, грозя добавить скрипучего «пуху» в посвежевшее одеяло зимы. Ближе к полудню ушли с Плешки и адууды, коих Веры стали звать на свой манер «буряты». Ночевали нежданные гости с караульными во бдейной избе, благо к ночи ветер понемногу стал утихать и хоть и с трудом, а добраться к окраине поселения уже было можно.

Зимний день короток. Едва выбрался Светозар к князю, только-только поведал то, о чём у привхода в Недру дознался, снова в терем к Вулкану пожаловали гости. На сей раз просто чудо-чудное; от окраины Плешки дозорные витязи привели троих сайвоков. Любой знает, что ежели бы эти малыши того пожелали, они, оставаясь незамеченными, и сами могли пожаловать куда им надо, поскольку прятаться да глаза отводить они были великие мастера. Но, …в это день что-то заставило их идти верхом, на виду у витязей.

Сам Светлый князь немало удивился, когда ему было о том сказано. Сайвоков, не как малознакомых бурятов, провели прямо в палаты, где Вулкан со Светозаром, понимая, что неспроста этот визит, наскоро сладили всё к тайной беседе.

Едва только были заперты двери, малыши сняли свои шапки с наплечными обшлагами и стали бить поклон Светлому князю, повествуя о том, что посланы царём горных Бородиком с тайным сообщением. Вулкан хорошо знал, что за их малорослым правителем с некоторых пор водился некий церемониальный грешок, а потому, подозревая, что исполнительные посланцы, должным образом натасканные на разговор с князем, могут очень не скоро перейти к сути важного сообщения, властно поднял руку и произнёс:

— Добрые мои друзи. Наши народы состоят в мирном соседстве с самого заселения Мидгарда, …говорите нам суть, без всяких подходов.

Сайвоки переглянулись, как видно решая с чего бы это начать, и кто из них будет это делать.  

— Светлый князь, —  наконец, произнёс один малыш, — мы к тебе с недобрыми вестями…

Вулкан только вскинул взгляд поверх голов малорослой Чуди, мол, смотри, Светозар, как посыпалось. Что уж теперь поделаешь?        

— Царь Бородик, — продолжил сайвок, — да и все мы сильно обеспокоены. В одном из залов наших галерей, что недалеко от моря х’Арийского, видели шестерых ануннаков, что выходили из врат древних глубинной империи Агхарти. Ход сей давно нрадами, жителями подземной страны закрыт был и припрятан искусно, с тех ещё времён, когда воды чистые Моря нашаго вновь открыли древние галереи после долгого заполнения.

Да, пресветлый, с тех самых давних дней ни один ануннак или нрад не открывал врата из Агхарти, а ведаем мы про сие, поелику состоим в родстве: и с вашими родами, и с подданными их лучезарного правителя − Радоа. Мы потому и освоили галереи сии, что нрады и ануннаки бывают тут весьма редко.

Хоть Агхарти и расположена выше Свещенной Недры но, зная о том, что вблизи от них, на поверхности стоят потомки Рода небесного и Святорасы, ануннаки и нрады почти не появляются у Моря х’Арийского. Они бы вообще сюда не совались, коли не сокрыты бы были у самого Моря их Залы Спящих.

Вулкан, сосредоточенно вслушивающийся в рассказ сайвока, оживился. С обустройством подземного мира он был более-менее знаком, а вот о Залах Спящих слышал впервые.

— Спящих? — переспросил он.

— Ануннаки и нрады, — продолжил малыш, — рознятся меж собой, тебе о том ведомо. Но и они близки, поелику ещё в древности пришли сюда с соседних земель. Нрады не столь велики ростом, как ануннаки, а посему даже летают в пещерах, будто молния на своих блестящих колесницах. Однако, что более всего роднит и тех, и других, так это то, что в Залах Спящих, что находятся между подземными городами этих народов, «спят» и ануннаки, и нрады, в коих сокрыта чистая кровь их сошедших с небес предков.

Так уж устроен мир, что наши ходы малы и для тех, и для других. Вот и выходит, что всё, куда не могут проникнуть эти уважаемые народы и вы, принадлежит нам.

Залы Спящих есть великая тайна жителей Агхарти, а наш народ помимо этой хранит ещё множество разных тайн. Мы понимаем, что освещение любой из них способно сбить с пути-дорожки цепочку земных или подземных событий, а потому свято храним свои, ваши тайны, а тако же то, что есть неизвестного в империи Агхарти. Но! На всё есть и свои исключения. Это я о том, отчего тебе и твоему чародею ныне открыта эта тайна. Повторюсь, Светлый князь, мы прекрасно понимаем, что одно выходящее вон событие, сразу же, будто за верёвку тянет за собой другое, третье…, однако ж…

Вчера ануннаки, что вышли из врат Агхарти, с помощью «огненной струны» начали торить путь к одному из Залов Спящих, что находится у самого Моря. Мы не знаем, зачем им понадобился такой короткий путь, но это было близко от Привхода в Недру, а потому Хранители попросили наших в случае чего отвлечь этих Ящеров. …Один ход обвалился под давлением воды, и четверых наших братьев просто выплеснуло прямо под ноги ануннакам. Не менее десяти сайвоков видели своими глазами, как эти великаны растоптали их, скалясь к открывшимся ходам, понимая, что творимое ими беззаконие видят другие сути – хозяева ходов.

Каждый из народа Чуди знает, что ему должно делать в той или иной ситуации. Наши, понимая, что великаны могут и дальше продолжить убивать, тут же убежали, а чтобы их не преследовали, они открыли позади себя ход ледяной воде. Все эти ануннаки кое-как выплыли к замерзающему Морю, однако же, теперь к Залу Спящих им без помощи не пройти до самого тепла. Уж больно холодна у них для этого кровь. Глядишь, ещё сами обратятся в «Спящих».        

Вулкан встал. Он медленно отмерил несколько шагов и обернулся:

— Как мыслите, — спросил он сразу и сайвоков и Светозара, — что им тут надо?

Чудь молчала. Не спешил ответить и погружённый в думы чародей.

 — Что сопишь в усы? — требовал ответа князь. — Далеко ли мыслями ушёл? А я вот ближе гляжу. Что, если лазутчики ниндзя и ануннаки эти в своих целях заодно?

Светозар, в голове которого происходило чёрте что, продолжал молчать. Вместо него ответил один из сайвоков:

— Ануннакам Посох без надобности. Древо дало свою силу в Яви, потому Посох Времени властен над нами, вами, но не над ними. Мы не можем к нему прикасаться, любому из вас, кроме Светозара это тоже добра не принесёт, поскольку может отобрать отпущенное на воплощение время и попросту погубить любого преждевременной старостью, пришедшей в одночасье. Чёрные воины ниндзя тоже не могут прикасаться к Посоху, чревато…

— А ануннаки? — оживился князь.

— Они − прямые потомки Тёмных Богов. Такие же, как Асы − потомки наших. Им Древо не может причинить такого вреда, как нам.

— Вот же! — вскрикнул князь. —  Вот разгадка! Кто-то лазутчиками, будто очами шныряет по горам и долам, а руками ануннаков желает взять Посох, который ниндзя ему сыщут. А отдадут Древо тому, кто, как и Светозар стоит одночасно сразу в двух мирах. Что скажешь, чародей?

Велимудров, наконец, вынырнул из тяжких дум:

— Так и есть, — хрипло ответил он, остывшим без работы горлом, и зло смерил взглядом, становящийся ему ненавистным Посох, —  демона на это дело найдут, как и говорил когда-то Вершина.

Они желают Время под себя подмять, чтобы до конца Сварожьей ночи властвовать над людьми и теперь уж близки к этому. Но, княже пресветлый и вы, Чудь многомудрая, скажите, как нам укрыться или выстоять против ануннаков? Они же впятеро больше каждого из наших воев и волшбу тёмную знают. Сам Князь Смерти, что в Башне подземной столпом примерения между жителями околопекельного мира поставлен, с ануннаками как с родными ведёт дружбу древнюю. Благо сюда хоть шестеро пришли, а не все.

Сайвоки, будто переговариваясь, обменялись взглядами меж собой.

— После вчерашнего, — заговорил один из них, — братьев наших, в галереях у моря х’Арийского, во множестве прибыло. Мало ли что у ануннаков в голове. Так что мы с вами отныне и довеку. Нам не надобно дружбы с этими чешуйчатыми, да и с нрадами тоже. Одним по их божественным понятиям не грешно убивать другие сущности, а другие больно высоко себя ставят пред другими, несмотря на то, что сами живут под землёй. Мы ж, как промежуточное звено, между тем миром и этим. В Сварожью ночь нам, как и прочим, дорога в Недру закрыта, так что будем и далее соседствовать с вами до «рассвета», несмотря на то, что сказано в Письменах, будто придут времена, и люди перебьют и вытравят наш народ…

— Что ты, что ты! — вознегодовал князь, пока его кудесник снова сник, погрузившись в тяжкий омут своих дум. — Возможно ль, чудин, даже мыслить о таком? Чтоб люди, своих помощников древних? Такого и быть не может.

— Может, пресветлый, может…

— Нет, в эдакое верить я не в силах. Что ж это за времена грядут? Чтож выходит, вскоре и домового травить да бояться станут? Как же без вас и этого помощника-то? Ведь в доме ни одна женщина без него толку не сладит, без Хозяина. Да уж, видать, брал я Знания, да как сказку для поучения лишь и принял, не поняв всей гибельной темени, движущегося на нас забытья.

— То грядущее, — поднял голову Светозар, — что с настоящим-то, княже? Как нам малым числом отбиться от великанов, у которых силы и роста впятеро больше нашего, а к тому же, руки, отрубленные пусть и через время, а отрастают, будто ящеркин хвост?  Надо ко Дїям посыльного наскоро выправлять. Ведь и о том говорено на Копе было. Яса твёрдо сказал: «Как в невмоготу станет, присылайте к Светилищу Ордена человека, Посох − сие дело общее». Нам ныне без Золотых Поясов никак не обойтись…

Но в разговорах до вечера так и не успели отправить посыльного в Светилище Сварога Ордена Золотых Поясов. Только ушли с княжьего двора сайвоки, снова рухнул на Плешку буран. Кто его знает, новый, или всё тот же, вчерашний развернуло да будто привязало к верхушкам скрипящих под напором ветра деревьев.

Теперь уже трое суток бесчинствовала непогода над холмами да незримой за снежной стеной падью, а на четвёртые ветер стал понемногу стихать. Вулкан тут же отослал посыльного в Орден, а заодно и к соседям, чтобы были начеку, поскольку из нор каменных вышли на Свет Белый древние Змеи Наги, коих за умение прятаться в пещеры да песок прозвали в народе Гарынь или Гарынычи[163].

Издавна ведомо было о том, что ануннаки да нрады, выходя из песка зыбучего, или нор холодных таскали к себе баб из славянских да арийских деревень. Могли и мужика беспечного прихватить, что уснул у ходов подземных или вблизи песчаной косы. Те апосля трудились на Змеев взаперти до самой смерти. Но, случалось и так, что сбегали люди из неволи. Оттого и ведомо было столько разного про этот странный мир вокруг Пекла.

Ведали о Пекле от сбежавших, а ещё потому, что отображено было в былях да Ведах, как в ещё незапамятные времена прилетал к Потомкам Святорасы и Рода Небесного Бог-громовержец Перун, родич наш и долго говорил с Мудрыми мужами русскими о том, что было, что есть и что будет с древними Родами их. А как узнал про то, что ануннаки да нрады натаскали себе в норы народу русского во множестве, воспылал яростью праведной, да спустился в Агхарти. Ох и крепко же попало тогда Нагам за то, что силой вывели людей за кон и навязали потомкам Светлых Богов свою волю.

Не глядел Перун-заступник на то, что ануннаки да нрады тоже божьих кровей. Что да как там было, никто не видел, но стонала земля, ходуном ходила от той схватки. А вскоре, в день почитания Светлого Бога Коляды, отворились норы глубокие, во великом множестве выпуская потомков Родов наших из полона.

Вот уж чудо чудное, выходили и те, кому уж сроки были помереть и три и пять веков назад, выходили молодыми, какими и попали в безкостые руки великанов Нагов. Это Перун Бог рассудил справедливо, заставив вернуть обитателей Пекла всем полонным то время, что отобрали они у людей на свои нужды. А раз так не по правде и чести распоряжались ануннаки да нрады земным, явным временем, Перун Бог отобрал у них ТО, что отмеряло его ход всем живущим в мире Яви, будь то человек или зверь, трава или камень.

Только одно древо не могло отпустить от себя времени, поскольку плоды его волшебные ещё не вызрели. И тогда не стал неволить Бог это Древо, корни которого уходили к рекам свещенной д’Аарии. Дал Ему сварожич возможность воспитать до конца плод за плодом, но! Когда раз в срок вызревал каждый плод, ронять его должно было в сыру землю вместе с веткой, на которой он рос. Ветви сии, теряя связь с Великим Древом в мире Нави, проявлялись в мире Яви, нашем мире, становясь тем самым Древом Времени.

 Родичи, вышедшие из вечно тёплого мира, что лежит вокруг Пекла, возвращались к родам своим. А как осталось освобождённых совсем немного, узрели люди, что оказывается, вслед за полонными из пекельного мира выбрались во множестве на свет божий бесы разныя. Само собой, к себе тёмных никто принимать не желал, да и знаться с ними бездуховными никому не хотелось. Вот и шлялись бесы от ворот к воротам, попрошайничая, да творя всякие пакости тем, кто их по доброте своей приветил. Да и что оставалось делать бесам тем? Вход обратно в Пекло Бог-Перун завалил горами кавказскими, а жить в мире людском, пропитанном добром и совестью им, тёмным было просто невыносимо. Как может тварь бездуховная вкушать хлеб да кашу с любовью приготовленные? Они питаются той силой злой, что проявляется, когда люди ссорятся да злятся.

Пока ещё было время Перуну побыть средь правнуков своих, он сколь мог: одних бесов перебил, других, так или иначе обратно в пекельный мир отправил, а многих, что сумели обманом к людям подселиться, так и не нашёл. Кручинился Бог, что довелось ему таким делом неблагодарным заниматься, а ещё переживал за то, что внуки Божьи, забыв про то, что силою Предков владеют, стали слабыми, да в полон попадают ко тварям разным. Служат рабами молчаливыми да на жизнь свою лишь и уповают. Мол, заступись за меня старший брат, али отец, али старшина весевой, али хоть сам князь, я-то сам слабый. Сидеть желаю на заваленке, да на других перекладывать несчастия свои.

Годится ли такое мыслить потомкам Святорасы да славного Рода Небесного? Самим же под силу побороть слабость свою пред хитрецами, а не на Богов по любому поводу кивать. Что ж это за внуки Божьи, коли отцам да дедам за них вступаться приходится, обманы да морок вскрывать, да ворогам за них грозить?

Вот и вышло, что не весел улетел Бог Перун на колеснице своей. Разумел, что за картина ждёт его, когда снова придёт час явиться к внукам после Ночи Сварожьей. Однако ж с тех пор повелось меж людей в день восславления Бога Коляды, отмеченный, как час освобождения родичей наших из полона подземного, рядиться в одеяния бесов, да ходить от двора ко двору, прося милостыни.

Где из дому поднесут еды, а меж людьми лад да любовь, бесы и спляшут и благодарно откланявшись, уйдут далее, а где разлад да нищета бездуховная, где прячут корки хлебные даже друг от друга, там и нашкодить «бесам» в самый раз. Не зря же говорят: «Вши да парша там водится, где грязно, а где чисто да прибрано, там лад и достаток».     

Вот и сейчас трещала морозами да буранами первая седмица колядок. Казалось бы, празднуй, да вспоминай освобождение, а колядовали в поселении веров только шутками да прибаутками. Разве что вечерами в теремах да избах, во время прославления Коляды да Рода нашего Ннебесного вспомнят про празднество, а так. Все мужики в Плешке ныне и спали-то в кольчугах. С крайних домов отселили всех баб да детей к центру, а дома сии окольные отвели под караульных.

Назавтра вернулся посыльный, а за ним, на следующий день к вечеру приехали верховые из Капища Сварога. Это были два десятка воев Ордена Золотых Поясов. Наскоро выстроившись у терема князя, они узнали, что тут к чему, да тут же расселились отдельно от его дружины. Обустроились по околице так: дом с княжьими кмеями, дом с витязями самого Верховного Жреца и Дїя, дом с местными, дом с пришлыми и так по кругу.

В деле своём ратном «Золотые Пояса» и оружие, и пропитание пользовали токмо своё. Знатные витязи, Великие вои, а неприхотливы, будто лесные затворники. За сутки, что они гостили в Плешке, их и видели-то не так часто, а что видели, то ничем не выделялось на общем фоне оборонной жизни поселения. Со стороны глянешь, воины, как воины ничего особенного. «То же мне, — скажет тот-другой молодой парубок из княжьей дружины, а его тут же приструнят: — Цыц, не болтай, о чём не ведаешь. Кто видел Пояса в ратном деле, никогда такого не скажет, то Боги, а не воины. С ними даже наши казаки-характерники Микула да Громислав Веденеевы не будут в одну силу…».

Вечер двадцать первого дня месяца жёлтеня шёл к концу. Низкие тучи торопили ползущую с востока ночь, грозя новым снегопадом. Только-только прокопали меж домами стёжки-дорожки, а вот на тебе, снова подсыплет. Мороз заметно спал, да и ветер поутих, что тоже указывало на скорый снегопад.

В караульных избах не жгли огня. Постовых по лесу у Плешки меняли часто и ходили вокруг села только одной тропой, так что хоть белка или заяц проскачет, снег хранит след, рассказывает, кто тут был да куда шёл.

К полуночи посыпалось-таки и ожидаемое белое просо. С тихим шорохом, густо и скоро, будто к оттепели. В эти дни обычно мороз только входит в самую силу, чтобы к водосвятью проморозить все мелкие речушки до самого дна, а тут?  «Нет, всё же не бывать и ныне теплу», — заключил про себя Бойдан, чтобы отогнать подкрадывающуюся дрёму. «Скоро смена, — успокаивал он себя, — там откушаю всласть, и подремлю в тепле да сытости».

Он перешёл от одного дерева к другому, стараясь ступать как можно тише. Свежий снег был мягок и почти не скрипел. Тогда молодой витязь встряхнулся и медленно побрёл к большому валуну, что лежал у самой межи отведённого ему под охрану участка. За камнем начиналась территория Данислава,  его старшего брата.

Добравшись до каменного исполина, большей частью сокрытого под толщей земли и снега, Бойдан подождал немного, подпрыгнул пару раз повыше, будто это могло ему помочь заметить родича, но брат, как видно, был далече. Пришлось поворачивать и брести обратно.

Снег всё сыпал и сыпал, пряча свежие следы на стёжке, спадал по лицу, заставляя то и дело вытирать ладонями холодные ланиты и оглаживать короткую, мокрую бороду. И вдруг где-то за деревьями, в чьём-то дворе завыла чья-то собака. Бойдан замер, вслушиваясь в этот леденящий душу вой. Вышколенный охотой домашний пёс просто так выть не станет. Тут же отозвались голосу своего собрата другие псы, некоторые стали смешивать свою «песню» с озлобленным рыком. Слышно было, как загремели двери, открываемые поднявшимися по тревоге дружинниками.

— А-а-а-а-а! — взорвал криком дремлющий лес голос Данислава.

Бойдан обнажил меч и бросился к валуну…        

 

Клубок седьмой

 

Данислав где-то кричал, призывая собратьев к оружию. Было понятно, что сам он уже вступил в бой. Слыша, что брат рубится с врагом, Бойдан бежал к нему на помощь по едва различимой в пелене снега, скользкой тропинке. Уже чётко можно было разобрать звуки схватки, она была где-то совсем близко, но вдруг голос Данислава захлебнулся.

            Бойдан будто стрела пролетел сквозь кусты. Он совершил кувырок, намереваясь выскочить прямо перед неприятелем. Разбушевавшиеся, шатающиеся вокруг деревья расступился, пропуская человека. Четник князя Вулкана не учёл, что поляна, на которую он выскочил из кустов, была услана глубоким снегом, а потому вместо боевого кувырка он попросту нырнул в сугроб. Поняв, что вокруг него ледяное покрывало, Бойдан притих, ожидая разящего удара, как наказания за свою досадную оплошность, но! Судя по всему, в эдакой-то темени враги его попросту не заметили. Миг, и он, вслепую перевернувшись через правый бок, стал в боевую стойку. Перед ним никого не было. Лишь качались беспокойно ветки сосен, да чернел в истоптанном и перемешанном снегу на краю поляны силуэт человека.

Бойдан наскоро смахнул свободной рукой прилипший к разгорячённому лицу снег, и приблизился. Перед ним, переломанное пополам лежало тело брата. Ни его оружия, ни шапки видно не было. Опешивший четник был вне себя. Он пытался себе представить, каково это было не просто зарубить крепкого, умелого воина, коим был Данислав, а схватить его и сломать ему хребет?

Реальность вышвырнула Бойдана из лап оцепенения. Он, слыша шум схватки, доносящийся со стороны домов, лишь плотнее нахлобучил себе на голову шапку, и тихо бросив под нос: «Вот ужо, брате, лети себе к Роду», — бросился к кипящему невдалеке бою.

Выбежав из-за дома на открытое пространство, он окаменел. Посреди поселения их дружина рубилась с какими-то великанами! Не в дедушкиных сказках, не в былях да вымыслах, а вот… прямо перед ним, наяву!

И снова воинских дух, будто за ворот дёрнул четника. Оно и верно, чего стоять-то, как пень, когда княжьи дружинники, обступив плотным кольцом, разят этих исполинов? Знать можно и с ними рубиться? А ведь тут не «можно», тут было «нужно», дабы отплатить сполна за оборванную жизнь брата...!

Подбежав ближе Бойдан сразу заметил, что вои из княжьей дружины, окружив трёх великанов, стояли чуть поодаль, а в бою участвовали только Золотые Пояса. Они, жалили огромных врагов, двигаясь по кругу, слажено атаковали их, и эта нехитрая тактика приносила свои плоды. Один из великанов уже был сражён и бездыханно лежал под ногами своих опешивших собратьев. В это невозможно было поверить, но выглядело это именно так: великаны попросту были не готовы к подобному сопротивлению.

Толкаемый чувством мести, Бойдан протиснулся в круг Поясов. Он выждал момент и, прыгнув к одному из чужаков, со всего маху рубанул того по спине. Меч так отдало через рукоять ударом обратно, что княжий четник невольно скривился от боли. Его тут же оттеснили назад к цепи дружины.

— Что ты, дура! — крикнул кто-то сзади. — Думаешь, один ты такой умный? Они будто железные, их бить, только меч тупить. Тут надобно знать, куда и как. Стой вот, да смотри, как ребята это делают, любо – дорого…

Бойдан вернулся в цепь и, держа наготове меч, как и другие дружинники, стал смотреть. Только вот незадача, то ли усталость догнала его, то ли…, будто какое-то марево плыло перед ним. Он встряхнул головой, но фигуры чужаков и воинов Ордена всё равно продолжали плавать и растягиваться перед его взором.

— Что, — спросили слева, — и тебе голову закружило?

Пояса носились в этом мареве, словно мошки у лучины. Чужаки-великаны были без оружия и, только кто-то из них порывался хватить кого-нибудь из людей, как тот на кого падал выбор, попросту …пропадал из их поля зрения, появляясь позади и точно разя чужака под его железную защиту.

Воздух вокруг схватки был сейчас схож с водным водоворотом. Окружающих так же качало, будто в волнах и так же сложно им было устоять на ногах. Бойдан отмечал для себя, что огромные чужаки, даже несмотря на свой рост, чувствовали всё это в ещё большей мере, поскольку боевой морок был предназначен именно для них. Дружина князя ощущала на себе только его отголоски.  

Вот рухнул на колено, но тут же поднялся ещё один чужак. Не было сомнений, они понимали, что проигрывают. И вот, будто опившиеся браги быки, они бросились на прорыв. Затрещали ворота, рухнули, скрывая за открывшимся мраком леса фигуры убегающих великанов. «Вар-вар!!!» — вскричали воины, подтягиваясь к сходящимся в круг Золотым Поясам.

Победе особо не радовались, найдя мёртвыми на месте схватки и на постах у селения семерых княжьих воев. Их тут же отнесли в избу Сивояра, оплакивать бабам, да ожидать света, чтобы с Ярилой кроды жечь да отправить их ко Предкам в Светлый Вырий. Дружина разумела, что в сей же час нужно ладить усиленную оборону, ведь многие повоевали уж достаточно в своей жизни. Не сговариваясь вои подошли к княжьему терему, стали ждать. Всё напрасно. Князь, как оказалось, в это время был с Поясами. Узнали о том лишь, когда прибежал кто-то от домов гостевавших витязей, да позвал к собравшимся у мёртвого чужака Золотым Поясам.

Став вокруг поверженного великана, зажигали огни, притихли. Шипели, попадая на смоляные факела снежинки, а вои поднимали головы, стараясь как можно лучше рассмотреть того, о ком только в сказках и слыхивали. Но сколь не вглядывайся в мечущиеся тени, а ничего особо увидишь. Великан лежал лицом вниз, а к тому же был присыпан снегом. Виднелись лишь тёмные угловатые латы, да какие-то чёрные кишки, что торчали из-под них. Одну, видать, кто-то перерубил, потому, как из неё вытекала тягучая, густая, чёрная кровь.  

Витязи из Поясов дружно подошли к огромному телу и перевернули чужака на спину. Правая рука его как-то неестественно подвернулась, будто все её кости были мелко переломаны. Да и левая была не лучше, висела, словно сыромятная плеть. В открывшейся снежной яме чернели лужи крови. Дружинники опускали факелы, вглядываясь и, обменивались недоумёнными возгласами. Кровь была чёрного, местами, буроватого, а больше и вовсе, синеватого цвета. Само собой, неяркий свет и окружающая темень могли сыграть злую шутку со зрением одного – двух человек, но не со всеми же сразу.

— Это что ж? — не выдержал кто-то. — Кровь у них такая?

— То-то и оно, — ответили с противоположной стороны, — какая? Чёрная, али синяя, али вон ешшо, бурая какая-то?

— А кровь ли? — дрогнувшим голосом спросил белоусый парубок Турила, сын Шемякин. — Может, чего другое?

Дружинники разом хохотнули:

— Как же, — не удержался его старший брат Станята, — это он от того, что ты его ногу, будто ёлку на подпорку раза три рубанул. …Ишь, жёлтой водой, или синей писнул…

Дружинники тихо захохотали, глядя, как входит в круг князь, да вслушивается разговоры.       

— Да не рубится она! — вознегодовал оправдываясь Туряк Шемякин, будто заметив во взгляде хмурого Вулкана немой укор.

— Так и есть, — негромко сказал князь, и все тут же притихли, — они не рубятся. А не рубятся потому, что латы этих чужаков кованы из металла, что принесли на землю Боги. Эти великаны, ежели так, по простым меркам судить, и есть Боги…

В этот момент в строю дружины и стоявших рядом Поясов пропал даже не стихающий доселе шёпоток.

— Как же это, княже? — не выдержал Бойдан. — Они же маво брата убили. Годно ли такое Богам? Да и витязи Дiявы? Что теперь получается, …Бога зарубили? Что-то не укладывается у меня в голове, растолкуй …

Соглашаясь с этим мнением, дружинники дружно загудели. Молчали только Пояса, им, как видно, всё было понятно. Вулкан медлил, размышляя, что да как сказать. Всё выходило, что начать было не с чего, поскольку прямого объяснения дружинники не поймут, а выкладывать им всё, надобно много времени, да и можно ли рассказывать всё-то, ведь каждому плоду свой срок?

И тут вышел в круг и стал к Вулкану заслуженный, седовласый витязь из Золотых Поясов. Будто на Копе поднял он к небесам десницу и молвил:

— Слава Богам и Предкам наша, дозволь мне ответить им, княже? 

Асур согласно кивнул, пропуская говорившего на видное место.

— Друзи, — начал Пояс, — на то, чтобы поведать всё об этих великанах не день и не два говорить надобно, обстоятельно, дабы вы внимали, и вопросы задавали, поелику самому попусту распинаться об этом не годится. Коли интерес есть у людей, то они обязательно станут спрашивать, а раз не спрашивают, то неча много и рассказывать. Дело в другом. Так уж выходит, что вам ныне, после того, что случилось, надобно о сем знать и знать многое, дабы не мы одни могли с ними рубиться.

— Как? — снова не удержался Бойдан. — Опять рубиться? С Богами?

—  Рубиться, — преисполненным терпения тоном ответил витязь, — да токмо Боги сии не наши.

Дружина разом вздохнула.

— Вот уж новости, — взяв на себя глас общественности, ответил за всех Станята. — Ты…, это, как тебя там звать-то величать? Давай не так круто забирай. Мне, как и всем отцом и дедом было сказано, что Боги есть токмо наши, а кого почитают не наши то и не Боги вовсе.

Витязь Поясов огладил бороду. Видно уразумел, что разъяснять всё придётся по крупицам.

— Есть вина, — сказал он задумчиво, — не назвался, а уж в глашатаи лезу. Простите за то, друзи. Того, как в Кругу меня звать вам знать не нужно, а в миру зовите  Трияном. То, что будет поведано вам, часть Дюн-Хора[164] Хранителей наша, а потому, те, кто не уверен в себе, или духом слаб, пусть отойдут к дальним постам. Кому сего знать не надобно, оно будет только во вред, а тем, кто уж не одну тайну Родов наша хранит, и готов стоять за своё до конца, открою кое-что из секретов старцев наша, волхвов Многомудрых. Я гляжу, — окидывая взглядом окружающих, продолжил он, — все остались?

— Давай ужо, — пробасил в нос Станята, — ноги стынут. Всё одно никто не отойдёт…

— Ведайте же тогда, — начал повествовать суть Триян, — что и отцы, и деды ваша правду токмо и говорили. Наши Предки есть Боги и иного нам знать не нужно. Однако ж, судить о том, Боги чужаки эти, али нет? …Верно было кем-то замечено, какие ж то Боги, коли даже витязям моим по зубам? Иное дело, что и великаны сии, видать, не рассчитывали на то, что мы будем с вами, да и что касаемо штоурмвоев Ордена нашаго, то сами знаете, Пояса Злотые не просто витязи…

И поведал тогда витязь Триян о том, как в давнее время, когда только предки великанов этих пришли на Мидгард, тут уж жили под Коном Богов Светлых наши древние Роды Ассии Великой. Оказалось, что и ранее, на других землях Вселенной, встречались Предки асов с чужаками сиими, соседствовали, ведали друг о друге, да токмо знать не знали, что спутались эти посланцы Неба, коих сам Триян называл «ануннаки», с Тёмными Кощеями. Будто случайно пришли эти «гости» вначале к чёрному народу, что жил в жарких землях, а после и к красному. Беды им не чинили, помогали, вот наши и не вмешивались. Одно только стояло против «гостей», вреден был для них свет Ярилы нашего. Да и в том особого урона не было. Большие мастера были чужаки норы да ходы в земле рыть. Их тому нужда выучила, поелику злато, что в глубинах земель сокрыто, будто еда для нутра их Небесных колесниц. Вот и жили великаны сии в земле, от Ярилы прячась, злато добывая, да с соседями темнокожими сдружились. К асам не вхожи были, а вот к прочим народам – пожалуйста.

Долго они так с ними и соседствовали, пока не стали ануннаки в жёны брать женщин чёрных народов, позже красных, а после уж и жёлтых. Вроде как на торгу, мол, мы вам столько помогали, почему бы теперь не породниться? Вошли ануннаки к народам тем, как клин в пень.

И снова согласно Кона древнего не стали Предки наша в дела их непростые лезть. Всё по правде, ведь то беда тех народов, что кровь мешают. Ведомо же и им было, что супружество и в одном Роду – юродство, а уж в крови мешанина и вовсе вырождение. Это по правде и Кону, но ануннакам с того кровосмешения прямая выгода. Потомство, что прибыло от них чёрным людям, было больно выносливо, неприхотливо, а в голове – пусто. Самые что ни на есть нужные им помощники в трудах тяжких.

Того мало. Живут ануннаки долго, очень долго. Подолгу объяснять и организовывать работников своих, кои за жменю белого зерна могли трудиться неустанно целый день, им стало лень. Тогда себя назвали ануннаки Богами для рабов своих, а у асов подсмотрели храмовые устои. Хитро надо сказать устои наши взяли, только сверху, без глубокого обучения наукам и воспитания духа. На манер Богов Светлых поставили в Храмах своих Жрецов, да всё, что самим делать не хотелось, на них и взвалили, а взамен, дали Жрецам сиим по щепотке Знаний чудес Небесных, да великое умение управлять неразумным стадом рабов этих божьих…

Далее дружинникам уж и мороз не мороз, и холод не холод, слушали, боясь вдохнуть, а Триян, речь свою складывал, будто хлеба для охлаждения. И только прониклись вниманием, да стали в головах вопросы зреть, как выдал витязь такое, отчего и сердца у людей похолодели:

— …Многое, — говорит, — дали ануннаки Жрецам своим, а более всего тем, в ком течёт их кровь. Случилось им и с нашими бабами вольно себя вести. Особенно много обрюхатили в то время, когда их Кощеи да Горынычи в полон наших баб набрали. Помните приход Перунов, да его отплату им за сие? Хоть это и редко бывало, чтобы баба наша семя чужака смогла выносить, но случалось, и случалось не раз.

Так уж сложилось, что ежели выживали такие дети, наделены они были волшбой великой и долголетием от непростой крови чужаков этих, а ещё умениями многими. Чужаки отпрысков сиих от белокожих баб своими по родству уже не считают, а всё потому, что известно как через несколько поколений кровь асов обязательно берёт верх над кровью ануннаков. Но и наши устои, и Кон, не позволяют целых семь поколений, начиная от первого из таких детей относить их к прямым потомкам асов. Потому по сей день и зовут таковых на Мидгарде не Асы, …а Асуры.            

Князь выпрямился во весь свой огромный рост. И если в дружинниках сейчас боролись смятение и недоверие к услышанному, то в нём просто что-то оборвалось. Он, в отличие от своих четников, доверял витязям Ордена полностью. И в самом деле, почему он никогда не задумывался, с чего это кого-то из правителей зовут царь, а его асур? И недюжинная сила, и волшба, и многие умения, всё один к одному. А если взять в расчёт последние события? То, что Светозар рассказал о своём «тёмном» прошлом; то, что Посох Времени у него под охраной? А не являются все эти события звеньями одной цепи?

— …Я гляжу, — продолжал Триян, — пригорюнились, носы опустили. Думаете: «Сам-то ты кто таков, чтобы такое говорить»? Небось некоторые и за мечи схватиться готовы? Уймитесь. Сказано же было, внимайте[165]. Доблесть и честность князя вашаго известна всем, и вам особо, поскольку Роды ваши в достатке под его рукой давно уж живут. И за достатком и ладом нет вам дела до того, что сам он Рода силоваев, а не урождённый вер. Однако, друзи, кровь не обманешь. Только внуки Вулкана, коли зачаты будут от славянина или арийца чистой крови, вновь смогут зваться асами, поелику будут восьмым коленом от первого в его роде асура.

А сказано всё это было вам, чтобы ведали, кто такие к вам сегодня ночью наведались, и не списывали их на простых ворогов, на манер жёлтых людей. Понятно, что чудно вам слышать о том, что есть и чёрные народы, и красные, но ведь с жёлтыми-то вы сталкиваетесь часто. Просто ведайте, это уж не те жёлтые, что были в древние времена. У чёрных, красных и жёлтых народов кровь ануннаков почти не вымывается и остаётся долго, а к тому же бродит, будто брага и порой сами их Боги понятия не имеют, чего можно от потомков своих ожидать. Такие уж у них Боги…

— Княже, — не дал договорить старшему витязю Поясов Бойдан, — мы с тобой многое прошли, и далее пойдём. Нам слова чужого человека не печать, но ежели хоть слово из недоброго он говорит не так, мы не поглядим, что….

— Будет кипятиться! — поднял руку Вулкан. — Витязям Ордена Золотых Поясов полное доверие даже Діев, а потому слова сии имеют вес и место. Моё доверие к ним так же безмерно велико. Сами посудите и ты, Бойдан, и ты, Станята, и прочие поплечники мои ратные, где бы были сейчас мы и семьи наша, если бы не их великое умение?

Должен признать, что в голове у меня после услышанного чёрте что творится, однако же, …Триян, и вы, соратники наша, витязи Ордена, что делать далее? Ведь придут …эти, поквитаться, не могут не прийти, и тогда уж нам мало не покажется. Ведь так? Да и этого, полубога. Что с ним делать? Схоронить или как? Ну не Кроду же ему складывать?

— Что с ним делать? —  Триян кивнул своим, и они не торопясь окружили труп ануннака. — Ни нам, ни вам ничего с ним делать не надобно, запомните сие. Чужаки, особенно те, что пришли из-под земли, сами всегда беспокоятся о своих.

— Как же так? — удивился кто-то позади света факелов. — Получается, они придут за ним? Так надо же….

Триян заслонился от света и попробовал отыскать взглядом того, кто говорил:

— Верно светлый князь сказал, — спокойно ответил он, немало остудив горячую голову вопрошавшего. — Не надо кипятиться. Что эти ануннаки, что те, которые остались под землёй, стараются не влезать в дела друг друга, как же, Боги. Одно неизменно, как только погиб ануннак, в то место вскоре появляются те, кто занимается их погребением. Так было издревле. Не имеет значения, погиб чужак по неосторожности или в схватке, средь них есть те, кто занимаются только погибшими. Говорят, что сокрыто внутри Мидгарда место, куда они отвозят своих мёртвых и те, …обновляются что ли.

— А как же те, что были с ним? Они-то вернутся?

— Да, вернутся, — подтвердил опасения Триян, — и в другой раз уже будут лучше готовиться. Теперь они знают, что витязи Ордена здесь и если придут, битва будет идти до тех пор, пока последний из нас не отправится на небеса, или пока они не добьются своего. Меж нашим Орденом и Верховным Богов ануннаков Энлилем издавна существует договор: им – их подземное царство и те, кто им родные по крови, а нам наше место у лика Ярилы и наши Рода. В договоре сказано, что другие не в ответе за тех, кто преступил межу и вторгся в жизнь соседей, потому прочих ануннаков бояться нам не след. С нами воевать будут только эти «гости».

Мыслю я, что причина того, что они вторглись на вашу территорию Посох княжьего чародея. Зачем он им, то уж другой разговор, но вам я скажу так: от того, достанется Посох Времени ануннакам или нет, напрямую зависит жизнь ваших Родов в грядущую Ночь Сварога, а потому терем, в коем Посох, следует оборонять, друзи мои, до последнего своего вздоха… 

  

Клубок восьмой

 

Мёртвого ануннака с трудом отнесли за ворота. Шлем, плотно закрывавший  его лицо, снимать никто не рискнул, однако защиту и одежды чужака изучили внимательно.

Сколь же легки и удобны были его латы! Да и удобство-то, так, мелочь, главное они были тёплыми, как и вся одежда великана. Сам труп холодный, как ледышка, а одеяния теплые. Вот чудо! Но и это ещё не всё. Выяснилась и причина того, от чего руки ануннака так странно сгибались. В них попросту не было костей!

Не зная как бы это половчее оставить бездыханного великана похоронной ватаге чужаков, его сначала аккуратно уложили у ворот, а потом, поразмыслив немного, отволокли чуть дальше и усадили у придорожной сосны. Смешно, но выглядело это так, будто шёл этот ануннак себе, шёл и вдруг присел отдохнуть. Дружинники, что тащили этого переростка, отказывались верить в то, что его собратья, которые, по словам Трияна должны явиться за трупом, не станут мстить верам за убиенного, а потому вернувшись за ворота, тут же стали в боевой порядок.

Мороз к утру ослаб, а снег только усилился. Сыпал он густо-густо, временами валил хлопьями, пряча тёмные лужи посреди двора, сглаживая следы борьбы на помятом, белом покрывале, маскируя меж построек занявших оборону дружинников.

Ждать ануннаков пришлось долго. Самые нетерпеливые веры, сомневаясь в том, что в эдакой-то пелене да темени вообще можно что-то рассмотреть, спрашивали витязей Ордена, как смогут ануннаки найти своего мертвяка? Пояса отмалчивались, кивая на Трияна, а тот, чтобы не отвечать каждому по-отдельности, вышел перед строем воинской цепи, и сказал буквально следующее: «Их «небесные одежды» сами сообщат живущим на небесах ануннакам-игигам о том, что хозяин лат этих уж не жилец боле. А уж те пришлют за ним Шамаша с его земными «Орлами»…».

Стоит ли и говорить о том, что ответ старшего четника Поясов ничего толком не прояснил озадаченной дружине? И то правда, шутка ли понять, …поверить в такое? Мало того, что «небесная одежда» чужака, оказывается, могла сама по себе не только думать, звать кого-то, так она это делала даже в тот момент, когда сам чужак уже окончательно издох...

Уж позднее зимнее утро стало сереть поверх низких туч, а белые от снега воины продолжали держать боевой порядок, беспрестанно вглядываясь в тёмные силуэты деревьев. Каждый, застоявшись за ночь в неровной цепи, ожидал первым увидеть в лесу огромные, неповоротливые фигуры чужаков и подать знак тревоги. Все были просто уверены в том, что вскоре настанет время поразмять свои замёрзшие руки и ноги.

И вдруг, ни с того ни с сего, по снежному покрову вокруг Плешки поползли тени. Небеса озарились светом. Будто колесо повозки Ярилы, отвалившись на ходу где-то далеко за горизонтом, прикатилось по небу сюда и застыло над тучей прямо над сломанными воротами.

— Это нару, Триян! — кричали поочерёдно, обращаться к своему старшему Пояса. — Слышишь, это нару[166]!

— Вижу я, — сухо ответил старший четник, — направляясь к перекошенным воротным столбам.

Оказавшийся рядом с ним Бойдан, завертел головой и, незнамо почему потянул из ножен меч:

— Что ж это за нару такая? — тяжело дыша, спросил он. — Что, пришли великаны?

— Пришли, — вглядываясь в пылающие небеса, отрезал витязь, — не иди за мной, гляди, как бы не затянули они тебя в эту нару, трудно будет вернуться…  

Триян и сам не рискнул выйти за линию ворот. Стал у входа и обнажил меч. Свет, щедро льющийся с неба, окрашивал снежинки в оранжевый и красноватый цвет. Налившаяся багрянцем туча, вдруг расступилась. На залитую сиянием поляну у ворот Плешки из гремящей небесной утробы мягко выплыла …огромная, размером с избу, небесная колесница в виде металлической «сосульки». То там, то тут из неё с рёвом вырывались языки пламени. Земля тряслась, будто от грозовых раскатов.

«Сосулька» медленно приблизилась к древу, возле которого «сидел» мёртвый ануннак, и повисла возле него всего в локте над поляной. Нару вдруг плотно окутало огнём, и в тот же миг из тучи в землю несколько раз ударила молния. В воздухе дохнуло палёным. Огонь вокруг летающей повозки превратился в огромный шар, отделился, и, спустившись к дереву, «проглотил» мёртвого ануннака. Свечение стало отливать синим, затем зеленоватым цветом. Шар загудел и медленно поплыл обратно к колеснице.

Она заблестела нестерпимым светом и разом вобрала в себя этот огненный шар. Станята, не в силах больше смотреть на это и щуриться, прикрылся ладонью. Неприятно заныло ярло[167], сковывая его частое дыхание. Вот снова затряслась промёрзшая земля. «Сосулька» повернулась вверх остриём и вдруг, словно копьё метнулась в глубины низкого неба, пронизывая тучи, и сотрясая все окрестности громовыми раскатами.

Глядя, как быстро потухает в тёмном небе её удаляющийся свет, четник глубоко вздохнул…     

       

            Закончив очищать от снега дощатый порог открытой веранды, Хагай поставил в сторону широкую деревянную лопату и, сняв промокшие рукавицы, вошёл в дом.

             — Идёт, — коротко бросил он, дремавшему на кровати Шахару, и начал снимать, раскладывая у печи, свою заснеженную одежду. — О! — кивнул он в сторону двери, из-за которой были слышны шаги, — вставай…

            Его старший товарищ выглядел помятым и хмурым. В то время, пока Хагай чистил веранду, он так крепко уснул, что теперь с трудом мог разлепить свои неподъёмные веки.

            Дверь открылась, впуская в тёплое помещение второго гостя мага Дао. Предводитель великанов-ануннаков, Сирах бен Мойше был не в себе. И без того красновато-мутные белки его глаз стали кровавыми, лицо отливало серым, а крылья ноздрей были нервно выгнуты. Он запер за собой, прошёл к столу и, не раздеваясь, сел на скамью.

            — Ханааны отбились и «изъяли» Хелила. «Земные Орлы» Шамаша уже забрали его на малом «Му» и увезли на омоложение. Мне надо на воздух, тут слишком душно…   

            С этими словами «Евер-Нахаш», на одежде которого не успел даже подтаять снег, поднялся и вышел. Его неторопливая тень проплыла у правого окна и исчезла за домом.

            Во взгляде растерянного Хагая сквозили вопросы, но, его товарищ, всё ещё находящийся в лапах образов сновидений, не спешил разомкнуть свои уста. Как видно, слова Сираха явились ему совсем некстати, и теперь в срочном порядке нужно было возвращаться от сладкой неги к суровой действительности.

— Шахар, — не в силах больше молчать, тихо спросил хозяин озадаченный, — что он сказал? Ты понял хоть что-нибудь?

Мин-Цзя тяжело вздохнул:

— Во всём этом хуже всего то, что именно ты ничего не понял из сказанного. Это значит, что мне придётся разбираться с этим одному.

— Не будь ко мне строгим, — стал оправдываться Хагай, — я ещё не пришёл в себя от созерцания этих великанов. А Сирах? Одни его руки …без костей и …чешуя! Его волшебство. Поверь, я имею огромное желание помогать тебе, но как я могу это делать, если ровным счётом не понимаю, что вокруг происходит? Да, я многое изучал, да слышал многое, но ведь я и подумать не мог, что прикоснусь ко всему этому!

— Тише, не кричи, — Шахар поднялся, подошёл к столу, взял глиняную кружку и, зачерпнув воды, сделал несколько глотков. — Так или иначе, — продолжил он разговаривать с собой вслух, — а другого помощника у меня нет. Всё же придётся мне открыть глаза тебе на некоторые вещи. Что же, …слушай тогда.

Хетил, о котором шла речь, был одним из ануннаков, которых мы видели с тобой в горах. Похоже на то, что Ханааны, или славяне, для охраны Посоха Времени прибегли к посторонней помощи. Оттого Сирах и злится. Как же, эдакий полубог, а простейшего не просчитал, не прочувствовал, хотя... Если они умудрились уложили на «Му» «Земных Орлов» этого, чистокровного Хетила…

— Куда уложили?

— На «Му». — Шахар допил оставшийся глоток воды и гулко, с шипением потянул в себя воздух. — «Му», это такая …небесная колесница…

— А, — запоздало опомнился Хагай, — я вспомнил…

— Ну вот, значит, теперь будет немного легче объяснять, раз ты хоть что-то вспомнил. «Земные Орлы» поставлены Небесным Советом Ану или игигами, небесными ануннаками на то, чтобы доставлять «изъятых» великанов в место, где их омолодят….

Лицо Дао стало растягиваться:

— Убитых? — неуверенно спросил он.

— Э-нет, — улыбнулся Шахар, — убить их достаточно сложно. И, несмотря на то, что повреждённые тела их можно считать трупами, ануннаки способны вернуть своего пострадавшего товарища к жизни, более того, омолодить его. Разумеется, есть повреждения, которые уже никак не исправить, но! Этот потомок Богов вернётся, и вернётся уже молодым, здоровым, и будет помнить всё, что с ним было за все века его долгой жизни.

— Как это, «за все века»? — продолжая удивляться на каждой новой ступеньке познаний, снова озадачился Хагай.

Мин-Цзя недовольно поджал губы:

— Если ты, — сдержанно ответил он, — будешь раз за разом всё переспрашивать, мне понадобится дней десять на то, чтобы тебе хоть что-то разъяснить. Очень тебя прошу, сейчас ты только слушай. Кто знает, возможно, ответы на некоторые вопросы придут сами собой.

Так вот, живут ануннаки…, сколько хотят – столько и живут. Несмотря на то, что меж их кланами и под землёй, и в небе порой идёт серьёзная борьба, в деле взаимоотношений между любым из них и людей, даже враги-великаны принимают сторону друг друга, а не нашу, а потому доставить даже «изъятых» недругов на омоложение для них дело святое. Кстати, за недосмотр, приведший к этому «изъятию» с нашего Сираха серьёзно спросится. Но дело это касается только их и его. Нас с тобой это волновать не должно.

Всё, что до добычи Посоха и того, скольким ради этого они ещё готовы пожертвовать, это их дела. Ну, разумеется, если нас с тобой вынудят сунуться в логово веров, эти дела станут касаться и нас, но, думаю, вряд ли они теперь захотят использовать нас. Этот «орех» даже им с первого раза оказался не по зубам.

— Но, — осторожно поинтересовался Хагай, — как это возможно? Столько великанов. Я думал, что они с их умениями разнесли бы село веров в пыль…

— То-то и оно, — криво ухмыльнулся маг Мин-Цзя, — что и они, самонадеянно, так думали, отправляясь за Посохом. Хотя, насколько мне известно, для подстраховки ануннаки всё же хотели кое-что из оружия Богов прихватить. Об этом наш «Евер-Нахаш» проболтался. Для того чтобы взять оружие, им нужно было проникнуть в какой-то подземный «Зал Спящих». А там эти великаны случайно напоролись на сайвоков. Представляешь себе эту встречу? Хоть те малявки никогда ни в чьи дела особо не лезут, однако же, отчего-то так разозлились на великанов, что пустили в свои норы воду. Плыть после того к залу да в эдакую-то пору ануннакам затруднительно, а крушить гору долго, вот и пошли они на веров нахрапом. …Пошли, а там…? Скорее всего оказались воины из какого-то Ордена Волхвов. Этих голыми руками не возьмёшь, на любую магию имеют отворот.

Что ты приуныл? Не расстраивайся особо, повторяю, это их проблемы. Наше с тобой дело, по мере сил помогая своим небесным родителям, не потерять своей выгоды.

— Кх-ому, — едва не икнул Хагай.

— Родителям, создателям, творцам. Называй их как хочешь. …Ты чего так глаза выпучил? Я, ты, все наши предки до сотого колена, мы все дело рук ануннаков. Они нас и создали только для того, чтобы мы им служили в мелочах, так что ты особенно зазнавайся, маг Дао. Мы с тобой только рабы божьи и не больше того…

— Как же? — несмотря на запрет, снова стал задавать вопросы опешивший хозяин жилища: —  А славяне и арийцы? Да и…, если мы – рабы Божьи? Наши-то рабы служат нам? Тогда мне не понятно, почему мы считаем акумов[168] по статусу даже ниже своих рабов?

— Ты прав, — не стал спорить Шахар, — ниже рабов никого нет, но ведь у славян-то свои Боги. В отличие от взаимоотношений нас с ануннаками «гончар - горшок», эти акумы состоят со своими Богами в прямом родстве, как отец и сын, дед и внук. Замечаешь разницу? Мы «горшок - гончар», а они: «дед – внук, отец - сын»…

Ничего, брат Хагай, тут не поделаешь. Мы с тобой на одной стороне, а они на другой. Пойми, нам-то самим нипочём не отвоевать пространство для жизни себе и нашим потомкам здесь, а вот с помощью великанов, может и получится. В любом случае, лучше быть при власти и управлять подчиняющимся людским стадом, делая его тупее от поколения к поколению, чем болтаться нищим по свету, будто песчинка, отыскивая себе место в этом непростом мире. Так что нам с тобой, Хагай, ещё повезло и упаси нас господь показаться нашим хозяевам ненужными…

Дао встал. От полученной информации, он явно был не в ладу со своей головой. Вопросы щекотали язык, но их было столько, что прыгая один на другой, они попросту не давали рту открыться. Что-то неведомое просыпаясь, шевелилось внутри него.

— Тупыми, — сам того не ожидая вдруг спросил маг Дао, — ты только что сказал, что мы должны делать всё для того, что бы наша паства была …тупой? Это что, выгодно Богам, ануннакам?

— Хм, — кисло улыбнулся Шахар, — не будь наивным, ты же маг. Неужели ты думал, что тебя наделили властью только потому, что ты такой умница? Или за то, что ты имеешь в своём теле какую-то малую часть крови ануннаков? Очнись! Что тебя может с ними роднить? Рост? Смешно! Кровь? Тоже! Ты и близко понятия не имеешь, как они устроены и что за кровь течёт в их жилах. Остаётся твоя двуполость. Ну, только она, может быть, и роднит нас с ними. Но и это не факт. Спроси об этом у Сираха, если сумеешь войти к нему в доверие. Он весьма разговорчив. Их двуполость врождённая, а вот у нас с тобой, и у других магов Ордена она проявилась, как ошибка, природный сбой. В нагрузку к такому странному свойству тела все колена дома Израилева получили безпошадность, жестокость, безгранично преступную хитрость и изворотливость.

Подумай сам, — Шахар придирчиво осмотрел потянутые морозными рисунками окна, проверяя, не идёт ли «Евер-Нахаш», — почему нам с тобой приказано отбирать в старосты селений, в жрецы на любые руководящие посты вплоть до царей и каганов полукровок и тупых исполнителей, а не самых прозорливых и умных? Почему в опасные места и непростые задания мы стараемся посылать самых лучших в селении, самых умных? Правильно. Потому, что их могут убить, что, кстати, часто и происходит.

Отчего мы настоятельно советуем всем правителям жениться на родственниках? Ведь мы же знаем, что родственный брак влечёт за собой больное, слабое потомство со множеством болезней, а ещё беспросветную тупость и безволие. Но!

Это надо нам и нашим хозяевам. Понятное дело, самим царям и каганам мы рассказываем, что якобы родственные браки позволяют сохранить внутри Рода некое богатство. Хотя и тебе, и мне известно, что никто ещё ни из прижмурившихся акумов, ни из наших магов не пронёс за черту явного мира ни-че-го. 

Только единицам, слышишь, е-ди-ни-цам, — повторил Шахар по слогам, — дано ануннаками немного больше положенного и то, только для того, чтобы управлять теми, кто будет работать на них. Нашим Богам нужно, что бы на этой земле были только мы, управляющие, и Лу-Лу − их тупоголовые творения, способные лишь работать от зари до зари, жрать, пить, и размножаться как тараканы. Белые, племена славян и ариев в этом великом плане ануннаков лишние, и по разумению наших Богов они не должны здесь жить …  

Седая борода Хагая дрожала. По ней текли слёзы.

— Неужели, тихо бормотал он, — неужели всё так? Наши Боги…, они такие…?

Шахар участливо положил руку на плечо товарища:

— Ты должен был об этом знать, мой друг. Когда-то и я …плакал, но высохли мои слёзы. И твои высохнут. Когда-то, далёкая земля, на которой стоит Дом наших небесных Богов сильно пошатнулась. Её нужно было спасать. И тогда Боги отправили огромную небесную колесницу в поисках средств для спасения. Злые лучи пронзали небеса вокруг земли Богов, и спасти её могла лишь чудодейственная сеть из золота. Посланцы Богов выяснили, что здесь, на этой земле его достаточно много, но! Здесь уже жили предки нынешних Ариев и Славян. Уже тогда они были нам помехой.

Боги белых людей, зная о планах ануннаков, сбили их небесную колесницу, и она упала сюда. Ануннаки, которые выжили, были вынуждены прятаться в норы и пещеры. На их счастье славянские небожители и сами славяне абсолютно не агрессивны и никогда особо не лезут ни в жизнь своих родичей, ни в чужие уставы.

Это дало возможность ануннакам со временем восстановить «голос неба» и воззвать о помощи к тем, кто послал их сюда. Здесь на земле им было трудно подготовить всё к встрече всего своего народа, поэтому они создали из семени зверя и ануннака Лу-Лу. Но, поскольку Лу-Лу надо было много, ануннаки, что найти подход к каждому из них, отбирали самых умных, в ком теплилась их мысль и кровь, и назначали их управителями, царями, каганами или, вот как мы с тобой – магами.

Со временем, собрав достаточно золота и подготовив его к отправке на свою землю, ануннаки решили сделать то, что делали уже много раз на других землях. Не желая оставлять в живых тех, кого они наскоро сотворили себе в помощь, Боги начали готовить полное уничтожение этой земли, вместе с нашими предками и асами. Кто-то из ануннаков был «против», кто-то только «за». Они стали воевать меж собой, но вот беда. Едва они примирились и успели отравить и сжечь половину всех тех, кто здесь жил, выяснилось, что земля их, та, откуда они прилетели и куда сотворяли огромную золотую сеть, всё равно погибла.

…Здесь их осталось не так много. Часть в небесах, это те, кто чистые по крови, а остальные живут с нами, вернее под нами. Деваться им пока некуда, так что до тех пор, пока Боги наши не найдут себе новую, большую землю, мы с тобой, дружище, и Ордены, подобные нашему им нужны, поскольку колесницы небесные питаются золотом, а чтобы добывать его нужны Лу-Лу и всё равно какая у них будет кровь или кожа: чёрная, жёлтая или красная. А чтобы управлять Лу-Лу, держать их в узде нужны маги, жрецы, …ты и я.

— А…, славяне?

— Хы, — криво ухмыльнулся Шахар, — чистокровные асы нипочём не хотят становиться магами, и даже перед очами смерти не желают переходить на нашу сторону. Рабы из них никудышные. Больно ума много, как же, каждый из них маленький, но Бог, а потому трудятся они самоотверженно только на благо Родов своих. Кровь их Светлых Богов наделяет их непомерной тягой к воле, к голосу совести…

— Совести? Что это?

— Не знаю. …Какой-то очередной неосязаемый дар их щедрых Богов, коий теплится в каждом Асе. Вот откуда меж нами древняя вражда, уразумел? Мы знаем о них, они знают о нас, и тут уж кто кого отсюда выживет. Драться с ними, сам видишь, пока даже ануннакам не всегда под силу, а так: шаг за шагом, пядь за пядью мы отберём у них землю, обрушим их храмы, выдворим даже память про Светлых Богов, отчего их небожители перестанут их слышать. Мы смешаем с ними кровь, посадим своих царей. Сделаем так, что все чистокровные Асы вскоре напрочь выведутся. Век за веком и их светлые глаза и головы станут чёрными как у Лу-Лу, курчавыми и тогда их Боги, что вскоре прилетят к ним, отвернутся от них, оставляя всё нам…    

      

Клубок девятый

 

Незаметно вместе с серым туманным облаком подобрался к Плешке бледный утренний свет. Едва только стали различимы суетящиеся меж дворов силуэты воев, сельчане, не находя себе места и, не в силах больше глядеть в мутные слюдяные и «бычьи» окна, стали выходить из домов. Не было более сил переживать эту страшную, длинную ночь, зная, что отцы, мужья, братья рубились насмерть, защищая Рода свои всего-то в сотне шагов от жилища.

Семерых не досчиталась княжья дружина после первой схватки с великанами. И хоть не место мёртвым в избе, как было ступить за тын, как снести погибших за ручей в «мёртвый град»? Славно бились воины, жизни свои отдали за Рода и Святыни, да путь их на Кроды, к Пращурам во Священный Вырий затягивался. Долг обязывал тризнавать, а действительность – брать оружие павших, и вставать на их место в боевой строй.

К утру перестал идти снег. То, что воцарилось вокруг, и мороз – не мороз, и оттепель – не оттепель. Лишь туман над вершинами сосен, да поганая сырость.

Дружинники сбивали разломанные чужаками ворота с кованных, железных накладок. Пока ладили новые жерди, накладки эти снесли кузнецам, тянуть да ровнять. Глядя с высоты поверха, как дружно собирают кмети новые сворки, Светозар тяжко вздохнул.

Неподъёмное чувство вины тяготило его сердце с того момента, как только поднялась дружина в тревоге. Он и раньше маялся, несчастный, от того, что вроде и здоров, и сил в достатке, чтобы рубиться да вотчины Родов своих отстаивать, а должон сидеть будто старец, да взирать в окошко на то, как друзи его бьются насмерть, охраняя его Урок – нести этот трижды проклятый Посох.

Слабо утешало княжьего чародея знание того, что каждый из соратников сражается ныне не только за урок Светозара, а наипаче стоит твёрдо и безропотно за долю потомков своих. И четники, и родичи их ведают, нельзя допустить чтобы попала ветвь Древа Времени, взращённого в Чертоге самого Числобога в лапы жадного пустынного Духа серых магов, того, что зовут непривычным, чужим именем – Тсыфир-Блатт.

Жгло исстрадавшееся сердце чародея сомнение. Вот подошла, обняла супруга. Молча посмотрела в глаза, вновь прижалась, будто говоря: «я понимаю тебя, любимый, я с тобой до конца. Вижу, как ты страдаешь, изводишься, но чем тебе помочь?».

Вышел к отцу с матерью малый Велимудр. Видя, как горько им, подошёл, обхватил ручками детскими, припал светлой головой и будто лебеди крылами накрыли его родители любящими руками, словно жаром Ярилы обдали, прижали к себе. Тут же откуда-то прибежал и Войтислав. Ни слова не говоря вцепился в брата, а уж через него дотянулся до отцовской и материнской рубахи: «Отче, — в страхе прошептал он, — теперь и ты пойдёшь биться за нас с великанами?»

Добромила зажмурилась. Она вдруг отчётливо почувствовала всю боль того, что переживал сейчас её супруг. Ладонь Светозара на её спине похолодела и ослабла.

— Сынок... — Одним дыханием произнесла она, — лишь сильнее прижимаясь к любимому. Горечь переливалась через край. Взрослые попросту не знали, что ответить ребёнку.

— Батя, — поднял голову Велимудр, — а это правда, что если чадам коснуться твоего Посоха, враз обернёшься стариком и помрёшь?

— Правда, сынок.

— А почему тебя самого Посох не трогает?

— А потому, — не дав отцу даже опомниться, толкнул брата в бок Войтислав, — что он чародей. Ну ты, недодума. А ещё старший…

 

— Княже, княже…, — торопился Кратор, — постой!

Вулкан, уже ступивший одной ногой на степи своего резного крыльца, недовольно остановился. Воевода шагал скоро, от чего металлические бляшки его защиты смачно клацали по кованной кольчуге.

Асур хмурился, так и застыв: одна нога на ступени, другая на утоптанном снегу.

— Ты так бежишь, — процедил он сквозь зубы, — будто горим. Нам только этого для полного счастья не хватало…

— Фух, — отметая в сторону шутливый тон Вулкана, выдохнул Кратор, — Светозар…

— Что такое? — дёрнулся асур, разом отворачиваясь от только что такого желанного домашнего крылечка. — Говори…

Кратор повторно вздохнул. Видно рассказывать было ему нелегко.

— Там, — начал он, — ко мне домой пришла Добромила, говорит, что Светозар решил …уйти.

            Вулкан переменился в лице:

            — Как так? — не понял он. — Что он, угорел там у себя за ночь?

            — Кто его знает? — Начал рассуждать вслух, обычно молчаливый воевода. — Сидят вон, с Боженой шепчутся. Да и кто сегодня не шепчется? Я токмо домой зашёл, а там Добромила. Рассказывает, что …Светозар. Просила меня к тебе пойти за советом, сама не решилась…

            Князь глухо по-медвежьи зарычал и зашагал в сторону дома чародея. Кратор молча отправился следом.

            В доме Светозара шумели детишки, потрескивала печь и вошедших Князя с воеводой сразу вроде и не приметили. Вошёл кто-то, ну и ладно. Может один из стражей, что стоят у дверей, попить заскочил. Как только кто-то узрел асура, дети в дальней клети тут же притихли. Вышла Росана, что была в услужении у Добромилы ещё сызмальства. Будто разбегающихся из лукошка котят сгребла она в дверной проём любопытствующих детей и, поправляя на ходу, собравшийся на животе расшитый передник, вмиг оказалась перед князем.

            — Что ж ты, — обернувшись к Кратору, спросил с недоверием Вулкан, — беда, беда. Во-на, терем ходуном ходит, Росане рога на кике на ухо завернули…. Тут ли…? — глядя на то, как покраснев, стала поправлять свой головной убор скромная, добрая женщина, властно спросил князь, и невидимые за дверным проёмом дети перестали даже шептаться.

             — Он в светлице, наверху…, — Росана указала гостям на уходящую под балки лестницу.

            — Добро, — мягко ответил князь, отправляясь в указанном направлении и нарочито шумно шагая по массивным деревянным степям.  

            Светозар сидел на скамье у стены, уложив поперёк ног ставший ему ненавистным Посох. Смотрел прямо, знал, Вулкану ведомо о его решении. В свою очередь и князь с Кратором не торопились рассыпать глаголом, стояли молча. Оба не понаслышке ведали, если чародей что-то для себя решил, отговорить его уже невозможно. И если князь и его чародей пребывали в глубокой задумчивости, то воевода вдруг стал чувствовать себя здесь лишним. «И на кой я сюда припёрся? — спрашивал он сам себя. — Уж, поди, и без меня бы тут разобрались…».

            Он осторожно огладил бороду.

            — Что ж ты, — тут же нарушил молчание князь, — так и сошёл бы, не попрощавшись с нами?

            Светозар только гулко вздохнул да сжал губы.

            — Чего сопишь? ­— наседал Вулкан. — Мы вот с Кратором знать хотим, с какого такого перепугу ты сам такие решения принимаешь…?

            Кратор внутренне сжался, но Светозар, упёршийся взглядом в князя, никак не отреагировал на упоминание имени своего давнего друга.   

— Глянь, воевода, — снова используя присутствие третьего лица, попытался вытянуть чародея на разговор асур, — Хранители его наставляли, Авеги[169] за ним ходят, всем миром Гадов ночью отбиваем, чтобы Посох в лапы тёмных через великанов не попал, а он решил себе и всё. Вот и выходит, что он умнее и нас с тобой, и витязей из Ордена и даже Авег с Хранителями. Просто решил, и прямо в лапы ануннакам вместе с Посохом ввалится.

            — Перебьют нас всех…, — хрипло пробасил Светозар.

            — А то уж не твоего ума дело, — не дал ему договорить Вулкан. — В первый раз устояли и далее держаться будем. Самим было бы не устоять, но с Поясами…

            — Всех перебьют, — будто не слыша слов князя, пребывая в каком-то странном состоянии, добавил чародей. — Утром вздремнул на лавке, …как только проснулся...

            — Хорошо тебе, — попытался отшутиться асур, — вздремнул хоть. Мы-то…

            — Вершина приходил, — заставляя Вулкана умолкнуть, продолжал свои странные речи кудесник, — в светлом облаке, с мечом. Сказал: «Не им, ни тебе не устоять». И ещё добавил: «Ануннаки пошли водой в «зал Спящих», взяли древний топор Алани – «испускающий Силу». К нему привязали рог и «Раскалыватель земли». С ними в ближнем бою не устоять даже Поясам». Слышишь? Не устоять нам. С эдаким оружием они и днём сюда придут, возьмут, что им надо и …никого не пощадят…

            Князь опустил взгляд, а Кратор, душа которого метнулась, было, бежать во двор и поднимать всех на оборону, лишь неуверенно качнулся и помертвевшими устами произнёс:

            — Детей надо, …и баб…, к морю.

            — Нет, — выдохнул Вулкан, — налетят на них, потом век себе не простим, что сами на погибель отправили. Я только понять не могу, Светозар, что может исправить твой исход?

            Взгляд чародея стал более осмысленным. Он окинул ненавидящим взглядом Временной Посох:

            — Я рассказывал тебе, княже, что за «хвост» я несу из своего давнего прошлого. Из-за него-то я один и могу держать этот Посох в руках безвредно. Ануннаки давно связаны с тёмными мирами, а потому и они чуют больше не Посох, а меня. Лишь Авега Новолод мог спрятать мою суть от их пронизывающих взоров, но с топором, «испускающим Силу», они могут погубить и Авегу. Я так мыслю, что потому Хранители, даже ведая, как нам тяжко сейчас, и не рискуют посылать его сюда.

Вулкан шумно потянул в себя воздух и протяжно выдохнул:

— Час от часу не легче, — сказал он, — ещё этот Топор…

            — Что за топор такой, княже? — осведомился Кратор, которого не могла не интересовать мощь оружия врага.

            Асур шагнул к окну, но сторонясь Посоха, отступил в сторону и ответил:

            — Я слышал о Нём ещё в молодости, когда был в обучении. В древних сказаниях об ануннаках говорится, что их Боги использовали этот Топор в битвах с асами, когда чужаки искали у нас на Мидгарде Таблицы Судеб. Как видно и он им не помог, раз они так рьяно охотятся сейчас за Посохом. Да и ануннаки ныне не те, что тогда.

            Брови Кратора выдавили мощную складку у переносицы.

            — Княже, — прохрипел он, — я ведь обучался ремеслу витязя, …как бы это ты мне подоходчивей...   

            Вулкан глухо зарычал, понимая, что времени на длинный рассказ нет, а ответить воеводе надобно.

            — Так уж выходит, — с натяжкой начал он, — что и Посох Светозара и Таблицы Судеб, это путь Богов ануннаков к обладанию права управления на Мидгарде. Наши Боги Мира Прави и Слави держали Знания Таблиц для того, чтобы спрашивать потом с потомков, как мастер спрашивает с подмастерья, всё ли сделал, что говорили? А Боги чужаков, обманом прознали от чистых, непорочных Предков наших в явном мире о Таблицах и, решили выкрасть их, чтобы использовать в своих целях. Благо над царством людей стоят Хранители, кои и свои безценные жизни ни во что не ставят, коли дело касается такого.

И в давние времена, и в не очень давние не раз уж отбивали чужакам охоту добраться до Таблиц. Видать, они уже поняли, что действовать напрямую им не удастся. Решили тихо, шаг за шагом…, и первый шаг – Посох.

— А где, — тихо спросил Кратор, — ну, Таблицы эти, где они на Мидгарде?

— А кто тебе сказал, что они здесь? — хитро улыбнулся Вулкан. — О том, где они никому в явном мире не ведомо. Для того им и Древо Времени, чтобы с помощью его отследить Таблицы. Разумеешь?

Воевода неуверенно замотал буйной головой.

— Ну, — Вулкан, задумавшись, поджал губы, — представь, всё идёт своим чередом, и это описано в Таблицах. Каждый наш шаг, каждое движение любой травинки. Скажем, ежели залёг в поле волк, или заяц, ответь, видно его? Нет. А если побежал? Вот то-то!

С помощью Посоха можно изменять ход времени, событий, а это заставит Таблицы «ожить», понимаешь? Так что наша смерть и даже смерть наших семей ничто, по сравнению с тем, что может произойти. «Может», Кратор, понимаешь? Если бы Хранители и Боги были уверены в том, что это случится, они были бы подле нас, а так, всё это только наши уроки. И главный из ни: «Достойны ли мы зваться потомками Богов Небесных?» В сей момент уж не имеет значения, кто от Роду чист, а кто вымывал из своего нутра кровь чужаков. Важно токмо, что и как ты делал, что мыслил, что чувствовал.

Вулкан повернулся к чародею:

— Светозар. Ведь верно говоришь, коли придут великаны с топором Алани, рогом и «Раскалывателем земли» нам с ними не сладить...

— Вот! — вскрикнул кудесник. — Нас всех перебьют и заберут Посох, а если я уйду, то только меня? Вот потому я и…

— Это не дело, — надавил на связки Вулкан. — Куда тебе идти-то? Прямо в лапы ануннакам…?

 

Земля ухнула так, что каменная плита, что лежала у самой вершины Плешки с треском лопнула. Дружинники переглянулись и бросились от ворот. Пояса смыкали кольцо. Мёрзлая земля вторично дрогнула. Вслед за снегом с деревьев стали осыпаться и мелкие ветки.

Вои Кратора становились в строй, чередуясь с витязями Ордена. Цепь росла. С севера командовал Вулкан, у так и недоделанных до конца ворот кричал что-то раскрасневшийся Кратор и Триян.

Третий удар вышиб землю из-под ног воев. Многие упали, не в силах устоять. Стали клониться к земле многие деревья. На фоне притихшего, испуганного леса появились силуэты великанов.

— Вв-а-а-а-аР!!! — вскричал Триян, бросил на снег меч, и стал стягивать с себя кольчугу с рубахой. — Пояса последовали его примеру, а уж за ними стали готовиться к смертельной схватке и дружинники.

Первым шёл великан, поднимающий к небу странный, огромный топор, из обуха которого торчал чёрный, острый как шип, загнутый рог. Вокруг самого топорища, будто прирученные вертелись кольцами тонкие сполохи молний. Ануннак взревел и, не доходя до ворот, со всего маху снова ударил топором о землю.

В нескольких местах под ногами витязей побежали быстрые трещины. Грома никто не слышал, однако в этот раз на ногах не удержался никто. Позади рухнул на один угол терем князя. Ещё где-то стал слышен грохот падающих брёвен, ещё, и ещё! Из-под завалов выползали дети, женщины. Видя за воротами великанов, они бежали за Плешку, а из-за холма к ним навстречу выскакивали те, кто думал, что беда идёт с той стороны. На вершине холма возникла толчея и свалка. Это четвёртый удар топора снова вышиб землю из-под людских ног.

В Плешке не осталось целым ни одно жилище. Всё, что было выше одного яруса, развалилось, но великаны не спешили ступить за ворота. Видя, как эффективно даже на расстоянии действует их оружие, они, двигаясь нарочито медленно, стали расходиться в стороны, окружая сгруппировавшихся в центре селения воев.

— Слава Богам!!! — вскричал Триян, и ставшее единым целым войско ответило ему разом: «Слава, слава, слава!!!». — Князь! — вдруг обернулся старший Поясов и указал в сторону вершины.

Хромая и сутулясь, к ним шёл Светозар.

— Беги, княже! — тоном, не терпящим обсуждения, гаркнул старший вой Ордена. — Заверни этого дуралея. Делай что хочешь, но чтобы и духу его тут не было. Нехай чешет куда подальше, пока хватит сил. Боги ему в помощь. Пусть наша смерть будет не напрасной. Беги, мы пока придержим этих непрошенных гостей…

Как только Вулкан повернулся в сторону Светозара, Триян скомандовал разорвать цепь и разить непобедимого врага дедовским способом «царём-горохом». Со стороны это выглядело, словно войско, испугавшись соперника, попросту разбегается в разные стороны. И в самом деле, будто горох рассыпался меж развалинами теремов да изб. То тут, то там из под рухнувших брёвен продолжали выползать детишки, бабы. Метался в страхе скот, а полуголые вои, оставив при себе лишь мечи, бежали, сломя голову, кто куда.

Уследить за этой россыпью было невозможно, а потому тот ануннак, что держал Топор так и замер на месте, ступив всего шагов пять за ворота. А «горох» разлетался до окраин и вдруг! Будто осы на покусившихся на их гнездо, витязи бросились на великанов.

Тот, что был с Топором, и опомниться не успел, как потерял одну безкостую руку. Взревел, как взбесившийся бык ещё один из чужаков. Его тело рухнуло в лес за чудом уцелевшей сторожевой избой. Будто муравьи прыгали с её крыши вои, как видно решившие добить оступившегося врага.

Один из аннунаков поднял голову, и вперил красные очи в сторону вершины Плешки. С неё в сторону схватки сбегал Вулкан, но взгляд чужака был направлен дальше. Можно было говорить с уверенностью, он чувствовал, что цель их нападения ускользала у из-под самого носа. Его атаковали около десятка воев, но ануннак, отбиваясь, твёрдо зашагал к вершине. Впереди к нему приближался лишь один человек. Казалось бы, что за преграда? Но этот маленький, никчемный лилипут вдруг вспыхнул, словно солнце, взметнулся вверх и, ослепив на лету опешившего великана, срубил ему голову.

Взревела, видя это дружина, но тут же ахнула. Страшный рогатый Топор однорукого чужака, которого уже считали поверженным, в одно мгновение разрубил пополам не успевшего подняться князя Вулкана…    

 

ЛАРЬ ЧЕТВЁРТЫЙ - ПРОТИВОСТОЯНИЕ

 

Клубок первый

 

Разорённое поселение веров накрыло тяжёлое покрывало горя. Остывали разрушенные печища, из-под завалов которых то тут, то там продолжали вытаскивать тела мёртвых, раненых, а то и вовсе живых и невредимых женщин, детей. Раздосадованные и своей повторной неудачной попыткой овладеть Посохом Времени чужаки, в неистовстве разгромили всё вокруг. От княжьей дружины осталось в живых всего семеро: Ратибор, серьёзно раненный Кратор, а с ними ещё пятеро молодых воев, которые видя своё безсилие перед разбушевавшимися Змиями Горынычами, просто спрятались в лесу. Что тут поделаешь, не стало князя, нет теперь и его дружины.

К слову сказать, от отряда Ордена Золотых Поясов осталось столько же, семеро. Трое были ранены, их оставили на попечение веров, а сам Триян и четверо его уцелевших соратников, как только великаны, сотворив свои недобрые дела, двинулись в лес, наскоро собравшись, ушли по их следу, оставляя выживших жителей Плешки тризнавать, да готовиться к Великой Кроде.

 

            Ануннаки шли к х’Арийскому морю. Поясам дорогого стоило поспевать за ними и оставаться при том невидимыми. Великаны спешили. Дойдя до берега, они, не останавливаясь, кроша на ходу хрупкую корку льда, вошли в воду и, нырнув, больше уже не появлялись на её поверхности.

            — Ушли. — Шепнул Трияну Олегсей. — Вот и верь потом в то, что кровь у них холодная…

            — Так и есть, холодная, — тихо отозвался из-за камня справа Любояр, — неча на Предков грешить…., — он ловко вскочил на валун и соскользнул с него, едва не налетев при этом на Трияна. — Раз сказано в былинах, что они кровь у них ящеркина, знать, так и есть. Видал, кольчуги у них какие? Уж и тело остыло первого мертвяка, того, что вимана Небесная забирала, а латы да одёжа были не то тёплые – горячие. Так ведь, а? Триян.

            — Тише, —  продолжая осматриваться, коротко ответил старшина. — Латы у них непростые, это точно, раз этим полужабам сносно живётся даже в ледяной воде. Одно плохо, у нас таких лат нет, да и под водой нам с ними не тягаться. ...Где ж их носит?

            Витязи перемигнулись за спиной старшины:

            — Ты, — с улыбкой спросил Олегсей, — про Гоенега с Огнедаром, али про ануннаков?

            Старшина отвлёкся от вдумчивого созерцания каменистых берегов х’Арийского моря, и, обернувшись, сказал с укоризной:

            — Кругом горе да щедрость Недоли, а вы скалитесь. Лучше бы…, тихо!

            Снизу, шагах в сорока, у расщелины появились те, кого отсылали к морю в разведку. Любояр условным знаком коротко захлопал в ладони, имитируя звук вспорхнувшей птицы. Вернувшиеся от воды витязи заметили своих, и жестами призвали спуститься.

Вскоре остатки отряда Поясов снова были вместе. Рассудив так и эдак, витязи приняли решение двигаться к той пещере, в которую водил Светозара Авега. По всему выходило, что деваться чародею больше было некуда. Да что там ему? Теперь и самим Поясам нужно было определяться с тем, что же им дальше делать? Верховным Дїем было определён им Урок – защищать Светозара и Посох его, а ныне что? Как защищать? Кого? Хоть бы как-нибудь сыскать его...

            К вечеру добрались и до уже знакомой пещеры. Устроились у привхода, где в и прошлый раз. Развели огонь. И тут, как в поговорке: «холод за порог, голод на порог». Уходили-то с Плешки налегке, не подкрепившись.

            Хоть и донимал голод, а до рассвета решили никуда не соваться. Вот взойдёт Ярило, станет легче раздобыть в лесу чего-нибудь съестного, а уж тогда и искать пути вглубь пещеры будет легче. Там всяко теплее, чем на ветру, да и куда-то же уходили ходом сиим Светозар с Авегой?

            К ночи мороз стал крепчать, да так, что, не дожидаясь утра, наощупь стали пробираться витязи вглубь каменного утёса. Странной была эта пещера. Все, как один в Ордене имели дар внутреннего зрения, однако брели в непроглядной тьме, словно слепые кутята. Здесь сей дар силы не имел.

В отдалении от входа было заметно теплее. Не сговариваясь, стали вокруг камня, что лежал, как стол посреди пути. Где-то далеко снизу капала вода. Эхо от падающих капель разносилось далеко и давало понять, что вокруг них много пустого пространства. Идти дальше было небезопасно. Старшина в очередной раз напряг «внутреннее» зрение, пытаясь «прощупать» окрестности, но оно упрямо молчало. Стены пещеры будто отражали позывы Силы и она тут же возвращалась, не найдя даже малейшего отклика в мёртвых, холодных камнях.

— Все здесь? — тихо спросил Триян и услышал, как витязи утвердительно отозвались ему в ответ. — Ну, что, други? — только продолжил старшина, и каждый из его соратников отметил для себя, что голос старшего четника прозвучал с едва заметным смещением. Так могло быть только в одном случае − кто-то абсолютно безшумно передвигался справа от Олегсея. Меж тем старшина, не умолкая, дважды негромко хлопнул в ладони, и его команда, услышав условный знак, в один миг, оголив мечи, рассыпалась вокруг камня.

— Есть! — только крикнул Гоенег, и тут же добавил, — ушёл. Любояр!

— Уш-ш-шёл, — отозвался тот, — а я ведь почти держал его, мог и порешить, а вот…

— Братцы, — застонал где-то в стороне Огнедар. Его голос доносился будто из-под земли. — Помогите, свалюсь ведь…

— Стоять! — скомандовал Триян, понимая, что тот, кого они едва не изловили, стоит где-то рядом. — Не спешите, я должен слышать …каждую белку…

И этот сигнал был хорошо знаком Поясам. Пещера наполнилась, казалось бы таким неуместным под землёй, характерным беличьим цоканьем. Будил тишину даже попавший в беду Огнедар. Пространство вокруг камня словно ожило. Не имея визуальной картинки, витязи «простреливали» пещеру вокруг себя звуками, и это давало им возможность «видеть» и «слышать» любые застывшие или перемещающиеся вокруг предметы, разумеется, кроме мелких.

            Триян заметил, как «силуэт» того, кто ловко ушёл от его ребят беззвучно метнулся к стене и, ...пропал. Старшина был просто уверен в том, что все вои видят то же, что и он. Вот снова появился силуэт, намного левее, где-то возле попавшего в беду Огнедара. Два движения навстречу друг другу и лёгкий звон говорили о том, что витязи чётко следили за перемещением искажения звука. Они закрыли проход к попавшему в непростое положение товарищу, и обозначили расстояние между собой, коснувшись клинками. Триян вскочил на камень-стол, намереваясь прижать неизвестного с тыла, но звуковой «силуэт» снова «вошёл в стену».

            Раз рядом с Огнедаром стены были с секретом, своего боевого товарища следовало срочно спасать. Старшина присел на колено и стал ощупывать каменный пол пещеры: «Где ты? Ну?»

            — Тут, — отозвался вой снизу, — чуть прямиком в Пекло не улетел. Пропасть тут, а я…

            Страдальца моментально вытянули, стали спина к спине и только тогда перестали цокать языками. Теперь пещера не казалась такой уж безжизненной. Стоило признать, Горынычи приготовили им искусный силок.

            — Друзи мои, — вглядываясь в темень, скомандовал старшина, — так вот спина спине, тесной компанией тихонько топаем к свежему воздуху. Хоть там и мороз, а всё безопаснее, чем здесь. Если вывалится кто на нас, налетаем всем скопом на того, на кого нападу я, не важно один он там будет или несколько. Нападать буду с шумом, не ошибётесь. Пропадём, так все, чтобы другим потом не было совестно, что бросили своего в беде. Идём плечом к плечу, не расходимся. Кто его знает, сколько тут ещё пропастей…

            — …Ропастей, ропастей, ропастей…., — заметался вдруг по всей пещере, будто влетевшая в избу птица голос Трияна. — Это морок, морок, морок, орок, рок, ок!

            Витязи понимали, развязка близится.

            — Кто вы и что вам надо? — раздался чей-то чужой голос. Он звучал отовсюду, даже из-под ног. Старшина тяжко вздохнул. Следовало отвечать:

            — Мы лишь переночевать хотели, хозяева, — добирая простоты, начал он. — Мороз у входа заел совсем. Что, коли мы просто уйдём с миром? 

            «Голос» не торопился с ответом. Выждав всё допустимое время, Триян повторил:

            — Так мы пойдём?

            — Нет, — тут же ответили ему, — ты не говоришь правды. Пришли непрошено и хотите тихими татями выскользнуть обратно? Не выйдет. По речи вы русичи, а по делам − тати. А тут уж два пути, али не хотите правду мне поведать, али не можете? Что так, что эдак, а вошли вы, не спрашивая дозволу. Кто будет за всех ответ держать?

            — Я! — прихватив за руку, собравшегося, было, шагнуть вперёд Трияна, опередил его Олегсей, старший среди них по годам.

            — Ты? — отчего-то удивился «Голос». — Ну, раз назвался груздем – полезай в лукошко. Три – четыре шага прямо перед тобой стена. Подойди к ней…

            — Олежа, — тихо, сквозь зубы зашипел Триян, — стены может там и не быть. Понимаешь о чём я? Не загреми, как Огнедар и помни, мы за тобой придём, живыми ли мёртвыми придём, так ли? А, друзи?

            — Во Славу Богов и Предков наша! — ответили тихо в один голос витязи.

            Олегсей осторожно шагнул вперёд, ещё, …и ещё. Его меч, вытянутый вперёд, коснулся камня. «Голос» молчал. Четник Ордена сделал ещё полшага и вдруг его верный клинок, неистово рвануло вперёд. Его соратники услышали только короткий, резко оборвавшийся крик.

            В пещере снова повисла тишина, нарушаемая только звуком капающей где-то воды. Каждый вдруг понял, что жертва Олегсея была напрасной. Лучше было бы сразу всем скрестить клинки с невидимым ворогом.

            — О том я и говорил, — глухо выдохнул старшина, — надобно всем за одного. А так выходит, что этого «одного» уж нет. А ведь я, друзи, и сам готов был шагнуть туда, за камень, нарушив своё же слово. Теперь выходит, что уходить нам отсюда без Олегсея никак нельзя.

            — Как же? — отозвался стоявший спиной к старшине Гоенег. — А ежели, …ну, …не отпустят его? Может, самим как-то …искать? Нет, правда, — стал объясняться витязь, слыша тихие смешки товарищей, — начнём бродить да шуметь, объявятся хозяева, заговорят хоть с нами...

            — И что? — вступил в разговор Любояр. — Попросят ещё одного к себе – «ответ держать за всех». Так не пойдёт. Старшина…

— М, —  отозвался тот.

           — А что это у них с камнями такое? Что за хитрости?

            Триян тяжко вздохнул:

— Я и сам токмо по верхам знаю. Одно ясно, станем двигаться да выход искать, только ежели совсем будет худо. Глядя, как они в камень входят, запросто уразуметь, что они так же легко и двигать сии камни могут. А ежели так, то пойдя за сквозняком, можем в эдакий сурад[170] вломиться, что никогда уж отсель не выберемся. Так что, стоим пока…

 

Трудно судить, сколько времени так промаялись Пояса боевым кругом, но ясно, что немало. Ноги затекли, рукояти мечей стали тёплыми, набравшись тепла от человеческих рук, а к напряжённым спинам, напротив, стал подбираться холод. Молчали, понимая, что наверняка их слушают. Тревога постепенно отступала, поскольку если бы хозяева желали погубить их, то не тянули бы с этим так долго.

Вдруг каменный пол дрогнул. Со стороны пропасти, над которой недавно висел Огнедар появился слабый свет. Витязи Ордена, толкнув друг друга локтями, стали посматривать в ту сторону. И тут, будто кто-то отбросил полог с каменной стены. Мягкий, лунный свет вычертил позади провала широкий уступ. На нём, держа в деснице светящийся шар, стоял какой-то старик, а рядом с ним живой и здоровый Олегсей, …или тот, кто был на него очень похож.

            — Не соскучились, друзи? — спросил он.

            Витязи переглянулись. Вряд ли они могли видеть сейчас лица друг друга, однако непринуждённость, с которой говорил «Олегсей» шла в разрез с тем, как рисовали себе сложившуюся ситуацию они сами. Молчали, а тот, кто выдавал себя за их побратима, продолжил:

            — Ступай сюда, Триян. Всем скопом нельзя, а тебе могу поведать многое. Я и сказать-то не знаю как, столько чудного я и за всю жизнь свою не видел…

            — Стой, никуда не ходи, — тихо шепнул Гоенег.

            — Да, старшина, — добавил Огнедар, — решили же, что или все или…

            — Тс, — коротко приструнил разгорающиеся страсти Триян, а в голос добавил, — да как же я пойду к тебе через провал?

            — Что ж, —  не стал спорить «Олегсей» и спросил у старца, —  могу я, отче, как и тогда здесь к своим перейти.

            Старик какое-то время всматривался в пещерную темень, будто силясь рассмотреть в ней получше войсковое коло, а затем смело шагнул к пропасти со словами: «Ступай за мной».

            Шар в его руке вспыхнул ярче. Шаг, ещё шаг и вот уж бездна под ним, а он идёт себе твёрдо и «Олегсей» бредёт следом. У тех, кто взирал на сие чудо, всё внутри похолодело – видано ль такое? Вот уж и к ним подошли, освещая ратный Круг, в коем все как один стояли с вытянувшимися, будто в водяном отражении лицами.

            Триян, не веря глазам своим присел, взял камешек и бросил его в сторону уступа. Старец обернулся, направляя свет шара в ту сторону. Камешек заскакал над пропастью, словно по невиданному, прозрачному стеклу. «Есть путь, — сказал, глядя на это старец, — и нет пути…». Он топнул ногой и камешек, не долетев всего шаг до стены, вдруг скользнул вниз, ударился о камень и полетел в бездну. Незримой дороги над пропастью больше не было.   

            — Я и говорю, — с какой-то шальной улыбкой прокомментировал всё это Олегсей, — столько чудного тут. Что вы так глядите на меня?

            — А как ещё глядеть-то? — удивился Триян. — С тобой-то более-менее понятно, а вот... Ты-то кто, старче?

            Тот, чьи власы были белее снега, а вдумчивые, чистые глаза, отливали зеленью, будто изумруды, опустил шар ниже, дабы зреть того, с кем говорил.

— Я, — молвил он, — есть Авега, наречён Семовитом. Смотрел со стороны на вас, да понять не мог, кто такие и чего вдруг с пути своего сошли? Сколь уж безпутных на дне провала этого костяшками своими на свет скалятся? Загнала бы Марена сюда смерда на охоте, это одно, а вот витязей с мечами, да с неостывшим огнём доблести ратной, кои ведают не токмо земные Пути…? Таких чаще всего кощеи на обман берут, да к нам подсылают, чтобы камений да злата раздобыть. С алчущими разговор прост, обморочить, да попробовать спровадить, а не отступают от намеченного – на дно их. Однако ж губить, не спрося, зачем явились, тоже не годится, вот и позвали …одного из вас на разговор.

Что ж вы, витязи? Дїи вас Уроком одарили, дали возможность доблесть в служении познать, а вы? Шкуру Змиям порубили, и Урок свой без разумения бросили?

Триян несогласно замотал головой:

— Ничего мы, старче, не бросали.

— А как жа Светозар? Вы ведь не с ним?

— Так за тем мы и здесь. — Возмутился старшина Ордена. — Я мыслил, что ежели куда и мог он податься, то токмо куда его …другой Авега водил.

Триян замолчал. Он ясно слышал какой-то стук над оставшимся в тени провалом. Этот звук слышал не только он, поскольку все повернули лики к пропасти. Над ней, по всё тому же невидимому, но твёрдому Пути, шёл, отмеряя шаги Посохом Времени Светозар.

— Ты верно смекнул, старшина, — сказал он, ступая к Кругу и воины, зная губительную особенность Посоха, слегка отпрянули назад. — Драконов придержали, жизни свои не жалели, давая возможность мне уйти, за то вам благодарен буду всегда, но и говорить о том, что в погоню за ануннаками и сюда вы были Мудростью толкаемы, не стану. Верно помянул Семовит смердов, что ранив зверя лесного, гонятся за ним, дабы принести семье своей утробную утеху. Тако же и вы, витязи Великого Ордена, ведающие военную науку лучше всех живущих, поддались «ветру охотника» и пошли за Тварями…

Триян был просто вне себя от возмущения. В нём сейчас, поливаемая маслом несправедливости, буйно возгоралась скрытая ярость. Старшина знал, что на волне этого огня можно натворить недобрых дел, потому молчал. Но и испытующие взгляды побратимов не предвещали ничего хорошего, они требовали его немедля дать ответ. Протяжно и деловито прочистив горло, он, наконец, произнёс:

— Негоже так, чародей. Тебя уж не было там, а мы витязи. Наша задача преследовать врага, найти его логово…

— Не путай, старшина, задачу и Урок. — Светозар был твёрд. Взор его был спокоен, он будто взвешивал каждое слово. — Я бежал от беды, как лисёнок, и вы туда же, за мной. На что вам их логово? Змиево гнездо везде, от того и зовут их Горыни. Земля ли, песок. Чуть труднее им даётся камень, однако и его они при желании могут передвигать целыми горами, мять, будто кожу, лепить из самого твёрдого валуна, будто из глины что пожелают. Болото или песок, коли появилось на то их желание, они могут выбраться наверх везде и вершить, что захотят. Горыни все разные. Есть такие, как те, что дрались ныне с вами, бывают поменьше, встречаются и такие юродливые, что глядя на них хочется отвернуться и сплюнуть.

Хм, — устало улыбнулся чародей, — логово. Что проку искать его? С давних пор они обосновались в земле-матушке, не перенося света Ярилы, и тем поделили мир подземный на свой - Пекельный и на подземные города Агхарти, что принадлежат другим народам. 

За то время, что я пробыл здесь, мне уж показали и останки погибших ануннаков, и даже живых, что «дремлют» в «Залах Спящих». Авеги поведали мне о том, чему я ранее не обучался ещё. Это укрепило мой Дух, дало Знания, успокоение. Но как только стала на место моя самость, как только снова почувствовал я былую силу и решимость, я вдруг понял. Слаб я, даже ещё слабее, чем был раньше, ведь головой я здесь, а сердцем с супругой и детьми. Страшен и велик мой Урок. Молвят Авеги, что негоже так тянуться к земному и Урок превыше всего, но …изнывает моё сердце. Не могу я так. Где они, что с ними…?

    

Клубок второй

 

Тяжко вздохнул Авега, слушая речи сии, да длань свою на плечо чародею возложив, не дал тому закончить. Странно сочетались в Светозаре его Сила Светлая и глубокая земная привязанность к воплощённым в явном мире родичам. Конечно, все мы ствол к стволу, ветка к ветке, листик к листику от Рода своего, однако именно от такой болезненной привязанности молодого кудесника к семье, стало и бывалому ратному человеку Трияну нестерпимо горько. У самого-то дома девять сыновей и три дочки, …больше не поспел воплотить пока за своими трудами ратными. Однако и семья, и сам старшина, равно как и каждый из Ордена ведали, что избранный ими путь светлых воев оправдан. Далеко не всякому витязю дано служить честью Родам наша в отрядах Золотых Поясов.

Дружин на Руси много, а витязей Ордена мало. И Пояса, и характерники несут Родам своим почёт. И те, кто как и отряд Трияна выполняет определённые Дїями задачи, и те характерники, что защищая вотчины от ворогов стали воями-волхвами, вышли из Ордена и заняли свои места в казачьих войсках по межам расселения Родов, принесут в Рода от трудов своих Мудрость и Знания, а сие достанется потомкам. Самые лучшие да умелые в деле ратном, снова отправятся в обучение, а чтобы не росла гордыня за многие умения, их обучат служить по чести, да подчинять свои знания и умения общему делу.

Этот плотно скрученный канат не порвать никому. Выучился, отслужил, смог свою самость, будто коня игривого в вожжах держать – иди, учись дальше. Получай новые уроки. Ведаешь дело воина – иди волхвовать. Познал всё о земном – строй себя Жрецом, служи токмо Богам Светлым. Притомился – сиди в Роду, обучай молодых, да думай, чего не успел ешшо сделать до того, как перейдёшь мост в мир иной.

Не беда, коли и нет в тебе искры воинской, их удали. Не имеешь силы да желания посвятить себя обороне межей расичей – сиди, да набирайся мудрости от тех, кто преуспел в этом деле. Всё одно ведь, ни куда не денешься. Взращивая ли хлеб, кормя ли скот, как не крути, а на Небеса поглядывать будешь, спрашивать себя: «А что же дальше? А для чего всё это? А для чего же я и дети мои тут?»…

Так мыслил Триян, пока, опомнившись, вдруг не заметил, что Авега тихо о чём-то говорит.

— …вот в том и горе Светозарово, — как раз закончил тот фразу, начало которой пролетело мимо ушей старшины. — Но так уж выходит, братцы, что оно теперь и наше с вами. Чародею с его Посохом и деваться-то некуда, ведь дальше этого привхода подземных городов страны Агхарти ему пути нет. Отчего так? Того я сказать не могу, однако вам сие вам и не надобно. Поясам должно знать, что вот он Светозар, вот его Посох и урок его и ваш будет не пройден до тех пор, пока Древо в силе.

Глубоко под землю нас с Посохом не пустят, так что я да Новолод будем теми, кто постарается вас с чародеем тут укрыть от Недоли. Чуть глубже, под нами, много ходов из Пекла. Пойти туда, всё одно, что самим отдать Посох Времени в нечистые лапы помощников Энки – того, кто в ответе за произвол Горынычей.

— Энки? — наконец, уловив ход мыслей Авеги, на правах старшего в отряде, вступил в разговор Триян. — Нам в обучении говорили, что правит их Пекельным миром  величественный Радоа в золотом одеянии. Про Энки мы не слыхивали.

— Кхе, — запросто улыбнулся Семовит, — много бы он направил, не будь у него помощников, да тех, кто шныряет с земли на небо. Чрез них Родоа и построил себе за века в глубинах Мидгарда город великай, город прекрасный. За всё, что творится в их пещерах и Пекле отвечает помощник Родоа, его зовут Энки. Это с его понимания ануннаки отстроили столько всякого под землёй.

Они с древних времён обучились создавать из праха земного, да из «глины», что хранится в их «Залах Спящих» неразумных рабов, коих зовут меж собой «Лу-Лу». Эти твари схожи с людьми, да токмо мыслят хуже наших смердов, а к тому же злобливы, хоть и покорны воле сильнейшего. Едят что ни попадя, червей, корни, для этих Лу-Лу даже трава в радость. Множество их тут вокруг, роют ходы малые да большие для ануннаков от верху до самого железного солнца Пекельного, что в глуби Мидгарда сокрыто и греет его изнутри.

Однако ж Радоа и Энки далёко отсюда. Сколько Горынычей охотятся за Посохом, мы не знаем. В город прекрасный, где обитает Радоа, со всего Мидгарда таскают Лу-Лу каменья да злато. Многие ходы, которые зовут они абзу, что от трудов их остаются, залила вода, но и тех, что просто пустуют достаточно. Почти все они в пользовании сайвоков, друзей наших малых, поелику туда, куда уже не проберётся даже неразумный Лу-Лу, легко пробежит целая ватага этой Чуди Белоглазой. Так что ежели чего, и они нам помогут. Общим умением: Светозаровым, вашим, нашим и Чуди …, кто знает, может и выберемся к холодным землям древней Родины наших Предков, что лежит подо льдом за Студёным Морем…

— Так ведь, — выдавил пересохшим горлом Триян, — там сейчас…. Стужа круглый год, ничего кроме льда и снега да стрибожичи носятся над белыми полями, дуют нещадно, убивая всё живое. Что ж нам…?

— Ну-ну-ну, — успокоил разгулявшуюся фантазию воина Семовит, — раз стерегут стрибожичи, знать, есть там что стеречь. Да и почём тебе знать, что есть за Студёным морем, а чего нет? Не был, а говоришь. Неужто мыслишь – поведём вас на погибель?

Однако ж, всё это только разговоры, друзи моя, а что до дела…. Для дела вам надобно вернуться назад. Кто уцелел из родичей: супруга, детишки Светозара, никому ничего не говоря – забирайте их, хоть силком, хоть хитростью, и ведите сюда. Коли кого …, в общем, коли в мире яви уж кого нет, пусть Кродой Великой со всеми на Небеса возносятся. За их уж мы не в ответе…

Слыша слова эти, тёмен, стал ликом Светозар, а Авега лишь вздохнул, да огладил сухой дланью вечный светоч. Шар, отвечая на его «ласку», вспыхнул так, что вокруг стало видно, будто днём.

— Не кручинься, молодче, — мягко сказал Семовит. — Надобно быть готовым ко всякому. Мыслью из этих залов ты туда не проникнешь, напрасный труд, а потому, как уж есть, так есть, там посмотрим. Однако, братцы, — оживился Авега, — обратно пойдём через гору. Что ж вы? Не видели, что по следам вашим тени вражьи идут?

Витязи дружно завертели головами.

— В самом деле, не видели? — улыбнулся в бороду Авега. — Хо-го! Да они тихо вошли за вами сюда, под своды и, так же, как вы, не смогли ничего тут узреть. Вышли прочь и ждут сейчас на лютом холоде, когда вы появитесь. Идём, друзи, мы выйдем иначе. Пусть «чёрные воины» помянут дурным словом своих хозяев, мороз-то на ночь крепчает…

Само собой, витязи Ордена были ребятами не робкого десятка, однако, отправляясь за Светозаром и Авегой на невидимый помост, ступали крайне осторожно. Двери на стенном выступе, на котором недавно появились из ниоткуда Светозар, Семовит и Олегсей, не было, возвышался только вертикальный «хребет». Казалось бы, камень и камень, ан нет. Загляни за него, найдёшь чёрный провал хода, а смотри прямо – глухая, непроходимая стена. Опять же, если и увидел ты провал, то кажется, что в него трудно просунуть даже руку, а на самом деле можно было пройти, почти не касаясь плечами зримо сужающихся стен...        

Последним шёл Триян. Пока витязи вовсю глазели на чудные каменные секреты, и он, как и все чувствовал себя неуютно, видя под ногами бездонную пропасть. Но вот и он шагнул на выступ, а вскоре, будто тень исчез вслед за Семовитом за каменным «хребтом».

Теперь каждый из Поясов понимал, о чём говорил им Олегсей, побывав в подземных залах и галереях. Большинство из витязей даже не догадывались о том, сколько всего хранится здесь веками, тысячелетиями, будучи скрытым от людских глаз.

Пояса: шли великолепными лестницами, над которыми грозно глядя вниз стояли немым дозором застывшие каменные великаны, в одном месте позли чуть ли не на четвереньках ползли в каких-то узких, засыпанных мелким щебнем норах. А подвесной мост, вдоль которого будто исполинские столбы возвышались длинные ряды близнецов-менгиров[171], освещаемых шарами «вечных огней»? Идя вдоль них, невольно сбавляешь шаг. Сердце наполняется восхищённым трепетом от осознания того, сколь же искусные умельцы строили подобное!

В момент, когда подошли к узкому ходу, выходящему на поверхность из-под скалы, ленивый, серый свет позднего зимнего утра уже висел неподвижным пологом над замерзающими вдали водами х’Арийского моря. Мороз ударил в отсыревшие от пота одежды, защекотал в носу, зачесался в бородах, стал хватать зубами обвыкшиеся с приемлемой прохладой пещер пальцы. Пояса безшумно рассыпались меж деревьями, оставляя в компании Авеги и Светозара лишь Старшину.

— Ну что, — не теряя времени, стал прощаться тот, — где искать-то вас, когда вернёмся?

— Знамо где, — махнул Семовит рукой в сторону покатой горы у воды, — вы уж сие место запомнили.

— А эти? — кивнул в сторону её Триян. — Ну, соглядатаи наши? Что, если опять нас выслеживать станут?

— То ещё полбеды, коли просто следят. — Вздохнул Светозар. — А вот ежели они вас с моими родичами увидят, тогда…

— Да, — согласился Авега, — будьте в том уверены. В селении им сыскать чародеевых родичей – пустое дело, там ныне не разберёшь, кто где. А вот ежели увидят, что кто-то из сельчан идёт с вами, враз смекнут, кого это витязи так старательно охраняют. Так что глядите в оба – зрите в три.   

 

Хагай заподозрил что-то неладное, едва ступил на порог собственного дома. Изнутри доносились глухие удары и …какое-то мерзостное шипение. Первое, что пришло ему в голову, так это неуёмное желание вернуться назад к Ксиаобо с его потрёпанной морозами пятёркой воинов-лазутчиков. Пожалуй, только осознание того, что перед ним его собственное жилище заставило Дао успокоиться и толкнуть дверь.

Убегающее за горы солнце проливало в мутные, крохотные окна достаточно света для того, чтобы ясно видеть то, что происходило. Посреди комнаты, беззащитно свернувшись калачиком, лежал Шахар, а вокруг него, то и дело, нанося ощутимые удары ногами, метался в неистовой злобе их гость Сирах бен Мойше.

Обезумевший от ярости ануннак, бросив полный презрения взгляд в сторону вошедшего, тут же продолжил отгружать тяжёлые, прицельные удары престарелому жрецу Мин-цзя. Страх превратил сердце Хагая в сморщенное яблоко, перележавшее зиму под снегом. Красные глаза ящера были будто затянуты плёнкой, изо рта вырывалось змеиное шипение, а весь воздух комнаты прямо искрился от исходящей от него неописуемой злобы.

Ставший свидетелем избиения старика, Дао боялся даже шевельнуться. Ануннак отвесил обмякшему телу Шахара ещё несколько мощных ударов, и выскобленный деревянный пол стал поблёскивать искорками отражённого света. Это была кровь Мин-цзя. Увидев её, взбесившийся «Евер-Нахаш», наконец, стал успокаиваться.

Принявший на себя гнев полубога Старик не шевелился и лежал ничком у его широко расставленных ног. Судя по всему, остатки жизни Шахара уже безвозвратно стекли между старыми половицами к чёрному, подземному солнцу.

Сирах стоял спиной к вошедшему. Как видно до него только теперь стали доходить реалии происходящего. Он сильно сжал кулаки, и разжал их обратно, оставив в стороне от внимания Дао превращение своих когтистых, уродливых щупалец в схожие с человеческими пальцы. Изогнутая в злобе спина выпрямилась, и ящер глухо, с клокотанием в горле зарычал:

— Гы-ы-ы-у-у-у. Это ещё самое меньшее, чего этот червь заслуживал. — Продолжая оставаться спиной к Хагаю, ануннак поучительно добавил, — мерить с богом силу – угодить в могилу. Это целиком его вина, что семья чародея веров добралась до подземных галерей Хранителей Агхарти. Он не был достаточно твёрд, отправляя к селению веров воинов ниндзя. Если мы ставим кому-то задачи, их следует выполнять, …и ты это тоже теперь запомнишь. Мы вам даём достаточно богатства и власти взамен за такие мелкие услуги.

Скоро стемнеет, приведи сюда воинов ниндзя. Нужно будет избавиться от этого кожаного мешка с костями, да и допросить старшего «Коршунов» как следует. Мне кажется, что эти хитрецы чего-то не договаривают. И пусть не дурят, в пределах этой Земли им от нас не скрыться…

Хагай на ватных ногах обернулся и шагнул за порог. Только тогда, когда последняя изгородь села осталась далеко позади, морозный вечер стал возвращать к нему устойчивую связь с собственным сознанием. Жрец Дао даже не мог вспомнить, видел ли он кого-нибудь из односельчан-аримов по пути, разговаривал ли с кем? Холод уже давно вполз к нему под одежду, старательно выкручивал составы пальцев, отчего кисти рук отливали мертвецкой желтизной.

Хагай остановился и, будто возвращаясь из небытия, бросил полный страха взгляд назад. Где-то за тёмными зарослями верхушек кустов была крыша его дома. Он не видел её, но знал, она там и, …ануннак там.

Дао вдруг всем сердцем осознал, что пути назад ему нет. А вперёд? Как сказать Ксиаобо о произошедшем? А может, и не говорить ничего, а просто привести ниндзя в свой дом обманом? Пусть ящер сам с ними разбирается, там уж кто кого. «Коршуны» не жрец Мин-цзя, так просто пинать себя ногами до смерти они никому не позволят, но! Ведь привести их, это значит вернуться самому, а возвращаться Хагай не хотел, поскольку понимал, что вынужден будет занять место Шахара и в определённый срок став ненужным ануннакам, разделить его нынешнюю участь.

А с другой стороны? Хагай принадлежит к потомкам древнего иудейского рода, а значит, имеет часть крови ящеров. И ниндзя, как часть Жёлтого народа то же относят своё происхождение к древним драконам Ану. Их кровь даже чище, чем иудейская, поскольку Жёлтому народу не было нужды смешиваться с другими ради собственного выживания. Так, или иначе, а отыскать своих потомков по «запаху крови», где бы то ни было, для ануннаков не составляет большого труда. Впрочем, как и заставлять их подчиняться своей воле…

Хагай оступился, но вовремя успел сгруппироваться, едва не свалившись на скользкой дорожке:

— Хо-го, — услышал он откуда-то сверху голос смеющегося Ксиаобо. — В который раз, стоит мне только подойти, у тебя сразу подкашиваются ноги…

Тюнин «Коршунов» коротко и просто улыбнулся, он был без маски. Подобного Хагай даже представить себе не мог. Он почему-то думал, что эти люди попросту не умеют даже улыбаться.

Тем временем Ксиаобо спрыгнул с уступа скалы, с которого он, как видно давно наблюдал за Дао. Едва касаясь земли, тюнин ловко кувыркнулся через голову и тут же встал перед иудеем с таким видом, будто подобный сложный прыжок не составлял для него никакого труда.

Цепкий взгляд воина моментально ощупал вялое, отравленное страхом тело Дао. Почувствовав в крови иудея присутствие изрядной доли яда малодушия, ниндзя насторожился:   

— Что, — спросил он полушутя, — ануннак …просил «поблагодарить» нас? Наверное, он долго выговаривал Шахару?

— Если бы, — с горечью в голосе, ответил жрец Дао. — Сирах его просто убил…, а сейчас …зовёт вас, как стемнеет…

На открытом челе тюнина коротко мелькнули морщины. От его былого несерьёзного тона не осталось и следа. Было видно, что жестокость нагов не является для него новостью и, более того, Ксиаобо давно носил в себе некий вопрос, который именно сейчас приходился к месту.

 — И, — спросил он хитро, — что ты сам мыслишь обо всё этом, жрец Дао?

Хагай вдруг понял, что находясь в плену пережитого, он опрометчиво выпустил из рук нити поведения и теперь выглядит в глазах ниндзя как-то не так, как обычно. Расстояние, которое ранее им было искусственно выстроено для общения с тюнином, исчезло. В данный момент воин не относился к нему как к наставнику или проводнику воли высших Сил.

Ситуация рисовалась непростой. С одной стороны, надо было как-то вернуть потерянные позиции, что в данный момент казалось нереальным, а с другой, тюнин ждал ответа. Мысли толкались в голове жреца, а вязкая патока страха, перепачкав собой каждое измышление, делала тщетными все попытки упорядочить там хоть что-то.

Старший отряда воинов внимательно следил за Хагаем. Он видел, что жрец попросту выбит из равновесия. Ещё бы, большому доке по части игр лицемерия и интриг сейчас надо было говорить правду. Как показалось самому Дао, слова, не прошедшие через разнообразные сита уловок и хитростей начали выходить из него коряво и с болью.

— Я, — начал он, спотыкаясь на каждой фразе, — даже не знаю, как начать. Столько всего в голове, а вот с чего…?

Но, похоже, тюнин был совсем не настроен выслушивать какие-то пространные ответы:

— С чего начать? — спросил он жёстко. — А начни прямо со своего отношения к нашим благодетелям – Нагам.

— Кх…, — начал было что-то говорить Хагай и к своему удивлению, едва не икнул, — а что отношение? — Мямлил он. — Они нам столько дали, и вам, и вообще всем, живущим на Земле…

— Дали? — ухмыльнулся Ксиаобо. — А сколько отняли?

— Что ты? — зашептал в страхе жрец помертвевшими губами. — Как ты можешь такое о них говорить…?

— А как ты можешь их защищать? — оборвал его тюнин. — Тысячи лет они вытаскивают из земли всё, что только могут. Толпы немытых Лу-Лу выгребают из под гор руду, прекрасные камни, откапывают в пещерах озёра с чёрной кровью Земли, а зачем? Мне ещё в молодости пришлось побывать в их святом месте – Зале Спящих, но там только скалы и каменные сосульки.

Когда мы служили великанам у гор Палёного Стана, отряд белых воинов сильно потрепал троих ануннаков. Настоящих, а не как этот Сирах. Мы пришли, когда последний из них уже умирал от ран и бредил тем, чтобы попасть в Хурсагму – Гору Небесных Комнат. Я спрашивал его, что там? Как она выглядит? Но и там по его словам, как оказалось, всё просто, без золота и алмазов в стенах.

Главный Бог Нагов – Ану. В Его обители на Небесах есть всё, и главное это «Сияние». Что это за штука я так и не смог понять, потому что великан обрисовывал её чудными словами, непонятными мне. Но одно я уразумел, всё злато и многие каменья Земные они как-то доставляют туда, к Ану. Подумай, зачем? Ни наши Боги, ни кровожадная Мать чёрных народов, ни Небожители белых не таскают к себе этого. Им это незачем в Духовных сферах.

И ещё. Что ж это тогда ануннаки за Боги или полубоги, если белые способны их одурачить, ранить, убить? Конечно не все белые, а только те, кто Посвящён, но ведь и таких множество. В момент, когда тот великан был у нас в руках, после встречи с казаками-хара его можно было прикончить даже иглой. Что ТАКОГО воины и жрецы славян знают о них, если смело бросаются в драку с теми, кто впятеро больше и могущественнее? Теперь мне понятно желание Нагов расколоть, отупить белых людей, равно как подданных аримского императора. На земле не осталось больше Силы, способной им противостоять, только наши с тобой враги – славяне…

 

Клубок третий

 

Хагай слушал тюнина и словно погружался в какой-то туман. Страх от того, что он слышит подобные речи, так сдавил его сердце, что ему стало трудно дышать. Да, он знал обо всём, что говорил сейчас Ксиаобо, знал даже куда больше, но произносить что-то подобное вслух или слышать это от кого-то было просто невыносимо. Жрецу казалось, что окружающие скалы начали шевелиться, превращаясь в строгих и мстительных ануннаков. Близость смерти смешалась с обжигающим страхом правды и жрец не выдержал:

            — Замолчи! — коротко выкрикнул он, пряча лицо в ладони и просто задыхаясь от эмоций. — Что ты такое говоришь? — глухо выдохнул он, прячась за шторами рук. — Это ведь наши Наставники! Что и кто мы без них…?

            — Я говорю то, что думаю. — Ничуть не смутившись тоном жреца, спокойно ответил тюнин. — Моё сердце в отличие от твоего не изъедено червями страха. И наш клан многим обязан Драконам, но те, кто сейчас действуют от их имени, попросту вытирают ноги о нашу воинскую доблесть, заставляя делать то, что идёт против всех законов.

Ответь мне, жрец Дао, ведь ты не мог не задаться вопросом, отчего лично сам тюнин мотается по горам с «Коршунами», да ещё в этот лютый мороз? И ответ, наверняка, нашёл: «значит, «Коршунам» это выгодно». Так?

            Вас, ставленников высшей касты жрецов кормят «выгодой», а нас? Нас за наш опасный труд с каждым разом «кормят» всё меньше, а задания дают всё сложнее. Мы не имеем власти, земель, не привязаны к ограде поводком идеи. Воинская доблесть и направляющая десница Совета Дзенина всегда определяли наши пути до того момента, пока пещеры наших святынь не посетили ануннаки…

            Жреца затрясло. Он готов был броситься к тюнину и закрыть ему рот, но боялся оторвать от лица свои дрожащие ладони….

            — Молчи, — начал плакать Дао, — несчастный, лучше молчи, ты не ведаешь того, о чём говоришь. Гнев Богов обрушится на твою голову, — Хагай начала мелко раскачиваться, — молчи! Они везде, они во всём. Когда им надо, они могут быть невидимыми и неслышными, стать неотличимы от человека, без труда стать тобой или мной и тогда…

            — Я воин, — не сдавался тюнин, — и если ты не забыл, как ОНИ, то я напомню, что наша каста являет собой верх искусства лазутчиков. Мы сами можем быть, пронырливы, как ветер, разрушительны, как вода, и губительны, как полуденное солнце. Все наши долги драконам давно выплачены, а исполнять их прихоти, обмораживаясь и каждодневно рискуя головой, находясь на землях белых людей, мои воины больше не станут. Дзенин направил меня разобраться, что здесь происходит, и поверь мне, жрец, времени на это у меня было предостаточно. С подачи того, кого Веры звали Поклад, наши отряды ввязались в открытое противодействие с белыми людьми, а этого не было никогда. Для открытых войн и схваток у наших императоров и правителей достаточно войск, а мы всегда были оружием тайным, особым, избранным. Теперь же…

В руках драконов императорская семья и все, кто окружает трон. Дзенин ниндзя не согласен служить драконам и императору, который за кусок сладкого пирога власти отдал свой народ во власть чужаков. Они намеренно раздирают нас на части: одна из них Дао, другая Кун-Цзы, третья - Мо-Цзы, а ещё: Мин-цзя, Фа-цзя, Легисты…. Кровь наших жрецов отравлена алчностью. Если кто-то из них до сих пор и может похвастаться чистотой своих помыслов, то и те прячутся где-то в горах. Им спокойнее под боком у Дравидов, всё ещё приносящих кровавые жертвы своей чёрной Матери, чем под тёплым крылом своего императора. Новые поколения аримов, целиком управляемые ануннаками, не оставят их в покое.

Там, в горах, много входов к Нагам, да и нас должен же кто-то будет заменить. Вот те, кто придёт нам на смену для исполнения прихотей чужаков, выживут чистокровных аримов с тех самых Гор, упирающихся в Небеса. Весь наш народ со временем превратится в Лу-Лу. Что там наш? Неспроста они травят брат на брата белых людей. Будь уверен, наступит время, и вся земля решением этих странных Богов станет одним большим загоном для тупых, исполнительных Лу-Лу. Нам, касте воинов, касте прирождённых лазутчиков, чьё искусство полировалось сотнями лет, не к лицу разделять стойло с безвольными рабами божьими.

Совет Дзенин решил оставить Поднебесную. Мы уходим на острова, строить новую жизнь на старых камнях. Мы очистим нашу кровь, отгородившись от прогнившей империи морем. Мой отец был великим воином, и он, так же как и ты, видел в Учении старика Лао-Цзы основу мира. Только потому, что ты жрец Дао, я и предлагаю тебе уйти с нами. Посмотри вокруг, и ты – иудей, и я – представитель жёлтого народа в большой степени имеем кровь чужаков, но! Зная об их всесильности, зная их невероятные возможности, мы столько времени говорим о том, что непременно должно было нас убить, а с нами ничего не происходит. Получается, что не так уж и всесильны драконы, если отправляя тебя к нам, Сирах ничего не заподозрил…

Хагай в это время продолжал качаться и, обильно орошая пожелтевшие, обескровленные на морозе ладони горячими слезами, шептал:

— Нас догонят, нас обязательно догонят. От них не скрыться нигде, я знаю…

— Прочь, — вознегодовал Ксиаобо, поочерёдно, будто у заплаканного ребёнка отрывая от лица Хагая, заледеневшие кисти рук, — нет страха, но есть смерть и от неё даже они не могут уйти. Слышишь, жрец? Даже Они – полубоги. Мы все знаем, что если раненный Наг вовремя не попадёт к своим в пещеры или в обитель Ану, он погибает. Даже те из них, кто живёт веками, в своё время должны искать Залы Спящих и «Обновляться», иначе жизнь уходит из них и эти «боги», разлагаясь, воняют, как дохлые крысы.

Наши отряды много раз сопровождали их старейшин к «морю, где клокочет земля». Я своими глазами видел, как в Зал Спящих отряды «Скорпионов» чуть ли не вносили на руках обессиленных великанов, а через месяц, когда мы приводили другого, обратно выходил предыдущий Наг, живой и полный сил.

— Они бессмертны, — не веря его словам, в страхе выдохнул Хагай, — слышишь, бессмертны!

— Да, — спокойно согласился Ксиаобо, — но только если не знать тайн их бессмертия. Дзенин даёт себе отчёт в том, что ануннаки придумают что-то каверзное для того, чтобы поквитаться с нами и всё равно намерен увести отряды за море, на острова.

Мы унесём их тайны с собой. Зная о том, что мы стояли на страже интересов Нагов, будущие поколения живущих на этой земле не простят нам этого. Множество народов, узнавших о том, что они не так уж святы и неуязвимы, попросту бесследно пропали в веках. И нас ждёт эта участь, но это лучше, чем жить в постоянном страхе… 

 

Как не прислушаться к словам тех, кто утверждает, что Мидгард Земля внутри полая? Девятую неделю шли Светозар и его спутники под самым брюхом Рипеев и ни разу не вышли на поверхность. Трудно давался путь Трияну и его витязям, ещё труднее Светозару и Добромиле, и уж совсем плохо их детишкам. И если старшие Велимудр, Войтислав, Ведана и Олегсей, беря пример с взрослых, старались терпеть, то маленькая Милада, во время переходов поочередно отсиживающаяся на руках у всех, часто плакала, являя родителям и их спутникам доселе не водившиеся за ней капризы.

Недели под землёй прошли, будто сон дурной. Здесь, что седмица, что осьмица, что неделя – всё одно. Только скажет Семовит или Новолод, что наверху сменился день, восславят скопом Ярилу, что не оставил Мидгард без внимания, да Богов Светлых с Пращурами за помощь, и снова в путь. Авеги ведали, как поддержать словом, как дать пищу головам своих подопечных, да и телесам их маяться от голоду не приходилось.

Сколь же диковинен, сколь интересен мир подкаменный, если пришёл ты в него с добрыми помыслами и ведёт тебя над Недрой сам Авега. Одно только плохо, порой мало бывало света от огней вечных, что были в руках идущих, ибо встречались им залы такой высоты и величия, что хотелось остановиться, засиять будто сам Ярило и рассмотреть как следует эти чудные своды с древними рисунками и письменами. Наверху стоят трескучие морозы, снега в пояс, а здесь текут ручьи и целые реки, причём один раз довелось даже узреть, как ручей взбирался вверх по камням, легко поднимаясь на косой уступ высотой в два аршина.

Всяко бывало на переходах. Случалось, что приходилось бежать, чтобы не попасть под горячий ключ, выстреливающий в потолок кипятком, или красться, будто тати ночные, пряча светочи под одеждой и отсиживаться недвижимо, за спинами отводящих неприятелю глаза Авег. Но вот как-то стал Новолод веселее, Семовит расправил плечи и разговоры завёл о том, как правильно поступать, чтобы не навредить глазам дневным светом и поняли наши путники, что скоро они снова увидят ярилин свет.

Очередной, изогнутый в сторону шуйцы ход, упёрся в зияющий пустотой провал.

— Вот и Зала, — вздохнул с облегчением Новолод, поднимая выше Огонь и ступая на кривые стэпи, ведущие вниз.

— Ну, наконец-то, — ответил ему Семовит, поочерёдно пропуская перед собой дружную компанию, осторожно спускающуюся вслед за первым Авегой. — Почти пришли, друзи. Поднимемся из этой Залы, немного пройдём в стеснении и выйдем в аккурат перед Вишерским Камнем[172]. Его надобно обойти, там обитель Великанов, слышишь, Светозар? Наш Белогор отсюда Родом…

Кудесник не стал отвечать, поскольку их нестройная цепочка резко остановилась. Когда происходило подобное – следовало молчать, воспринимая остановку, как знак тревоги. Внизу Зала происходило какое-то движение. Несколько десятков светочей двигались параллельными цепочками.

Светозар тихо подошёл к Новолоду:

— Что сие? — прошептал он на ухо Авеге. — Уж не вороги ли?

— Вороги оттуда не войдут, — задумчиво ответил тот. Он поднял камень и четырежды, гулко ударил им в скалу. Стены отдались пронизывающим, глубоким звуком. Шум внизу прекратился, огни остановились. — Держи, — Новолод отдал чародею свой Вечный светоч и скрылся в темноте…

Обратно он явился не скоро, в момент, когда даже Семовит уже стал безпокоиться. Оказалось, что огни снизу – тризненные. Люди трёх общин предгорья Вишерского Камня несли к Залу-Усыпальне тело убитого ими великана. Зимой кургана Силы не сладишь для потомка Богов, а предать покою ставшее ему ненужным тело было надобно.

А случилось это из-за того, что в то время, пока наши путники отмеряли шаги под землёй, на поверхности её, другие великаны - Ящеры-Горыни стали зорить и жечь селения, убивать охотников и простых путников в горах, причём убивать без причины, просто так. Сиих злодеев только по сказкам уж и помнили, а потому на них никто и подумать сразу и не мог. Понимали, что простому человеку не под силу творить подобное. Да и следы в глубоком снегу говорили сами за себя.

Дошло до того, что на северном склоне Камня и вовсе осталось всего-то три села. Все остальные просто пропали. Лишь брёвна от теремов разбросаны, да дымятся остывающие печища. Людей и вовсе нет, не уцелел никто. Все вокруг знали, что в Вишерский Камень – Чертог великанов. Их частенько видели в горах, сторонились, как же, неведомое, страшное.

Охотники из оставшихся сёл стали по следам лес шерстить. Снег глубокий, отметин много. Вот и вышли на одного, прям у пещеры. Вначале стрелами его ослепили, а потом уж…, как могли – так и добивали. Уж больно много накипело у людей на великанов за содеянное.

Только покончили с ним, вдруг расступились сосны заснеженные, да вышли на поляну пред пещерой аж семеро чужаков. Огромные, даже больше того, которого убили. Но тот хоть на человека был похож, он, говоря по правде, и был человек, токмо большой больно, а эти. Будто ящерки-переростки. Пасти красные, очи, словно огнём пышут, и воняют гадом. Поглядели они на то, что селяне наохотили, попыхтели меж собой по-ежиному, и ушли.

Вот тогда-то и поняли люди, что натворили, и кто виной всем смертям и разорениям в окрестностях. Вот уж воистину: «Сказка ложь, да в ней намёк…». Внимать нужно было дедовским сказкам в Горынычах.

И пошли тогда селяне виниться к великанам. Сначала, чтобы сыскать их, послали волхва. Тот долго ходил в пещерах и нашёл-таки одного. Стыдом горели сердца охотников, как показали вышедшему к ним Асу залитого кровью собрата его. Оказалось, что разумеют великаны нашу, русскую речь, это ж не ящеры жестокосердые. Ох, и совестно было людям. Спросили, как вину загладить? А великан им: «Что уж теперь делать? Отпустили невзрощённую Душу, Карна вернёт обратно, а тело …собирайтесь скопом и несите к Залу. Придёте, дорогу я укажу».

Селяне послали клич горький, рассказали всем, что сотворено было недоброго и отозвались многие в округе, пришли проводить великана в Усыпальницу.

—  Вот она, слепая людская ярость, — тяжко вздохнул Новолод, — сказано же было Пращурами: «Не пускайте гнев неправедный в благодатное сердце ваше, ибо гнев погубит всякую благость и испортит чистое сердце ваше».

Как пришли все селяне, собратья усопшего уж внесли его тело в Зал, встретили людей, дали светочи и открыли дальний вход. Вот и несут теперь. Натворили бед немногие, а совестно всем…

— А ведь Горыни-то в горах, — вздохнул Светозар, — наверняка ищут нас. И мы виной всему этому.

— Ох, — тихо вздохнула Добромила, да опомнившись, прикрыла рот рукой.

— Тс-с-с, — зашипел на неё Семовит, — не буди эхо, лебёдушка. Устали дети, устала ты, но придётся ещё потерпеть. Пройдут сейчас люди и: пока с тризной гимны петь будут, пока всё как надо справят, мы должны выйти наружу. Здесь, во владениях великанов, можем ходить токмо мы да Хранители, а вам по устою и места нет. Не может быть худое дело во благо, однако за пеленой тризны нам самое время проскользнуть незамеченными…

Так и сделали. Едва только стихли голоса людские, да пропали светочи в дальнем углу открытой великанами Усыпальницы, витязи, Светозарова семья, да Авеги одним махом перебежали длинный зал и стали протискиваться к выходу. Ноздри щекотал морозный воздух, глаза колол мягкий вечерний свет, и так хотелось вдохнуть всей грудью воли снежного простора, что те, кто шёл последними, едва не столкнули с уступа первых. Те же просто застыли на месте. Под ногами их лежала бордовая от крови каменная плита.

— Авега, — тут же поинтересовался щурящийся на свет Триян, — да как же они умудрились втащить его в такой узкий ход.

— Хм, — просто улыбнулся тот, — до того, видать, проход был шире. Великаны знают, как с камнем обращаться. Могут сделать его легче подушки, податливее глины. Когда им вздумается, любой ход открыть или закрыть, сделать уже или шире. Вот сейчас после тризны уйдут люди, можете мне поверить, этот проход станет ещё уже, только сайвокам и проходить. Да и те теперь сюда не особо сунутся, только ежели им очень припрёт. Кровь великана чиста. Ни дождям, ни снегам не смыть её здесь ещё долго. Веками будет напоминать людям о недобром. Однако ж, что мы стоим-то? В путь…

Лютень в этих местах щедр на снега. Везде уж стучится весна в ворота, а здесь, на севере, снега всё прибавляется. Нижний становится твёрдым, а сверху всё сыплет и сыплет. Возле гор, где ветры не дают задержаться снежному покрову, белая, скрипучая от мороза преграда не доставляет путнику особых хлопот, а вот ниже, в лесу.

Вооружённые, крепкие штоурмвои Трияна, идущие первыми, тут же стали проваливаться. Сначала по колено, потом по пояс, а уж дальше идти стало совсем невозможно. Длинный, затяжной спуск к долине у Камня был так заснежен, что молодые хвои стояли по всей его площади, словно белые снеговики в два-три роста человека. Двигаться можно было только от одного такого белого изваяния к другому, поскольку возле них снежный покров был чуть тоньше, хотя и менее плотным, чем на открытых местах.

Короткий день катился к вечеру, мороз крепчал, а конца пути видно не было. Только на середине спуска стала виднеться над вершинами деревьев двойная гора. Светозар, увидев её, указал Посохом:

— К той горе идём? Отсюда так она похожа на город…

— А это и есть…, — только начал было говорить Новолод, но тут же осёкся. Сзади его одёрнул Семовит.

— Что ты? — сдержанно произнёс он. — …Не кричи. — Там, — подойдя ближе, тихо добавил он, — и был когда-то каменный город. Вблизи никогда не распознаешь, даже летом, а уж теперь, зимой! …Видал, Новолод? — Подмигнул Авега собрату. — Сразу видать кудесника, умеет, и видеть, и читать образы. Града того уж нет давно, однако входы под Рипеи всё ещё остались. Нужно токмо уметь открывать. Так что недолго нам осталось кувыркаться здесь по снегам, снова в норы полезем….

 

Клубок четвёртый

 

Под землю сошли только на ночлег. Поутру выбрались обратно на ярилин свет и сразу же ступили на речной лёд. Дивным был сей путь. Снега по льду было немного, в небесах ни облачка, просто скатертью дорога. В подземных галереях дети справлялись с неспешной ходьбой взрослых, сейчас же, вырвавшись на волю, те прибавляли шаг, и малыши спешно семенили, находясь внутри цепочки, сопели, да часто утирали раскрасневшиеся носы. Миладу снова поочерёдно несли на руках. Сейчас, разомлев от ослепительного света, отражающегося от кристального, искристого снега, она спала, склонив укутанную в тёплый платок головку на плечо Гоенега…

             — Не дело, — тихо сказал Триян Новолоду, глядя на это, — в пещерах наши Чёрные плащи с оранжевой подкладкой и окантовкой неразличимы, а здесь мы, как…, хоть и за честь для любого витязя носить платье Воина-храмовника.

            — Не кипятись, — спокойно ответил Авега, глядя куда-то поверх головы старшины. — Вон за той скалой Капище Свентовита, ваш дом родной. Дїй и Капен-Инглинги уж про нас ведают, глядишь, под крылом Покровителя Ордена хоть передохнёшь, вон, издёргался весь.

            — Издёргаешься тут, — недовольно пробурчал храмовник, — вывели на лобное место, бери нас, как хош…

 

            За указанной Авегой скалой Капища не было, но снег у берега был сильно истоптан, а по зимнику были наезжены санные пути, что не могло не говорить о том, что место тут обжитое. Сошли со льда и поднялись хорошо утоптанной тропкой на заснеженную, лесистую гору. С её вершины стали видны колючие от обилия резьбы крыши, что как ступеньки поднимались к стоящей на горе статной «фигуре» Капища. Лишь оно, будто всевидящий Хозяин Леса, величественно возвышалось над заснеженными деревьями, щекоча повисшие над ним бездонные Небеса лёгким печным дымком.

            Путников встретили у острозубого тына, врата в село были закрыты. По всему видать, жили тут с опаской, потому как гостей видали всяких. Триян кивнул Олегсею и Огнедару, что стояли у него за спиной, и те, дабы не дразнить спрятавшихся в кустах да за тыном лучников, пошли к воротам неспешной, умиротворённой походкой.

Врата осторожно приоткрыли, выпустили навстречу гостям двух вооружённых витязей и тут же за ними заперли. У хозяев было достаточно времени на то, чтобы рассмотреть приближающихся к ним витязей Ордена Золотых Поясов, или двумечных храмовников, как порой называли их меж собой. Живя под брюхом у Капища своего Покровителя Бога Свентовита, верными воинами-жрецами которого являлись Пояса, местные относились к ним с глубоким уважением. Ведая всё об этих доблестных витязях, встречающие молодцы придирчиво осмотрели диары на дорогих поясах храмовников и, убедившись в наличии волшебного оружия, которое никак не спутаешь с боевыми мечами на другой стороне их поясов, наконец, слегка ослабили напряжение в хорошо обученных боевому ремеслу телах.

            — С чем пожаловали? — поинтересовался тот, что стоял правее.

            — Здравия, — на правах старшего первым поприветствовал их Олегсей. — Достатка Родам ваша и Света изведать, пусть Тьма сторонится.

            — Здравия и вам, витязи, — ответил «правый», продолжая оценивать цепким взглядом стоящую поодаль разношёрстную компанию. — Никак к Капищу?

            — К нему.

            — Хм, — хитро улыбнулся местный в бороду, — с детьми, да налегке…, не поверю, что по маякам наскальным шли лишь для того, чтобы в Капище нашем Славу воссылать Свентовиту. Мы тут всё едино, что Пояса наши, что мы. Не то в Капище, в село не каждого пустим, и умелых в деле ратном у нас вдоволь, а потому уж не взыщи, витязь Свентовитов, за то, что мы тут, стоя у чертогов древних, весьма опасливы. Зрю, Авеги с вами, их вот пустим запросто, а вас, без дозволу Дїя будем пока морозить у ворот…

            — Да, — не удержался Огнедар, — как же нам до него отсель досвистеться? Али он сам нас почует?

            Несмотря на жёсткий выпад, «правый» был на удивление спокоен:

— Чегой-то ты, — ответил он так, будто дремал весь день у ворот, а тут его вдруг разбудили, — не по годам горяч. Постой вот с нами, погоди. В Капище уж отослали гонца…

Пристыженный Огнедар умолк. Что им ещё оставалось? Стали ждать. Велением Числобога времени на ожидание было отмеряно порядком, а потому несказанно обрадовались, когда у ворот села появились Чёрные плащи, служившие Дїю. Напрасно местные вслушивались в тихие разговоры своих Поясов с пришлыми. Витязи Ордена знали языки тайные, глубинные и, ежели это требовалось, могли пользовать и вовсе позабытые в веках слова и наречия. Своего же они могли признать по одному такому слову, поэтому услышав то, что было нужно, дали немедля команду страже и правая створка тяжёлых, резных ворот открылась.

По селу провожали гостей с охраной, по предварительному сговору с витязями Трияна взяв в плотное кольцо оторопевшего Светозара с его Посохом. Остальные, шли вольно, отвечая на приветствия сельчан, выбегавших к дороге и во все глаза смотрящих на таких редких зимой гостей.

Добромила, с открытым сердцем разделявшая нелёгкую долю мужа, лишь собрала к себе поближе детишек, да взяла на руки тыкавшую во все стороны пальчиком и осыпающую мать вопросами Миладу. Что и говорить, той было чему тут подивиться и не только ей. Редкое место на стенах, крылечках теремов да изб было не украшено тонкой резьбой. Ежели где и оставалось место свободное, так и то имело в себе не более локтя от узора до узора. А уж что касалось ремесла ковалей, оно и вовсе поражало. Завесы дверей да ворот были откованы столь мастерски, что порой на одной створке можно было увидеть, как толстый железный брус к краю двери переходил в Рунные хитросплетения из проволоки. Скорее всего, на этой улице и жили кланом ковали, поскольку во многих дворах дымились кузни, да дробно звенели молотки.

Дорога поднялась выше, и на самом верху пришлым стало видно, как, спускаясь к центру, она упиралась в городище Капища. Пред открывшимися его величием и красотой, округлили глаза даже служившие на Руяне[173] Пояса. Что ещё не могло не броситься в глаза, так это то, что не было в селе ни единой не расчищенной от снега стёжки-дорожки. По крайней мере, куда бы ни падал взор, всё ненужное было прибрано с пути и аккуратно сложено вдоль дворов и улиц.

У ворот городища гости и вовсе опешили. Слыша до того, что встречать их выйдет сам Дїй, они и подумать не могли, что увидят меж вратными Чурами Капищного ограждения седовласого, зеленоглазого великана, коему и не мелкий по фигуре Триян был только по пояс.

Пропуская вперёд Светозара, витязи Ордена расступились. Чародей сделал пару шагов и тут же остановился, вполоборота бросая взгляд в сторону жены и детей. Было понятно, что без них он не сделает далее и шага. Добромила, которая уже приготовилась к тому, что супруга сейчас снова куда-то уведут, как-то неловко замешкалась, но дети, коим менее всего сейчас надо были какие-то слова дружно побежали к отцу и, только помятуя его строгое наставление о Посохе, остановились позади него шагах в трёх. Верной жене ничего более не оставалось, как подойти к ним, да предвкушая скорое расставание с мужем, всеми силами сдерживать слёзы, прижимая к себе притихшую в присутствии великана Миладу.

Дїй сердито сдвинул мохнатые, белые брови, и вдруг в три шага преодолев расстояние до Светозара, протянул к нему огромную руку и выхватил у чародея его волшебный Посох. Витязей Ордена заметно качнуло. Понятно, что никто из них не рискнул бы противостоять Верховному Жрецу Свентовитова Капища, однако у многих из них ныне стояла задача охранять Посох.

Они знали, что Временное волшебство его не имеет силы против Горынычей, но где им было знать, что и Асам сие Небесное Оружие не причиняет вреда? Всё, что касалось Посоха – содержалось в тайне.

— Измотал Он тебя, — будто раскатистый весенний гром, низким, мягким голосом произнёс Дїй, и смерил взглядом казавшийся смешным в его руках Посох. — Супруга и детишки с Недолей твоей, …ступайте в Капище, хоть побудьте вместе, а я пока поношу эту ветвь Древа Времени. Здравия и вам, Авеги, и вам витязи, все входите в городище, передохнуть вам надобно…

За воротами стоял мост, ступив на который гости только вертели головами, оценивая глубину и ладность окольного рва. Снежный покров на охранном льду местами был мокрым, и это в нынешние-то морозы! Понятно было, что течение воды в нём быстрое и лёд специально держат тонким, чтобы ни пеший, ни конный не мог ступить, не провалившись.

Очищенные от снега перила моста, и стэпи, ведущие к Храму были украшены резьбой, впрочем, как и всё вокруг, включая само Капище. Сходни к Дуние[174], тропки и прихрамовые скаты тоже были очищены от снега и блистали красками на фоне скупого зимнего убранства…

— Слава Свентовиту! — стали выкрикивать витязи и тут же тишина Капищного городища отозвалась дружно поддержавшими их голосами, — Слава Свентовиту! Слава Богам и Предкам наша! Слава, слава, слава!

Отдав должное обряду посещения Светлого места, гости прошли в слободу Ордена[175], где после бани и трапезы велением Дїя Светокола оставлены были отдыхать до утра.

Апосля восходней трапезы Верховный Жрец позвал к себе Светозара. В тайной клети Храма великан ждал его не один, у Пасады Дїя стояла Йогиня. Чародей поприветствовал их и стал посреди, не ведая, что ему далее делать. Молодая, светлоликая Жрица Храма Богини Дживы снисходительным взглядом смерила вошедшего, и будто не открывая уст, спросила погружённого в мысли великана: «Этот, что ли? Ну и Носитель же ныне у Древа Времени?».

Светокол перехватил её взгляд и только строго сдвинул брови. Йогиня тут же присмирила свой полный жизненной силы, игривый характер и стала покорно ждать, когда дело коснётся непосредственно её.

— Надо бы, — нехотя возвращаясь из своих мыслей, пробасил Дїй, — нам обсудить сейчас многое, Лихослав…

Верховный Жрец говорил что-то ещё, а Светозара будто сам Перун шарахнул своей стрелой. Впервые за многие годы он слышал своё первое имя, данное по рождению, ещё до того, как его стали звать Яром. Чародей и подумать не мог, что имя сие знал кто-то ещё кроме Вершины.

   — …Да слышишь ли ты, о чём спрашиваю? — донеслось до него откуда-то издалека, и молодой кудесник встрепенулся:

— Нет, отче, …кудась увело в сторону.

— Не от того ль, что услышал своё чадово имя ключевое?

— Не скрою, от того. То ведь тайна великая, …так говорил Вершина.

— Не пятнай имени Наставника свово, оно светлое, а для себя запомни, тот не станет спрашивать у пчелы имени, у кого их целая пасека. Предки твои ведали, кто, и откуда придёт в этот мир, потому и дали тебе имя Лихослав, славящий лихо – источник познания Добра и Зла.

Сие пред тобой Йогиня Любояра, она пришла из Святилища Дживы что на Земле Югорской[176]. Сам знаешь, что Йогини хранят знания обо всех Родах наших и помнят Предков наша лучше нас самих. Ей, той, что ведает ключи от Истока твоего, вести вас через межу Югоры. Коли пробьётесь за неё, останетесь в привходе Недры, а нет? …А коли нет, тогда сбудется предначертанное, и Посох…, — великан повертел в могучих руках тёмное волшебное древко, — окажется у Горынычей. Хотя, он окажется у них в любом случае…

Светозар повторно дёрнулся. Отведя взгляд от непроницаемого лица Дїя, он судорожно стал искать ответа в синих глазах Йогини. Но та в это время смотрела на великана и только игриво щурилась в ответ, мол, мы ещё посмотрим.

— Зрю я, — продолжал великан, — ты извёлся весь, кудесник? И отдых тебе не впрок, будто заедает что-то. Может, спросить о чём-то желаешь?

— Тх, — только и вырвалось у Светозара, который в последнее время только то и делал, что шёл, куда его вели, и будто грибы в лукошко собирал в свою голову всё новые вопросы. — Даже не знаю с чего начать, — с опаской произнёс он, вскользь поглядывая в сторону Йогини. — Я, — вдруг сказал он то, чего и сам от себя не ожидал, — о себе хотел спросить…

Глаза Жрицы сквозили улыбкой (видно в молодости была ещё та хохотушка), а вот Дїй напротив, глубоко вздохнул, готовясь отвечать на все вопросы молодого чародея в полной мере.

            — Скажи, отче, — мялся кудесник, — никак это у меня в голове не укладывается: я …пришёл в этот явный мир из миров Тёмной Нави, проще говоря, был до того даже не бесом, а демоном…

            — Это так, — не стал возражать Светокол, и что с того?

            — Дак как же тогда, — будто прорвало Светозара, — как меня сюда спровадили, якобы в награду за то, что сотворил Великое и Светлое в своём Тёмном мире? Как я попал сюда таким немощным и вечно ведомым? На что мне были Знания Вед? Ведь я и так мог нести этот Посох.

Куда бы ни шёл, меня ведут, как козлёнка на поводке, оберегают, а сам-то я что? Я ведь чародей, воин, многое могу. Ну вот отчего не дали мне умения справляться с теми же ануннаками? Отчего не снабдили могуществом на то, чтобы самому сберечь Посох? Ведь сколько воев и селян полегло на той же Плешке, а чего ради?

Позволением Дживы и Лады-Матушки дали познать мне любовь, провели в явь детишек. За что Добромила, лада моя, чада мои, за что они должны страдать из-за меня? Они ведь зрят всё. Отец силён, могуч, всяко чародеит, как же, у самого асура в поплечниках ходил, а тут его стерегут, будто красну девицу, кровь за него проливают. Прав ты, Дїй, извёлся я, будто черви источили суть мою, чую, как слабею. Отчего так?

            — Отчего? — спросил в свою очередь Ас. — Во как? Ну, что ж, поведаю, о чём спрашивал. Токмо на то, чтобы рассказать тебе всё обстоятельно, надо бы нам долго за речами да сказками выседеть. Нет у нас с тобой на то столько времени, милок, и у Посоха его, времени, сейчас не выкроишь.

Много тайн у Числобога, и то самое Время, одна из самых неизведанных. Оно течёт плавно, будто река, но никто не в силах повернуть против его течения. Оно даёт Исток рождения в мире яви, и тут же начинает отсчёт шагов твоих до смерти. Оно может провести тебя через избу Жизни, отгружая на каждом шагу тумаки да подзатыльники, а выведет через страдания великие, и снова вернёт на порог той же избы. Порой случается и наоборот: ласкает, лелеет с пелёнок, а на выходе шибанёт в загривок да так, что скатишься прямиком в Пекло.

С тобой, младой кудесник, всё непросто. Мир твой, тот из которого ты воплотился, и посланники его всегда были враги наши, поелику прозябают во мраке неведения. Никому негоже судить решения Богов наша, ибо они всё одно остаются правы. Как и кем бы мы себя не мнили живя в явном мире, подводя итог, каждый в свой срок признает – всё ими было решено верно.

Все, кто пришёл из миров Тёмных или вовсе из кощеева Царства мрака, а бывают и такие, по рождению безвольны. Их появление суть прописанные до мелочей шаги, коими они осторожно, будто чада малые, идут до последнего своего издыхания. Лишь слушая Кон, да ступая осторожно по отмеченной дорожке, чада сии могут продолжить свой путь далее. Уходят они из этого мира и снова возвращаются, но. Коли послушное ты дитя, в другой приход тебе уже дают свободы больше. Можешь прыгать выше, речь мысли свои, а кои так уж и вовсе воплощать в Яви.

Ежели ты непослушным был, и сразу, толкаемый гордыней, воплотясь из Тёмного мира принялся блуждать в стороны от намеченного пути да горлопанить пустое, вернёшься назад, к Истоку. Токмо теперь, начиная новый Путь, и вовсе пойдёшь по верёвочке, чтоб не дёргался неразумный и не натворил бед себе и другим.

Не пойдёт тебе впрок воспитание, возвращайся в миры Тёмные, где самое место таким, кто Знаний неймёт, а пресыщается лишь гордыней и самомнением, а коли разумен, внимаешь словам Мудрых и идёшь к Свету Познания многого, иди и далее путями разными до тех пор, пока и будучи вольным как ветер в поле, всё одно, даже с очами закрытыми пойдёшь в сторону Света Прави Великой, где обитель Богов наша и Сила Рода нашаго.

Ведаю, сие тебе было ведомо, я только напомнил. Оттого имя твоё, что дано было тебе по рождению – Лихослав, смыла вода, а в определение пути земного, звать стали вначале Яр, а уж после, за старание твоё в познании Мудрости и стремлению к Свету Знаний именарекли Светозар.   

Тебе, как и другим, на путь твой земной Сил было отмеряно достаточно, однако же, думы твои ныне всё больше тяжкие, и от того нести их непросто. Это связь былая с миром Тьмы тяготит тебя, а от неё никуда не деться. Она у многих есть, почти у всех, поелику все Светлые, что честно прошли свои многие жизненные Уроки, уж в мирах Слави и Прави. Все же, кто здесь ныне, волокут за собой, кто нить, а кто и канат из миров Тьмы. Творишь дела недобрые или мыслишь о тёмном, тебя тут же обратно и подтянут. Не больно-то Кощеям да Горынычам охота терять тех, кто у них в услужении по темноте своей да неведению был. Ведь говорили тебе, что все недобрые дела наша – суть пища для них?

Светозар кивнул.

— О. — продолжил Дїй. — Помнишь ведь. Отчего не пользуешься тогда? Отчего морочишь себе голову вопросами ненужными?

Трудно, видишь ли, ему. Мысли тяжкие, вот и трудно, а к тому же Посох, друже, он ведь тоже …не безвреден для тебя. Хоть ты и посланник из мира Тёмного, из мира иного, где Времени Яви нет, однако же, посланник-то в мир Яви. Раз ты воплощён здесь, то Посох так или иначе будет красть твою Силу. Так что прими горькую правду, кудесник, быть долго с Посохом ты не сможешь. В любом случае, Он выпьет все твои жизненные силы до того, как превратится в простое древо и иструхлявеет вовсе. Тебе ведь было сказано, «Это твой Урок – быть с ним до конца», а до конца осталось уж недолго.

— Так кто же, — не выдержал Светозар, — кто определил мне пути такие, что эта верёвка этого долга меня того и гляди удавит?

— Что тебе с того? — спокойно ответил великан. — Уж не ведаю, говорили тебе о том ранее, или нет, но каждый из нас, пред тем, как явиться под свет Ярилы в этом мир, сам, себе и определяет то, что с ним здесь будет. Это уж попадая сюда, мы понимаем, что и близко не догадывались там, в мирах иных, куда ныне угодили. Оттого так горько и плачем, рождаясь…

 

Клубок пятый

 

Светозар опустил взгляд. Казалось, только-только вздохнул полной грудью, набрался сил, побыл с детьми с Добромилой, ан нет, снова всё не слава Богу. И что хуже всего, так это то, что оказывается все эти передряги, он сам себе и придумал, ещё там, в Небесах, под тёплым крылышком Предков. А ведь на самом деле, о том уж ему говорили, да не запомнил он этого тогда, не внял. Прав Светокол, наверняка оттуда всё виделось иначе, нежели обстоит сейчас.

             — Так что же, Ас, — тающим голосом спросил чародей, — как теперь поступать? Раз всё известно, знать, следует идти и отдать ануннакам Посох?

            Великан, до того пребывающий глубоко в мыслях, вдруг приосанился и ударил в говорившего строгим взором. Светозару даже показалось, что сейчас Дїй поднимется во весь свой огромный рост, да огреет его по башке этим Посохом в наущение.

— Что ты говоришь такое? — громыхнул Ас, и, чуя грозу его негодования, даже смешливая Йогиня опустила взор. — Дразнишь исхудавшее естество своё малодушием? Только ТЫ можешь напитать и взрастить свои Дух и Душу, боле то никому не под силу!

Пойти и отдать Посох им может только тот, кто, придя сюда, так и остался Тёмным, не ведающим. Наша жизнь в любом мире – это опыт, за тем и живём мы все, от камений у дороги, цветов, деревьев, а тако же муравьёв до Асов. Но пойти просто, и отдать Посох Времени, это опыт Тёмного мира, коего у тебя и без того в достатке. Опыт этого мира, мира Яви нужен даже Богам нашим, иначе, какие они Боги, ежели не ведают сего? Что уж тогда говорить о тебе или обо мне? Нам этот опыт, каким бы он ни был нужен как вода, как воздух.

Уж многие из тех, кто, как и мы с тобой пришли в этот мир набраться опыта, ведая, какие страдания принесёт этот Перст Небес Родам нашим, без зазрения Совести сложили головы, оберегая тебя в пути урочном. Да, нелегко тебе, но ведь помнишь заповедь: «Тем чадам Божиим, кто избирает правый путь, ведущий к вершине Духа, с каждым шагом становится труднее идти, ибо дорога, по которой они идут, постоянно сужаясь, превращается в тропу коя всё круче и круче поднимается вверх и исчезает в заоблачной дали. Но тот, кто пойдёт до конца по этому пути, несмотря на тяготы и лишения, обрящет такие Духовные блага, Мудрость и Духовную Силу, о коих они даже и не помышлял.

Те же, кто решит пойти по вниз уходящей дороге, никогда не получат достаточно сил, чтобы вернуться к истокам, подняться в самую высь, ибо изучив низ, они теряют разум и силы и Пекло пред ними разверзнет свои широкие двери. А для стойких, идущих к вершинам Духа, Велес Бог врата от Небес открывает и всё многоцветие Сварги пречистой стойкий Духом себе обретает»?

А вот ещё: «Живите по Совести и в ладу с Природой, творите, как умеете, создавайте, как можете, а всё будет так, как будет…».

Ты не меньше моего Мудрости Предков ведаешь, однако отчего-то малодушием отгораживаешься? Скажи, что, не видел твой отец земной, какой силе противостоит? Но ведь не дрогнула Душа и Дух его, хоть и знал он, что погибнет. Чуешь разницу? Чтобы мы говорили о нём ныне, ежели бы он просто стал на колени и впустил ворога в Капище? А так - Слава ему в веках и почёт его Роду. Вот так ВСЕМ должно за своё стоять! «Бейся, где стоишь».

Ты стоишь здесь, с этим Посохом и пусть Он, будто червь, выпил из тебя почти всю Силу, стой на своём до конца, ежели не хочешь, чтобы детям твоим горевать пришлось, слыша о трусости и малодушии их отца. Вот такой мой тебе сказ.

…Посох он решил ануннакам отдать. Да ты и видел-то их пока только издали, ануннаков-то. За Посохом больше Наги, творения их бездушные по пещерам да норам шныряют. Эти меньше настоящих Чужаков и куда-как гадостливее и подлее.

Эх, — тяжко вздохнул Ас, — вам бы только до Югорской Земли добраться. Времена идут – тёмные, темнее  некуда. Зришь, на что пошли Хранители? Держать Посох до срока в Привходе Недры. К Недре ни вода, ни камень, ни ветер не двинутся, без дозволу. Даже Мысли и те летят мимо, ибо не ведают, что такое Недра, а тебя, зная, что совсем уж тяжко тебе приходится, ждут в Привходе. Одно осталось – дойти туда…

В массивную дверь спешно постучали. Лязгнула клямка и сворка лениво поддалась. На пороге стоял кто-то из Поясов Капища, Светозар не знал его в лицо.

— Отче, — запыхавшись, выпалил он, — там, не реке…, навки бьются в лёд до крови. Бабы расчистили полынью, что у родника над речкой, так они то почуяли, продавили лёд, выползают на свет Божий и тут же дохнут...

— Что за чудеса? — вырвалось у Любояры. — Они же спят, когда власть Морены. Что-то подняло их из нор…

— Наги! — вскрикнул Светокол и гулко ударил Посохом в землю. Тёмное древко выгнулось и чуть не выпрыгнуло из его рук.

— Что ты, — возразила Йогиня, — так ведь и они с холодами не в ладу?

— Как видно, ежели им надо…, держи! — протянул Дїй Светозару его тяжкий Урок. — Крепко держи, да слова мои о малодушии помни. Случись бой принять, мы все как один здесь ляжем, но и Нагов положим. У них жизнь одна, хоть и долгая, потому они и дорожат своей вонючей шкурой, а нам что терять? Уйдём и придём ешшо не раз…

— Так ведь предсказано мне…, — пролепетал чародей.

— Что предсказано? Что? …Нам, Асам тоже предсказано, что за безчинства великанов-ануннаков и нас вскоре изведут до самого корня и дела наши после в Наследии обрисуют самыми недобрыми красками. Сказано же: «И будет на тех великанов Охота. Велики те люди и охота будет, а них немалая, никого из них не останется жить в Тёмных временах…». Так что ж теперь, нам лапки кверху?

Заруби себе на носу, «Бейся, где стоишь!», кудесник, «Бейся, где стоишь!»…         

 

Две закоченевшие на морозе, израненные, с разбитыми головами навки лежали у полыньи. Крови на снегу было немного, да и та, что была, смешалась с водой и замёрзла. Они, как видно, не замечая ран своих, старались отползти как можно дальше от родника, а истратив на то все свои силы, попросту замёрзли возле выймовых камней.

Вот уж была диковинка, так диковинка. В селе только по слухам и ведали о них. Да что там в селе? И в окрестностях, этих, скрытых от глаз людских обитателей рек и озёр, и в глаза-то никто не видывал, а тут – на тебе, сразу две! И люди – не люди, и рыба – не рыба. Не ноги – хвосты рыбьи, не кожа, суть шкура щучья, руки, как людские, токмо синюшные какие-то. Голова, будто у девицы, да рот – не рот, вместо носа только дырочки две, и взамен влас – будто плавники из головы растут. Вежды сомкнуты. Померли, небось. Да и как иначе-то? Голышом да на эдакий холод.

Народ из села гурьбой повалил на навок поглядеть. А как же, когда ещё случится? Пока ждали Дїя, трое Поясов, что от Капища на тревожный крик баб прибежали, старались людей со льда родникового выйма согнать. Вода там на быстром ходу, лёд тонкий. Видно оттого и бились в него навки, норовя выскочить на берег. Только отчего бились-то?

Светокол оставил чародея в Капище, поднял всех витязей Ордена и сам поспешил к роднику. За ним бегом едва поспевали Авеги да Йогиня Любояра, что чуя неладное, будто Перуница на охоте подпоясалась, да вбросила в петли два длинных поясных ножа.

Не зря спешил Дїй на позор, ой не зря. Будто ведал, что без него на сборище враз беда случится. Ему ещё шагов с полтораста было идти, а уж узрел, что будто кто-то камнем шугнул в толпу сельчан. Её так колыхнуло у родникового выйма, что многие люди, будто брызги, «расплескались» по заснеженным камням. Позднее эхо донесло до него истошный вопь.

Светокол и рад бы быстрей бежать, да ветки еловые стали хлестать его по ланитам да очам. Видел только, как у проруби кто-то забукал[177] руками и пропал тут же. Заметались у воды оранжевые подбои витязей. Вот и из них один пропал в полынье. Похолодело Дїево сердце, ведь с собой ни меча, ни ножа…

Прыгнул великан, да так и заскользил к выйму, по пути обдирая себе бока торчащими поверх замёрзшей глади камнями. Долетев до колышущейся в воде шуги, Светокол тут же сунул огромную, будто бревно руку под лёд и выхватил из пучины разорванное тело одного из витязей. Он потянулся за вторым, но тут же его так ухнуло о лёд, что показалось, будто его косматая, огромная голова просто расколется надвое.

Разбежавшийся в страхе по берегу народ только ахнул, а Жрец Капища Свентовита лишь перевалился на живот, да, морщась от усилия и боли, стал что-то тянуть из полыньи. Вздулись от неимоверного усилия жилы на его ставшей бордовой вые. Мокрый Дїй подтянул под себя ноги и повалился на другой бок. Лёд у полыньи вздыбился, но не пустил того, кого прятал от глаз людских. Не сдавался и Светокол. Вода вокруг была красной от крови, розовели расплёскиваемые вокруг черепки шуги, а Дїй всё тянул пойманного татя. Вот и чёрные доспехи уж показались, и юродливая голова с кишками вместо уст захрюкала, будто раненный в горло вепрь, запрокинулась назад…

Светокол был заметно крупнее этой водной бестии и не считал до трёх. Отгрузил чужаку кулаком прямо в самую макушку и тот сразу же обмяк. Вытянул Жрец душегуба на лёд, да по скользоте поволок в сторону. Стать на ноги? Где там. Только приподнялся да взвыл по-волчьи. От холода даже перста в кулак не сжимались. Вот же диво дивное, да как же тогда этот …с «кишками» смог под водой усидеть?  

И снова ахнул народ. И как ту не ахнешь? На лёд выскочил ещё один чужак. В руках не то коряга, не то топор. Дїй враз уразумел, что хоть и стар уж, а промедли хоть миг – несдобровать ему. Прыгнул в сторону, да покатился бревном, попутно обильно набирая снега на мокрую, дубеющую на морозе одежду. А юродец тот, что из воды, ка-а-а-а-ак ухнет по камням своим Топором, только щебень полетел в стороны! Лёд трещинами не то у родника, а и по ручью да реке пошёл до самого дальнего берега.

Хвать чужак своего, того, что Дїй десницей своей успокоил, да в воду и поволок. Шлёп оба в полынью, только волна на лёд плеснула.

Всё. Снова тишь да покой вокруг, если бы не двое Поясов, да столько же сельчан, что отправились ныне к Праотцам. Окоченевших у родника навок уж и не вспоминал никто. Своих осторожно из воды выловили, да понесли, оплакивая на запад от Капища, за реку малую Отваду к Граду Мёртвых.

Пока родичи и Жрецы тризнавали, прочие селяне и Пояса, разумея, что чужаки не так просто попугать приходили, все как один стали готовиться встретить недруга. Что с того, что приплывали Наги по воде? Теперь могли напасть, откуда им вздумается…

 

К вечеру воспылали на левом берегу и Кроды. Дїй, что наскоро переодевшись, ходил как того требовал обычай к Мёртвому Граду, вернулся уж когда темнело стало. Велел собрать к себе всех витязей Ордена свободных от службы и старших Родов. В посадном Зале Капища сошлись споро, гудели будто улей, глядя на ратную косоворотку Верховного Жреца, да доспехи его огромные, что лежали у самой пасады. Нездоровилось Светоколу. То ли не давали покоя ободранные камнями бока, то ли  пристыл, барахтаясь в ледяной воде, а может, и чужак, пока боролись в полынье, смог как-то ужалить Верховного? Кто его знает?

Были в пасадной и Авеги с Матушкой-Йогиней. Сидели молча, со стороны на людей смотрели, да о своём думали. Любояра так и не снимала с пояса ножи-скрамы. От её былой смешливости не осталось и следа.

Жрец дождался, когда к собранию под охраной двух витязей Ордена вышел Светозар. Появления гостя никто будто вначале и не заметил. Лишь когда на скамью возле его охраны перебралась Йогиня, селяне стали коситься и на гостя, и на Посох его, о коем уж многие слыхивали. Гул стал нарастать, значит, пришло время.

Как и полагалось Верховный Жрец начал посадское собрание, славя Богов да почитая Предков РАСА. Хмурились главы Родов, славили Чуров, призывая их к домам своим и прося укрепить Дух пред ликом свалившейся беды. Один только Бакуня, пришлый со «Столового Камня» поселенец, сидел у самых дверей да всё шикал, будто собачился.

Вскоре стали и дела вершить. Непросто было Дїю. На сходе сем он только старший среди равных, несмотря на то, что Ас. Бродя в речах своих всё «рядом» да «около», он попутно всё ладил мысли о том, как бы это правильно вложить в головы посланцев Родов причины нынешней недоли их? Всего о Светозаре и его Посохе рассказывать не следовало, однако спросят ведь, с чего это после появления этого молодого кудесника и его спутников доселе мирное житьё прихожан-общинников вдруг прекратилось?

Слово великана Светокола было твердо, как камень. Ежели говорил чего, слушали его молча, а тут! Будто шепоток за спинами Роданов, или …словно сквозняк какой-то полз меж людьми, заставляя их отвлекаться, оборачиваться. Дїй всё никак не мог понять, откуда взялся в его посадной этот ползучий гад незримого шушуканья.

Рассказав общинникам вкратце о том, кого ему довелось сегодня вытаскивать из полыньи да охаживать, Верховный Жрец и не ожидал, что собрание загудит, вдруг вспенится. Вот и стал этот гадкий шепоток проявляться всё больше и больше. Вроде спросят что-то, Жрец ответит, ан-нет. Откуда-то снова и снова о том же самом спрашивают. Получается, что так и будут допытываться, пока не услышат того, чего хотят? Вскакивали да махали руками даже те, от кого Дїй кроме мудрой подсказки никогда ничего другого и ждать не мог. И снова, будто чужими словами говорят, и вроде как вполоборота назад, де, советуясь с кем-то.

Понял тут Светокол, что кто-то из общинников намеренно мутит воду и отнюдь не для того, чтобы на самом деле в чём-то разобраться, нет. Тут какая-то собачья тяжба, или коротко говоря – саботяж, когда как ни корми, не холей пса, а он всё одно лает.

Стал тогда Дїй всматриваться, да вслушиваться. По словам судил, глядел прямо в очи говорившим. А ведь не все «держали слово». Кои, чувствуя подмену мыслей своих, высказанных кем-то втихую, за спиной, и отворачивались вовсе, не в силах «устоять» пред чистотой взора Светокола.

— …нашими Родами. — Говорил тем временем старейшина клана ковалей нижнего села, Вятко. — Облежались мы, будто в молоке, оттого и коробит. Давненько ни желтяки, ни напасти хворобные не донимали нас. А ныне ратный час пришёл, потому и шумят люди. Однако должно всё же сказать, други, что в достатке и мире жить неплохо. Что ж искать тогда себе иного? Понять не могу, и с какого такого перепугу чужакам этим переть на нас?

— Чужак чужаку рознь, — тихо вставил словеса Бакуня, — один придёт, поселится да только лад с людьми. И там кому-то поможет, и там соседу подсобит, а другой только сунется, враз мирное житьё рассыпается в прах…

Этот переселенец говорил что-то ещё, но Светокол уж боле и не вслушивался. Понял он, наконец, кто тут баламутит собрание. И давненько, видать, к тому готовился, стервец-переселенец. Там одному словечко скажет, через день другому, третьему. И манера говорить у него какая-то, будто припечатывает, всегда переспрашивая: «Так ведь?» А вот же глянь открыто, сверху, вроде всё как надо говорит-то, по уму. Но, было сейчас в словах пришлого что-то лисье, не правильное, безверное.

  Поразмыслив, не стал Ас пока хватать шкодника за хвост. Так, для себя, будто угольком пометил и начал к говорившим присматриваться. Все косятся на Бакуню, значит и правда он мутит воду.

Меж тем стали уж и впрямую спрашивать, что, мол, за гости и на что им такая охрана? Более выжидать не следовало. Пришла пора положить этому конец. Не хватало ещё в общине склок пустых, их тут отродясь не было.

Верховный Жрец встал с пасады и собрание притихло:

— Наговорились? — строго спросил он. — Что? Не все ешшо? Так или иначе, а теперь молчите да внимайте. Не найдёт тот благости Роду, кто вместо трудов для рук своих, языку лишь занятия ищет. Беда идёт, тут воеводить надобно, а вы всё шкурничаете, мыслите, как бы это отвильнуть.

Верно говорил Вятко, пригрелись мы, обмякли под защитой Богов, чуть в боку кольнуло – выть начинаем, да помирать ложимся. Любо мне пытать, а с чего это ты, Бакуня, на гостей наших взъелся? Али не расичи они?

— Так ведь, — захлопал веждами, обличённый переселенец…

— И не выворачивай словеса по-лисьему, —  продолжил Жрец. — Утверждай слово своё, говори «так ведь», ибо расичи они и есть. А коли просят расичи помощи и защиты, что нам Кон Родовой велит? Принять и защитить…

— Но мы же знать не знаем, ведать не ведаем, что они натворили ТАКОГО, что Горыни на них теперь охотятся? Мы-то тут причём?

— Мы? — вознегодовал Светокол. — Да ты же, Бакуня, сам только три лета, как в селе обосновался. Мы ведь не спрашивали тебя, с чего это дорослый муж с домочадцами по миру болтается. Откуда сбежал, почему? А надо было бы прилюдно порасспросить, не довелось бы нынче дрязговать. Ни в один клан ты не вошёл, нигде себя не показал, так …живёшь себе возле оратых, они тебя уж и старшим выставили, видать за язык длинный, боле ничего у тебя видного нет. Что краснеешь? Горчит правда? А ты живи по Совести, и она тебе слаще мёда станет.      

  Бакуня подпрыгнул было, но смолчал. Только зыркал по сторонам, набычившись.

— Я тож расич, — как-то неуверенно тявкнул он, — и раз выставили орачи меня старшим на совет, знать, и меня слушать должны, как и всех. Имею спросить – спрашиваю, а нет, буду молчать.

— Добро, — не стал спорить Ас, — имеешь, так спрашивай.

— Говоришь, — судорожно начал Бакуня выстраивать в голове совершенно неготовый вопрос, — э-э, что это Посох молодого чародея Пояса охраняют. А не умыкнул ли он тот Посох? …Погодите шуметь. Я же разобраться хочу. Ежели эта вещь Горынь, то надобно просто отдать её, они и пойдут себе обратно в норы…

Заёрзал Бакуня, забегал. Уж больно не хотелось ему, как избранному на собрание кланом орачей посланнику выглядеть нелепо.

— А буде смеяться, смешного тут ничего нет, — продолжал он, — шныряя перед понурыми витязями, охраняющих гостей. — Сами же говорите, — вышагивая и перед опустившим взор Светозаром, рассуждал он вслух, — надобно говорить правду.

И вдруг, став напротив чародея, мол, я и тебя не боюсь, я же посланец, вы меня все должны слушать, Бакуня со словами «а может он златой, Наги до злата охочи…» выбросил вперёд руку и схватился за Посох…

 

Клубок шестой

 

Светозар дёрнулся, но Урока своего не выпустил из рук. Запоздало двинулись на Бакуню и охраняющие Древо Пояса. Тот, видя такое, только поднял руки да осторожно отступил назад. Витязи тут же стали пред молодым кудесником так, что стало понятно, более подобного не позволят никому.

Хотел было Бакуня отшутиться, да вдруг понял, что сотворил что-то неразумное, роковое. Опустил он руки к поясу, а что-то персты щекочет. Собрание дружно вздохнуло. Как так? Жиденькая бородёнка переселенца, что всегда едва дорастала до груди, сама по себе поползла вниз, попутно теряя многие и без того не густые волоски, которые то и дело сыпались долу.

            Бакуня обернулся, а общинники от вида его все назад отпрянули.

            — Что вы? — стал вопрошать он, и не узнал своего голоса. Хотел сглотнуть, шевельнул языком, а на него свалился зуб. Сам по себе, без боли, без какой-либо причины! А вот и второй. Он глянул на руки свои, а они рябыми стали, будто у старика замшелого. А борода уж ниже пояса. — Я же, — блеял Бакуня, — я …., да не взял бы я посоха этого, шутя ведь…

            Вдруг задрожали колени его, а силы будто и вовсе меж половицами утекли. Ведь только что выхаживал, да словесами сорил пред общинниками, крепкий, хорошо сложенный. А сейчас? Упал на пол и Дух испустил. Весь его век оставшийся пролетел перед очами прихожан-общинников от зрелости до глубокой старости, словно ворон над Долиной Мёртвых.

            — Вот такой Посох, — глядя на бездыханное, сухое тело старца, глухо произнёс Дїй. — Такой Посох и Урок такой несёт сей молодой кудесник. Часть Древа Времени в руках его, и ежели она к чужакам попадёт, несдобровать потомкам нашим, поелику задумали Горынычи, с Тёмными Силами сговорившись, извести РАСА, оставив токмо самых слабых из нас, малодушных, дабы служили молча им, да Мидгард цветущий для потребы чужаков разоряли. Это ежели вкратце речь о недоле нашей вести.

А коли уж по делу, так, чтобы не собачились, как …этот, скажу одно. Каждый волен, но все мы вместе для блага Родов одно – расичи. Моё слово твердо, Станицу[178] нашу и Посоха Нагам не отдадим, будем стоять до конца…

           

            Поднялось село. Вкруг Капища в готовности ходили Свентовитовы витязи. У тына островерхого снег вытоптан, а где и того больше, отброшен подале, чтобы в случае чего, гасить им горящие смоляные горшки. Разбойные Жёлтые люди часто таким прикормом приваживали к домам расичей бродячих, голодных Жыжек[179].

Дїй с такой тревоги и спал в доспехах, всё боялся, что вот-вот налетят Наги да Горыни, а он на лавке лежит, нежится. Эдак и другие ждали ухо востро: первую ночь, вторую, третью…

Вот вступило в свои права и утро семнадцатого дня месяца березня, лета 6499 от Сотворения Мира в Звёздном Храме. Поднимался Ярило, да так сыпал огненными стрелами по слежавшимся снегам, что у дозорных общинников, кои стояли на древних каменных столбах вдоль реки, слезились глаза. Неспроста о таком времени говорили: «нос горит, да спина мёрзнет».

— Вот ужо жарит, так жарит, — щурясь на свет, бурчал старший из них, — чего-то Золотые Пояса своего пока не прислали. Ярило вон, уж от леса оторвался, а никого из Ордена нет.

— Батя, — спросил младший, — а чего их называют оберучами?

— То от умения их славного обходиться с мечом одинаково умело что шуйцей, что десницей, причём в одно и то же время могут и обеими. Они ведь боле витязи, а не Жрецы. И хоть каждый из них не хуже Капена или Дїя ведает, как должно требы приносить или Богов славить, их служение – ратное дело и в нём, Вышата, лучше них никого нет. Оттого и беспокоюсь, ведь куда-как спокойнее было бы, когда б хоть и один, а сидел в сей час с нами. Определил жа Дїй, что с двумя прихожанами-общинниками непременно должон быть один оберуч из Ордена. Ну вот где его носит?

— А во-на, — указал Вышата рукой на вдруг появившегося у подножия башни витязя. — Вишь? Ничего не боится, дразнит только стрелы аримов своим оранжевым брюхом…

Меж тем тот молодец, в чей адрес летели эти упрёки, так ловко и быстро начал карабкаться по каменным уступам башни, что общинники разом притихли, вспоминая как сопели да напрягались, когда взбирались сюда сами. Для пущего эффекта Пояс, едва только схватился за край верхней площадки, кувыркнулся и сел, как нив чём не бывало прямо меж отцом и сыном:

— Здорово живёте? — весело осведомился он, а прихожане только переглянулись да рты разинули. — Прилягте, — совсем уж развязно добавил он и сам повалился на спину, прямо на утоптанный, подтаявший на солнце снег. — Поди, — улыбался он, — долго сегодня придётся на ногах топтаться?

И снова отец и сын недоумённо переглянулись.

 — Прилягте, говорю, — вдруг жёстко бросил витязь и ловким приёмом безцеремонно опрокинул Дарьяна и Вышату на спину. Старший из селян только ёкнул гулко шлёпнувшись лопатками о жёсткую поверхность, а Пояс, лёжа на снегу, выбросил руку вверх, будто ловит муху, а обратно опустил её уже с длинной аримской стрелой. Больно было Дарьяну и обидно, а сказать ничего не посмел. Во-первых, дыхание от удара сбилось и никак не могло вернуться на место, а во-вторых, что тут скажешь? Вот и хлопали веждами оба общинника, глядя друг на друга, пока лихой молодец в чёрном плаще с оранжевым подбоем не поймал и вторую стрелу. Тут заняло дыхание и у молодого…

— Хм. — Рассматривая пойманное так, будто в первый раз видит нечто подобное, с досадой вздохнул оберуч. — Вот же, …догнали-таки желтопузые.

— Аримы? —  в страхе и сразу сойдя на кашель, дёрнулся Дарьян.

— Кху-у-уда? — с силой хлопнул его в грудь Пояс и снова шмякнул спиной о камень. — Лежи пока. В троих стрелять будут больше, я всего этого не переловлю.

— На самом деле, там жёлтые? — Будто врастая спиной в заледенелый от людских ступней снег, шёпотом осведомился Вышата.

— Ага, — как казалось, совсем не по делу продолжал веселиться витязь Капища Свентовита. — А то с чего бы я тогда сигал к вам сюда наверх, как белка? Руки вон всё ещё ноют…

Дарьян сосредоточенно поджал губы и всё норовил встать, де, сигналить надобно, чтобы следующая вышка тоже скорее подняла сигнал тревоги.

— Лежи, — настаивал оберуч, — пока не дёргайся. Нужно подождать, пока мои руки отойдут, и голова малость охолонёт. Тут надо без горячки, робяты…

— Да как же? — видя, что так просто витязя не возьмёшь, сменил тактику старший из общинников, — ведь натворят бед, выродки эти? Сам подумай, …как там звать-то тебя?

— Любояр.

— Ну, Любояр, ты же обучен ратному делу. Должон разуметь, что негоже валяться, коли беда топчется у ворот….

— Да ведь беда эта у ваших ворот уж день или два, — спокойно ответил витязь.

— Как так? — округлил глаза общинник.

— А так. Скажи, когда вы сюда, на дозорную вышку поднялись, что ж не спросили тех, кого меняли, где это их штоурмвой из Ордена?

— Так не было его…

— То-то и оно, что не было. А всё потому, что я сюда пришёл раньше вас и пока вы сменитесь немного побродил с Гоенегом по лесам, горам да расщелинам. И не зря ходили-то. Все подступы к селу, особо со стороны Капища, обтоптаны аримами. Близко они не подходили, всё издали высматривали, по уму. Так прикинули, чтобы и наши не видели их следов, и им всё как следует можно было разведать. Но, как видно, самонадеянные больно, поскольку, лёжа в засаде, даже за спину себе не смотрели. Гоенег троих сходу уложил, и я успел двоих. Жаль только, что тихо этого сделать не вышло.

Вот и пришлось нам разделиться. Друже мой, Гоенегушко сейчас на пути к Капищу, а я тут, поелику этих, что на шум поднялись, за собой увёл. Куда мне ещё было идти-то? Только сюда. Вот они теперь и стреляют. Вишь, не особо часто сыплют стрелами, верно, вас и не видели, не знают, что тут кто-то окромя меня есть. Похоже, им вообще всё равно, стерегут их приход, али нет. Кроме нашей дозорной тропки, следов в лесу у вышки я больше не видел. Хотя.., — задумался Пояс, — жёлтые могли ходить и нашими тропами…

— М-м-м, — озадачился Дарьян. —  Обходят они, стало быть,