Студии звукозаписи

Чабор

Авторы: Алексей Войтешик

Жанры: Сказка, Приключения, Фэнтези, Мистика и эзотерика

Опубликовано: 12.10.2015

Рейтинг: 0

Чабор

4.09.1996 — 4.12.2000 г.г.

 

СКАЗКА

*(Уважаемый читатель, в данном произведении автор, исходя из желания поэкспериментировать, использует приставку «без», как указание на отсутствие чего-либо, а «бес» на присутствие Тёмных Сил).

 

Сказка? Что ж, пусть будет так.

От сказки мудрым будет прок,

Ведь что ни сказка — то урок,

…А в ходе жизни важен каждый знак.

 

 

« — Странная какая-то сказка, — морщась от неприятных ощущений, возникающих в затёкших ногах, неуверенно произнёс юноша, — как-то не всё в ней просто и понятно...

— Такая уж есть, — хитро улыбнулся старик, — другой я тебе сегодня не расскажу...».

 

ЛАРЬ 1. Атар

 

КЛУБОК 1

Старик лёг на спину, закрыл глаза и прочёл молитву:

«…О, Великий, о Мудрый Отец наш небесный! Создатель и хранитель Великого Света! Я благодарность тебе воссылаю за всё, созданное тобой, и от имени созданного молю: да придёт час избрать того, кто вернёт на землю Закон Вселенной, её дыхание, Священный Огонь и чистотой своей, и силой, данной Первопредками, изгонит Князя Тёмного мира и всех его приспешников прочь! Да разбудит Пришедший от Тебя светом древних Знаний сердца людей, и убоится воцарившееся Зло, и сбежится в место, уготованное ему, где и останется навек и вскоре исчезнет вовсе в недосягаемых глубинах первозданного мрака»…

 

Атар стоял посреди широкого хлебного поля. Золотые волны зрелых колосьев с шелестом катились вдаль, а аромат безкрайних хлебных полей молодил Дух и возвращал воспоминания к давно ушедшим дням его молодости.

В эту ночь Волшебная книга сновидений открыла ему страницы сказки, в которой он был Парсийским[1] воином. В красном дорогом платье, толстых кожаных доспехах; у левого бедра, выгибась к земле, висел кривой пехотный меч, изящные формы которого, даже будучи зажатыми в плотно облегающее нагалище[2], просматривались легко и, как видно, созданы были трудом искуснейшего мастера. Сами же ножны, отделанные тонкой золотой вязью и обтянутые дорогой красной кожей, безспорно, говорили о принадлежности их хозяина к сословию знати.

Атару, как опытному «читателю» Книги Сновидений, несомненно, льстила сегодняшняя сказка, хотя, если говорить откровенно, на его личный вкус «Писателю» человеческих снов всё же стоило бы в этот раз подыскать ему и платье, и доспехи поскромнее. Что и  говорить, входящий в его экипировку великолепный зеркальный щит, переливающийся отражением тысяч солнечных лучей, был абсолютно непрактичен и выглядел как-то уж очень вычурно и броско.

Но вот к сердцу старика прихлынула волна давно забытых ощущений, и он, смирившись с наличием этой нескромной детали сновидения, стал наслаждаться упоительной смесью силы, свежести, веселья и безпечности, одним словом тем, что включает в себя ёмкое и поистине безценное слово «молодость».

Меж тем ранее безоблачное небо стало терять свой прежний цвет. Что-то неведомое, вторгнувшись в густую синеву бездонного небесного свода, оттенило его грязно-серым, тревожным тоном.

Холодный ветер, вывалившись из густого сумрака, упал на хлебное поле и, словно дикий конь, принялся неистово качаться в его золотых волнах. Перепуганные колоски, чувствуя в этой игре вечного странника недобрую силу, зашумели, будто предупреждая Атара о близящейся опасности.

Старик обернулся. В нескольких шагах позади него сгущающийся воздух начал медленно превращаться в вытянутую фигуру человека. Незнакомец явно был не из Светлого мира, хотя следует сказать, что и любое из известных людям описаний представителей тёмной нави к нему тоже сложно было отнести. Ни пресловутого хвоста, ни козлиных рогов, ни копыт. «Оно» очень походило на человека, однако судить о том, мужчина это или женщина, было достаточно сложно. Внешне это выглядело как некая странная смесь одной земной сути с другой.

Посланец Пекла не имел ничего особенного даже в размерах. Самого что ни на есть среднего человеческого роста. Единственное из того, что сразу же обращало на себя внимание, так это был его крайне неопрятный вид. Если доверять первому впечатлению (а оно, как известно, обманывает редко), скорее всего, его грязные, засаленные одеяния не стирали со дня приобретения. Описать их было просто невозможно, и всё из-за той же крайней неухоженности.

Цвет его неестественно-бледного, безкровного лица отливал серым трупным оттенком, а перемена настроений в мимике не имела никакой последовательности. Гримасы постоянно чередовались, причём каждая последующая никак не вытекала из настроения предыдущей. Вкупе со странными, непроизвольными движениями пришельца, все эти кривляния могли указывать только на то, что полному чудовищной силы внутреннему миру этой твари было крайне тесно в слабом и небольшом теле.

Затянутые кисеёй безумия глаза пришельца злобно всматривались в зеркальный щит Атара. Тот почувствовал, как всё пространство вокруг него стало наполняться энергией страха.

И вдруг самым неестественным образом эта Тёмная тварь разинула свою пасть так, что в дрогнувшем от её низкого рыка воздухе не осталось места ни для чего, кроме пыли и соломы. В один миг это растущее, словно тень солнечного затмения, жерло заняло половину неба!

«Хоро-о-ош сон… — только и успел подумать Атар, прячась за зеркальный щит. — Неужели это сам Абадон — всепожирающий демон страха? И как только меня не засасывает в эту бездну, способную поглотить даже Месяц?»

Но вопреки его безрадостным ожиданиям, внезапно разыгравшаяся буря успокоилась так же быстро, как и началась. В обрушившейся тишине ошарашенный происходящим Атар так и продолжал сидеть за щитом, долго не рискуя выглянуть из-за своего спасительного укрытия. Когда же он решился осмотреться, к своему неудовольствию обнаружил посланника мира Тёмной Нави на прежнем месте. Как видно, тот явился сюда не просто  для того, чтобы припугнуть Атара.

Превратившись вновь в бледное, неопрятное существо, Навь стояла на два шага впереди Атара, закрыв своё лицо тонкими, слабыми ладонями.

— Убери щит…! — вдруг процедил демон сквозь зубы.

И тут же Атара осенила внезапная догадка. Бог мой, ведь у него в руках было едва ли не единственное безотказное оружие в борьбе с Тёмными силами — зеркальный щит Небесной девы-воительницы Вакшьи или, как звали её славяне, Правды. Любая нечисть, отражаясь в его идеальной, отполированной в божественных кузнях поверхности, видит своё уродство и становится безсильной перед неприкасаемым ликом Истины.

Стоило признать, что чья-то заботливая рука как должно экипировала парса перед этой страшной встречей. Он вскинул глаза к мрачному небу и мысленно поблагодарил своих небесных хранителей за их отеческую заботу. Теперь Атар знал, кто явился к нему на свидание, а, как известно, «враг не страшен, когда знаешь, кто он». Но с другой-то стороны …если твой враг сам Страх?

Атар судорожно ощупал свободной рукой тяжёлый эфес меча.

— Твой меч мне не страшен, — заметив это движение, произнёс демон, — убери щит, и я тебя не трону.

— Хы, убери.., — нервно выдохнул парс, — я уж лучше здесь посижу. Подожду, когда всё это закончится.

От этих слов Тёмного посланника прямо передёрнуло:

— Убери щит! — властно и с угрозой снова повторил он. — Убери, и я тебе обещаю, что всё закончится просто молниеносно. Или ты думаешь, что сможешь отсидеться тут? Нет, этого не будет. Как ни крути, а позже ты всё равно вернёшься в реальный мир, где у тебя нет этого щита, и тогда тебе не поздоровится.

К моменту, когда прозвучала эта угроза, Атар уже окончательно пришёл в себя и только снисходительно улыбнулся в ответ:

— Если здесь, во сне, мне дали щит, — спокойно ответил он, — значит, и там без защиты не оставят. Иначе ты не явился бы на свидание со мной именно сюда.

Восковое лицо демона снова перекосило недовольством:

— Что там, в миру, с тобой возиться? — с едкой насмешкой заметил он.  — Ведь песок из тебя сыплется. Это здесь, во сне, ты прямо витязь какой-то. Только вот имя тебе надо погромче, позначительнее. Как тебе, скажем, такое – Атар Дряхлый?

Старик, продолжая прятаться за щитом, только пожал плечами:

—  Что-то я никак в толк не возьму, к чему тебе глумиться надо мной, Абадон?

— О! — оживилась навь. — Да ты, глупец, думаешь, что такого червя, как ты, сам Демон Страха удостоит своим вниманием? Нет уж. И не надейся. ...Ненормальный, — отстранённо выдохнул посланник Тёмных миров, отчего-то значительно смягчив тон, — слышишь, старик, тебе говорю? Ты умалишённый, впрочем, как и все Парсы. Скопом победив наших рабов и слуг в древней битве, вы так высоко вознесли свои подвиги, что проспали то время, когда мы, приняв во внимание все прошлые ошибки, легко взяли вас хитростью. Ведь одним только нашим хотением весь ваш мир превратился в большое торжище.

Теперь-то вы опомнились, увидев, как любой наш товар с тёмной меткой люди попросту отрывают с руками. Любой за яркую, ходовую безделушку с лёгкостью отдаст даже свою безсмертную душу. Сам посмотри: кому сейчас нужен ваш Золотой Путь развития? Кто желает заставлять себя о чём-либо задумываться, жить в ладу с древней Копной Правдой Богов? Оттого ли все веси и города вокруг просто перенаселены смердами[3], что люди тянутся к Знаниям?

Никчемный. Ведь тебе одному не под силу пришить на место потерянные во время наших «тёмных» торгов руки, ноги, более того — головы. Мы уже объявили один богоизбранный народ, и Парсы вторым не станут, несмотря на то, что тоже разбрелись по белу свету и несут какую-то чепуху о Божественных Знаниях. Уже совсем скоро все ваши старые Боги станут не нужны: мы втемяшим людям, что можно жить и совсем без Богов …или с Богом, который берёт на себя ответственность за всё тёмное, содеянное ими.

Поздно вы проснулись, дурачьё. Лучше бы вам уже вовсе не просыпаться. Что бы вы ни делали, а мы всё равно утвердим здесь и этого ревнивого бога, и время, когда вообще никто не вспомнит про Богов за прорастающими в  душах страстями. Ты должен понять, что никто кроме нас, слышишь, никто не сможет управлять вашим миром дальше. Здесь наши правила. Так что смирись и перестань твердить о Знаниях Предков. Подумай сам: ну стоит ли будить память о покойниках? Поверь мне, для людей это очень опасное занятие – касаться сфер Тёмного мира Нави. Хотя-а.. Как раз в этом деле я и мог бы тебе помочь.. По знакомству. Мне-то, сам понимаешь, это сделать проще.

Можно на какое-то время вернуть из мира Забытья …хотя бы твоего деда. Постой-постой, — демон наигранно задумался, — кажется, ему отрезали голову. Да, конечно, я помню! Это сделали его благодарные ученики? Ещё бы, ведь он научил их делать золото из любого металла.

Ты считаешь странным, что они не пожелали делить с кем-либо такое прибыльное ремесло? Молчишь? И правильно. Что тут скажешь, ведь противостоять утверждённой нами в мире власти золота далеко не каждому под силу. Вот и его ученики не смогли этого сделать...

Не хочешь деда – можно поднять из могилы твоего отца, сгоревшего в выстроенном им же Капище. Кстати, в тех местах до сих пор считают, что он осквернил их Веру этими вашими Знаниями. О, как он кричал перед смертью! Не думаю, что из благодарности к людям. А хочешь…

— Хватит! — не удержавшись, выкрикнул Атар. — Что попусту винить заблудших во тьме людей, совершивших недоброе? Ведь вы сами подтолкнули их к этому. Вы всегда всё делаете чужими руками…

—  Кто это «вы»? — фальшиво удивилась навь.

— Ты, лживый морок, и прочие Тёмные сути, что чьей-то недоброй волей наладили пути-дорожки в наш мир. Трудно от вас избавиться, если уж вцепились в человека. Это как клин, что, разбухая, ломает даже самый крепкий пень.

— Какие слова! — вскинул белёсые, редкие брови демон. — Ты прирожденный оратор, старик! Ой, прости – воин, конечно, воин. Но давай будем смотреть фактам в лицо. Как ни крути, а убили твоего отца и деда люди, а это значит, что ты зря на нас наговариваешь. Я, например, и пальцем не коснулся никого из твоих Предков, хотя, не скрою, сделал бы это с огромным удовольствием. Получается, что Зло, подтолкнувшее людей к убийству, на самом деле было изначально заложено в каждом из них? Ведь ты же знаешь, что каждого из вас, живущих в явном мире, сюда привёл кто-то из мира Тёмной нави. Да, ваши Боги установили вам здесь такое испытание – стараться изжить нас, но ведь нам-то не хочется быть изжитыми.

…Оставим же это. На то, чтобы спорить с тобой или доказывать что-либо, у меня нет ни времени, ни охоты. Я, как ты верно заметил, явился сюда не сам, а по поручению. Так вот, мне всего лишь приказано предупредить тебя об опасности. Нам стало доподлинно известно, что в скором времени тебя ждёт страшная, ну просто кошмарная смерть. И хоть это обязанности иных, светлых сфер – предупреждать людей о подобном, однако здесь присутствует прямая зависимость некоторых наших планов от твоего присутствия в землях Рассении. Скажу проще: нам было бы выгодно, чтобы ты поскорее убрался отсюда.

К слову сказать, твой-то интерес в этом деле куда весомее нашего. Ведь на кону стоит твоя жизнь и возможность нести дальше это твоё «Знание». Нет, правда, подумай. Ведь совсем не сложно бросить эти пустые затеи и, пока ещё есть силы, отправиться на родину, в старую добрую Парсу. Ты не спеши отнекиваться. Понимаю: как-то вдруг я начал. Но жаль тебя, на самом деле жаль.

Посуди сам. Здешним людям нет никакого дела до того, о чём ты так печёшься. Они спокойно живут со своей старой Верой и слышать ничего не хотят о подбирающейся к ним беде. Для них враг только тот, кто явился к ним с мечом. Тех же, кто, оставаясь без дела, шатается с Христовой рыбкой и крестным знамением от веси к веси или готов помочь золотом в любом начинаемом деле, пусть даже не просто так, а с прибылью для себя самого, никто не сочтёт за врагов. Внуки Богов ныне не те. Нашими стараниями они стали настолько ленивы и упрямы в своей лени, что Лень и сама могла бы поучиться у них своему ремеслу… если б, конечно, ей было не лень. Мне кажется, что за сорок с лишним лет потомки Даждьбога должны были тебя убедить в этом?..

Хочешь мне возразить, упирая на то, что они всё же ещё способны рассмотреть волка, собравшегося забраться к ним в отару? Нет, куда им? Мы можем выбрать любого, слышишь? Любого. Дать ему часть Знаний, попавших к нам от ваших Арлегов, и он, творя на глазах окружающих дешёвые чудеса иллюзорного мира, поведёт за собой вас всех! И, заметь, этим знаниям, а по сути, фокусам, они поверят, а вот твоим Знаниям – нет. Мы об этом позаботимся. Кстати, а почему это они поселили тебя в старом Капище у погоста? Что за столько лет проживания с ними бок-о-бок тебе до сих пор не нашлось места в веси? Видишь, как неточно они выравнивают на своих весах выгоды твои и свои интересы?

Вот потому я и говорю, что самое лучшее для тебя сейчас – вернуться на родину, где люди до сих пор живут проповедуемым тобой Учением. Разве это плохо – дожить свой век легко и просто? Неторопливо броди в своё удовольствие среди персиковых деревьев в саду и задумчиво вглядывайся в их кроны, молодые и цветущие…

Атар вдруг отчетливо почувствовал сладкий запах далёкой родины. Перед глазами проплыли картинки раннего детства, лицо отца…

— Подумай, — не унималась навь, — конечно, вслед за старостью всё равно приходит смерть, но если ты встретишь её там, то это произойдёт легко и просто, а если здесь!.. Поверь мне, на родине умирать всегда приятнее, чем на чужбине. Ведь сказано же в ваших Ведах: «Не покидайте курганов Предков…». Скажи, кто придёт тут к твоей могиле, кто вспомнит имя погребённого не как раньше – в кроде[4] – а уже по-новому, в земле?

Невзрачный холмик над тобой быстро зарастёт травой, а вскоре и вовсе пропадёт. Сверху будут пастись коровы, мало того, они ещё и гадить станут тебе на голову. Если не веришь мне, полистай на досуге звёздные карты. Полистай – и ты увидишь тень зловещей звезды прямо на солнце твоего рождения. Просто ужас…!

—  Ты же знаешь, я не отступлю.

— Не уверен, — стоял на своём демон. — Просто сейчас пришло время в очередной раз сделать свой выбор. Заметь: не мы, а ваши всемогущие Боги определили эти важные вехи в судьбе каждого мыслящего существа – «выборы». Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, это звучит так: «Выбор есть всегда». Как тебе известно, сами Боги определяют в этом деле и разнообразных помощников или посланников, как добрых, так и недобрых. Видишь? Так что я послан к тебе вполне легально.

У каждого, знаешь ли, своя работа, своё ремесло. У меня своё – у тебя твоё. Даже Богиня Макошь – и та трудится день и ночь. Плетёт несчастная старушка с дочерьми свои коврики Судьбы от порога до порога выбора. Кому мягкие, кому жёсткие...

Завтра, после восхода солнца, тебе доведётся встретить того, кто превратит твоё Учение в смятение. Именно из-за него ты и примешь ту самую страшную, просто кошмарную смерть.

— Ну, наконец-то снова начал пугать, — спокойно ответил Атар, — а то я уже стал думать, что вы с Мороком поменялись местами. Уж больно искусно ты ведёшь неправую игру. Смотри, не переусердствуй, срывая древние печати Знаний. Будет грыжа, как у Чёрнобога.

— Глупец! — взорвалась приступом бешенства навь, и в его глазах вспыхнуло пламя Пекла. — Что ты о себе возомнил? …Подыхай же тогда, глотая собственную кровь, чтобы хоть на миг продлить предсмертное дыхание!

Атар привстал и, прикрываясь спасительным щитом, смело сделал два шага вперёд.

В момент, когда щит Вакшьи должен был коснуться демона, тот вдруг исчез. Небо снова выгнулось голубым куполом, а тёплый, лёгкий ветер продолжал гнать золотые пшеничные волны к далёкому горизонту.

Парсу вдруг стало так легко, что он, недолго думая, оттолкнулся от земли и полетел, поднимаясь всё выше и выше над хлебными волнами. Под его ногами мелькали острые вершины елового леса, потом снова пошли поля, поля...

            Вдруг он заметил копошащуюся у земли стаю чёрных птиц. Атар опустился ниже. Открывшаяся картина заставила его онеметь. Впереди лежало безкрайнее поле, устланное от края до края человеческими телами. Словно скошенная неумелой рукой перезревшая трава, щетинясь торчащими из земли копьями и тонкими пиками с потрёпанными воинскими стягами, припав к жирной, чёрной земле, спало мёртвым сном неисчислимое войско.

Снующие вокруг спящих вороны и дикие псы жадно насыщали свою плоть, ловко отхватывая куски живого, тёплого мяса от обездвиженных неведомой Силой человеческих тел. Внезапно в голове Атара зазвучали слова древнего поэта Аль Магамата. Парс был уверен в том, что уже давно забыл этот стих, услышанный ещё в детстве в величественном храме Тиштара:

 

…канула ночь, и открыли лучи,

Словно ключи,

Кровавый восход…

 

Сон, сваливший целый народ,

Под пылью забвенья прятала тень.

«Сон», — скажет кто-то, а я скажу — лень.

 

Страх всё побеждает,

Гнёт твою голову к тупости.

Кто, как не ты, в тебе решает?

Будь выше трусости!

 

Глупость страх рождает,

Толкает невежеством к трусости.

Кто, как не ты, в тебе решает?

Будь выше глупости!

 

Лень трусость рождает,

Та гнёт перед ней колени.

Кто, как не ты, в тебе решает?

Будь выше лени!

 

Пороками Зло повелевает,

Сжигает Души дотла.

Кто, как не ты, в тебе решает?

Будь выше Зла![5]

 

Едва прозвучали последние слова, в небе раздался высокий и чистый звон. Атар был просто изумлён. И каким же благородным должен быть металл столь сладкозвучного колокола? Звездочёт Атар Ари знал о том, что такой звон слышен с Небес только в дни великих битв. Это воины прошлого призывают потомков к оружию.

И вдруг в чернеющую позади парса полосу леса ударила молния. Из  ослепительной вспышки появился вооружённый всадник. Над его головой, словно радужная корона, сияло божественное свечение. Он привстал в стременах и поднял к небу огненный меч. В тот же миг из булатного клинка вырвался ослепительный луч света и ударил в голубую бездну. Воздух повторно наполнился звоном. Голос тысячи колоколов, отразившись от небесной тверди, рухнул на спящую землю.

Над притихшим от грома далёким лесом стало проявляться большое белое пятно. Вначале Атар подумал, что это облако, однако, присмотревшись, увидел силуэт огромного, размером в половину неба, белого медведя.

Небесный исполин остановился, поднял голову и заревел. В ответ в земле что-то заклокотало, застонало. Послышался далёкий гром, вторящий великану.

Он во второй раз поднял голову, и снова небо наполнилось глухим громовым рёвом. Будто невидимые горы катили огромные валуны на землю, отчего её трясло, словно в лихорадке. В воздухе запахло сыростью и гнилью. Поле покрылось страшными воронками-язвами, жадно засасывающими изуродованные диким зверьём тела.

Внезапно стало тихо. Слышалось только эхо уносящегося в безконечность грома. Медведь в третий раз поднял голову и, взревев, начал медленно таять в глубоком цвете неспокойных небес.

Атар снова оторвался от земли. Он поднимался всё выше и выше, а внизу, под его ногами, стряхнув себя тяжёлый вековой сон-наваждение, пробуждались воины…

 

КЛУБОК 2

Атар открыл глаза. В стенной бойнице древнего Капища проносились быстрые тени. Это россыпи поднятой ветром палой листвы с шелестом сыпались под ноги своенравной Царице-осени. Убедившись в тщетности своих попыток угодить ей в подборе рисунка ковра, трудяга-ветер злился, завывая в кронах голых деревьев, ломая слабые сухие ветви, поднимая отвергнутую царицей золотую фольгу листвы и унося её куда-то в холодный мрак хмурого рассвета.

Старик Ари не спешил покидать своё тёплое ложе. Снова и снова переворачивая в памяти ночное видение, он понимал, что подобное внимание со стороны Тёмных Сил не сулит ему в ближайшем будущем ничего хорошего.

Ему не очень-то хотелось верить в то, что в своём долгом жизненном пути он постоянно находился под присмотром тех, кого он называет Злом. Однако теперь ему просто не оставалось ничего другого, как признать это. Оказывается, всё, начиная с того момента, когда он и его отец покинули свой дом, и заканчивая нынешней жизнью Атара, внимательно отслеживалось неусыпным оком Врага.

Неужели Тёмные Силы на самом деле стоят безсменными дозорами на всех жизненных перепутьях людей, ревностно следя за тем, чтобы кто-нибудь непременно оступился? Ведь встречаются нам и Светлые Учителя, но! Так уж устроен мир, что Тёмные «наставники» рядом с людьми оказываются куда-как чаще. Покровительство Тёмных и Светлых Сил в равной степени могут происходить даже в рамках одного рода, одной семьи. Вот сегодня, чем не пример?

Как-то давным – давно Рахмету – отцу Атара встретился седой старец, открывший за радушие и гостеприимство ему, простому пастуху, Путь Светлых. А через много лет самого Атара нос к носу столкнули во сне с Тёмными. И теперь, кто знает, чем этот их визит может для него обернуться? 

Тогда, после памятного разговора отца со старцем, в самом начале их Большого пути, предок Атара оставил всё имущество брату, забрал своего малолетнего сына и отправился с ним к Крыше Мира, в храм Небесного Воина Тиштара.

Пробыв там девять лет и вобрав в себя мудрость и Свет Вечных Знаний, Рахмет снова собрался в путь. Он забрал с собой бывшего тогда на попечение священников, подросшего Атара, воспитывавшегося всё это время в пределах Духовной школы при Храме. Следуя указанию своего Духовного наставника, бывший пастух отправился на север, в священные земли Беловодья, где проживали нынешние потомки древних Арийских Богов…

Атару вдруг вспомнился день смерти отца. Уже немолодой к тому времени Рахмет давно чувствовал что-то недоброе от соседства с теми, кого выгнали в леса местные огнищане. Как только он увидел приближающихся к Капищу оборванцев, тут же отослал сына в лес, приказав не появляться больше тут, что бы ни случилось.

Вскоре Храм вспыхнул. Чумазые голодранцы бегали вокруг него, что-то кричали. Выволокли из задымлённого здания окровавленного отца и стали бить его кольями. Затем, оглушив, связали и бросили в огонь. Про прячущегося в лесу подростка никто, к счастью, даже и не вспомнил...

С этого момента и начались безконечные скитания Атара по просторам этой древней страны. Он исходил её всю вдоль и поперёк от Русского моря[6], через дышащие смертью пески и степи, в обход Великого Леса, до самых Рипейских гор[7].

Теперь, с высоты прожитых лет, легко было вспоминать то далёкое прошлое. Это сейчас Атар уже хорошо знает язык Рассен и способен легко различать наречия и характерные для каждой местности особенности  диалекта. А ведь было время, когда ему приходилось выдавать себя за немого, поскольку к немым здесь относились гораздо лучше, чем к смуглокожим чужакам. Хотя, если быть откровенным, и у немых тут тоже была жизнь несладкая. Потомки Ариев относились с большой опаской к тем, кого Боги лишили возможности говорить на их древнем языке.

Что ни говори, а Тёмный посланец правильно заметил, старик действительно натерпелся в этих краях всякого, и в юности, и в зрелом возрасте. Сколько ни скитался он по здешним просторам, нигде не находилось Атару места. Так и бродил он от веси к веси, словно ветер, пока в который раз снова не упёрся в седой гребень Рипейских гор.

Теперь он и сам не скажет с полной уверенностью, случайно ли набрёл как-то на  старое здание Капища Дïда[8] рядом с погостом или это оно, древнее и величественное, заметив измученного скитаниями странника, само впустило его под защиту своих толстых, каменных стен. Не зря же в народе говорят, что глупо не придавать значения тому, что преподнёс тебе сам Случай. Как бы там ни было, но на тот момент Атар был просто счастлив тому, что наконец-то его никто не гнал прочь.

Кродировать усопших согласно древним обрядам в здешних местах перестали, и Капище пустовало. Вреда воздвигнутой ещё в незапамятные времена веже не чинили, однако и использовать её для чего-либо тоже не рисковали. Пусть, де, стоит, пока не развалится. К слову сказать, разваливаться она как раз и не собиралась. Ставили-то её на совесть.

Гнать чужого не гнали, но и особой радости от того, что кто-то поселился в «Храме мёртвых», никто не испытывал. Умерших чтили как Богов, а тут мужик объявился прямо в Капище: не волхв и не Жрец.

Помнится, Атар ещё и обжиться-то как следует не успел, а уж каких только чертей не «вешали» и на Вежу, и на её нового обитателя. Бывало, даже детей пугали: мол, туда ни ногой, а то чрез чужака прямо в лапы к Кощеям Пекельным попадёте.

Дïдово Капище всё ещё было сооружением крепким. Стены хоть и поросли за века мхом до самой крыши, однако не имели ни единой трещины. Внутри было сухо и, самое важное, сохранились тяжёлые, массивные двери и дубовые ставни-задвижки. Всё это делалось ещё в старину на случай нападения ворогов, а потому и стояло крепко, несмотря на сотню лет забвения. В прошлом жрецы этого Капища жили здесь постоянно. Стоило приложить руки, навести порядок – и живи себе на здоровье, если душ усопших не боишься.

По этим и многим другим причинам чужака (а имени Атара никто и не спрашивал) местные долго не жаловали своим вниманием. Живёшь себе – ну и живи, только в наши дела не встревай. В общем, ещё неизвестно, остался бы он здесь или нет, но в увлекательные игры Богов снова вмешался Случай.

А дело было так: как-то свалилась на одного мужика в соседнем селе беда. Что в доме, что в хозяйстве просто чертовщина какая-то. Сначала сошли со двора пёс и кот, потом будто взбесились козы и коровы. Хоть на руках их в хлев заноси — не идут, и всё тут. Дальше ещё хуже. Заболела жена. Часто вскакивала по ночам, кричала в бреду: «Нет! Там она!» А как очнётся – ничего не помнит, плачет всю ночь, не может уснуть.

Бывалые люди сказали, что это злой Дух поселился в доме, и теперь жильё придётся либо отдать ему в жертву, либо идти в леса Беловодья да отыскивать кого-нибудь из старых волхвов, потому как с подобной гадостью силами общины было уже не справиться. Он, раз беда такая, и сходил бы, да вглуби Беловодья с простыми весями и знаться теперь не желали, поскольку здешние жители, по мнению Волхвов и Діев, древнюю Веру Предков забывать стали.

Вскоре мужик этот и сам начал мучиться по ночам кошмарами. В общем, житьё у него стало хуже некуда. Вот тут и посоветовал ему кто-то обратиться к чужаку. Шутливый, вроде, совет-то был: мол, волхва или жреца ещё поди сыщи, а этот пришлый с чертями[9] в Капище знается, может быть, сумеет с ними и договориться?

В ту пору за помощью к Атару мог обратиться только человек совершенно отчаявшийся. Мужику, а звали его Орей Котома, отступать было некуда. А тут ещё новый староста, Иваш, увязался следом. У старосты-то, понятно, свои интересы. Живёт де в Капище человек. Вроде как при селе, а вроде как и нет. О нём чёрт-те что болтают, а поговорить с ним всё как-то не случалось. Надо же новому старосте узнать, что тут к чему? Одному идти боязно, а тут как раз  Орей подвернулся….

В общем, компания подобралась. Откладывать не стали, тут же и пошли к Дїдову Капищу. Глядь – а чужак как раз на пороге сидит, будто ждёт их. Ещё и во двор не вошли, а этот только зыркнул в их сторону и сразу спрашивает: с чем, мол, пожаловали?

Староста оторопел от подобного, а ко всему ещё чуть  не свалился тут же, прямо у калитки. Трава, зараза, некошеная, высокая – вот он и зацепился.

            — Не больно ты приветлив, — с досадой откашлявшись, ответил на холодное приветствие староста.

            — А с чего мне к вам быть приветливым? — удивился чужак. — Думаю, что не просто поздороваться со мной пришли, видать, по делу. Только если это дело как и у других – о том, чтобы кого-нибудь со свету сжить – лучше сразу уходите, я с нечистью не знаюсь. Мало ли что в селе про меня болтают…

            — Правда твоя, — развёл руками Иваш, — по делу, а что болтают про тебя разное, так что с того? Людям языки узлом не завяжешь. В веси мало показываешься, вот и несут чёрт-те что. Чужих, знаешь ли, везде недолюбливают..

—  А я ведь в «свои» ни к кому и не набиваюсь.

— А чего ты сразу злишься? — перепугался Иваш, чувствуя, что придётся-таки ему сегодня убираться отсюда несолоно хлебавши. Поди потом, размалюй людям, какая заноза в старом Капище объявилась. Вот не будь Иваш старостой, повернулся бы сейчас и ушёл, а так…. Новая должность требовала от него взвешенности и мудрости решений. Тут хош – не хош, а лови, мужик, вошь.

— Мы ж нормально, — стараясь говорить как можно мягче, продолжил Иваш, — без всяких там. Скажи, Орей?

— Ну, — замялся Котома, — в общем, конечно…

— Я…, — снова попытался начать староста никак не клеящийся разговор, — э-э-э новый староста. Зовут меня Иваш Карец. А тебя?

— Атар… Атар Ари ибн….

            — Атар, значит. — Староста глубоко вздохнул. Чужак нехотя цедил в час по слову, а эту кривую беседу следовало как-то вести дальше. — Ты понимаешь, — выдавил через силу Иваш, — мне ведь не всё равно, что творится в селе и возле него…

            Ты вроде бы как при людях, значит, надо, как это… знаться с ними, что ли? Приходи ко мне, поговорим – глядишь, и перестанут на тебя всяких чертей вешать?

— Не перестанут, — глядя на Орея, ответил парс.

— Отчего же? — насторожился староста.

Чужак кивнул в сторону Котомы:

— Вот стоит человек. Слабый, больной. По всему видать, беда у него. А раз ко мне пришёл, значит, дело совсем худо.

Орей чуть под землю не провалился. Никак не ожидал, что на него вдруг разговор перейдёт.

Атар огладил седеющую бороду и, задумчиво глядя на него, сказал:

— Хоть с чертями я из одной миски не ем и по кладбищу в обнимку с чёрными колдунами не шатаюсь, а беде твоей, человече, помочь могу.

Тут Орей совсем обмяк. Язык во рту онемел, он что-то невнятное промычал, но, испугавшись этого «мы-мы», совсем умолк. Иваш, видя, что чужак сменил гнев на милость, а напарник, что называется, мычит, но не телится, снова решил взять разговор в свои руки:

— В ночь.. э-кхе.. и за полночь светоч на этой веже горит, я и сам то видел, вот и болтают про тебя и чертей…

— За звёздами я наблюдаю, вот и горит светоч. Без него не запишешь ничего и не прочтёшь…

Иваш вдруг почувствовал, что и сам сейчас замычит, как тот Орей: «Уж лучше б он сказал, что с чертями знается. …На кой ляд ему эти звёзды, он же не жрец? Куда теперь беседу вести?»

— Звёзды, говоришь? Э-э-э …и как оно там? Сколько насчитал? — натянуто улыбнулся староста, понимая, что на этом все его познания в области неведомой волховской науки заканчиваются.

—  Я их не считаю, — продолжал «пытку» чужак. — Их невозможно сосчитать.

—  А на кой тогда? — неподдельно удивился Иваш.

— Жизнь людей и звёзд тесно взаимосвязана, — начал было Атар, но умолк, вспоминая, чем всегда заканчиваются подобные рассказы.

— Постой-постой, — воспользовался паузой староста, — значит, колдовать ты не умеешь?

— Колдовать? Нет.

— Ну, Орей, пойдём.  Дугой раз как-нибудь зайдём…

— Староста! — остановил их звездочёт. — Он пусть останется. Раз человек пришёл за помощью, нельзя ему отказывать.

Иваш поднялся, попрощался на скорую руку и дай Боги ноги…!

 

Говорят, под самое утро пастухи видели, как Орей и чужак выходили из проклятого дома. После того дня у Котомы всё стало на свои места. Как? Что? Никто ничего не знал. Известно только, что вскоре умерла соседка Орея, а, умирая, сказала: «Будь проклят чужак со своей зеркальной девкой!»

Староста на  вопросы людей ничего толком ответить не мог, бормотал только, что чужак просто считает звёзды и ничего больше не делает. В результате и Иваша тоже привязали к небылицам, потому что и он вместе с Ореем первый раз ходил в гости к парсу. А раз чего-то знает и темнит, значит, у самого рыльце в пушку…

А у Орея вскоре всё окончательно наладилось. В благодарность за это он часто отвозил Атару молоко, сыр, муку. Как ещё он мог отблагодарить старика?

Звездочёт, в свою очередь, стал чаще появляться в селе. Заходил к Орею, где всегда ему были рады, заходил и к старосте, и всё это, конечно, никак не могло ускользнуть от всевидящих людских глаз.

Так уж получилось, что все разговоры, в конце концов, привели к тому, что нового старосту, равно как и чужака, стали побаиваться, отчего его авторитет непомерно вырос. Вскоре уже и ему приписывали волхвование и колдовство. Можно только представить, что сочиняли тогда про самого Атара, но. Как-то само вышло так, что чужака всё же приняли к себе, а по местным устоям, раз приняли, стало быть, «человек наш». Вот, исходя из этого, а ещё по настоянию старосты, всем селом подновили Капище. Сменили трухлявые балки между ярусами и под сводом крыши, там же обустроили ещё одну комнату.

На все вопросы Атара об этом поверхе[10] староста твечал одно и то же: «Есть ведь не просит?». Мужики смастерили на оба яруса кровати, принесли чей-то старый сундук, сделали скамьи. Одной посуды приволокли столько, что излишки хоть на рынок уноси. Нехитрый скарб самого звездочёта легко умещался в одном углу, а тут на него свалилось такое хозяйство...

Для его развития, так сказать на будущее, во дворе выстроили небольшой хлев, а по окончании работ Орей подарил парсу щенка и котёнка. Как Атар не отнекивался, а взять их пришлось.

…Спокойное житье помнится плохо. Всё пронеслось, как один день. Теперь, спустя столько лет, стареющему Атару уже казалось, что эта вежа всегда была такой.

Про то, чтобы как было велено ему Учителем донести до потомков Богов, предостережения о близящихся для них тёмных временах, он тогда и не думал. Едва только заходил разговор об этом, все морщились и говорили, что и не таким ворогам Рассенские казачьи войска да орды головы сворачивали. «Что ж, — терпеливо думал старик, — зёрна бросают в готовую почву. Время ещё ждёт…»

Картинки давнего прошлого спорхнули с его век, испугавшись очередного порыва сильного ветра. Пора было вставать. Осеннее утро полностью вступило в свои права, и Атар встречал его гимном Солнцу.

 

КЛУБОК 3

Мысль о том, что сегодня должна произойти предсказанная демоном роковая встреча, весь день отравляла существование старика. Что бы Атар ни делал, чем бы ни занимался – всё равно так или иначе его мысли возвращались к грядущим неприятностям. Но как-то вдруг проведённый в делах и размышлениях осенний день незаметно стал клониться к вечеру. Красное, холодное солнце провалилось в тяжёлую снежную тучу, что как цепь вековых гор поднималась над кромкой дальнего леса.

Глядя на кровавые отблески уходящего на покой светила Атар выглядел растерянным. «Если, — думал он, — обещанная посланником Пекла встреча не состоится, к чему же тогда были все эти видения?»

Рука привычным жестом потянулась вниз, будто желая прикоснуться к чему-то. Атар оглянулся. Тёмная комната хранила покой и умиротворение. Весело потрескивал в очаге огонь, но чего-то всё же не хватало в этой привычной картинке. Да! Конечно! Старик совершенно упустил из виду! Его пёс и кот — единственные существа, которые делили с ним пищу и кров на протяжении долгих лет, целый день не попадались ему на глаза. Как он ни старался, а не мог вспомнить, были ли они дома во время обеда? Конечно, можно было бы понять весеннее настроение животных, со всеми вытекающими отсюда последствиями, но теперь, когда за окном стояла поздняя осень и обезумевший от холода ветер творил во дворе что-то невообразимое?..

Меж тем за окном уже смеркалось, и Атар стал всерьёз безпокоиться. Понимая, что время не на его стороне, он быстро оделся и вышел во двор. Искать эту загулявшую парочку в селе не было смысла, не пойдут они туда. В поле?.. Что им там делать? На погосте?… Так или иначе, а начать, пока не стало совсем темно, лучше было оттуда. Хорошо ещё, что в такую погоду никого во двор и палкой не выгонишь. Вот увидел бы кто-нибудь, что чужак вечером шёл в сторону «мёртвого села», то-то снова было бы потом разговоров.

Пробравшись через кусты и зыбкую ограду из полусгнивших сосновых жердей, Атар вступил на территорию старого погоста. На большей своей части он мало напоминал место, где обрело вечный покой множество людей. Это и понятно. Хоронить по-новому в селе начали сравнительно недавно, предпочитая до того предписанное Предками погребение через священный огонь Кроды, а потому кродные холмы заросли кустарниками и бурьяном.

С западной стороны, где выстроились неровными рядами свежие захоронения, всё уже имело должный, современный вид. А здесь, со стороны Дïдова Капища, лишь кусты меж толстых старых деревьев да пожухлая от холодов и дождей трава.

Темнело. Атар уже с трудом различал силуэты деревьев. Старый, неухоженный край погоста заканчивался, но кроме безумного ветра, завывающего в голых вершинах берёз, ничто не обращало на себя его внимания.

Стало заметно холоднее. Из густого вечернего сумрака проступали черты ограды западной части. Растительность здесь была куда как скуднее, и сырой осенний ветер легко выдувал тепло из-под ветхой одежды продрогшего перса.

«Делать нечего. — Рассуждал вслух Атар. — Придётся продолжать искать завтра, а сегодня…  Сегодня как бы мне не заблудиться в этих кладбищенских кустах».

Выйти из этой своеобразной «прихожей» страны небытия можно было только в ста шагах правее. Где-то там находились каменная арка и кованые железные ворота погоста. Пройдя меж могильных бугорков и добравшись до указанного места, он обнаружил, что, к его несчастью, вход в мир покоя был надёжно закрыт.

Старик с досадой вздохнул, предвкушая обратный путь во мрак холодной и сырой ночи, но стоило ему развернуться и сделать несколько шагов, как из близлежащих кустов к нему под ноги с лаем бросилась собака.

«Ш-ш-што т-ты-ы!» — прошипел перепуганный старик, и нападавшего на него пса будто оглоблей огрели. Он как-то неловко съёжился и, прижав уши, завертел хвостом и подбежал к Атару.

— Ах ты, бродяга! — узнав первого из загулявшей парочки, с облегчением выдохнул перс, — Мало того, что таскаешься ночами где попало, так ещё и на своих лаешь! А где второй гуляка? Кс-кс-кс!

Старик осмотрелся. Всё вокруг сливалось в сплошную чёрную стену. Не теряя времени, он направился прямо в кусты, из которых только что появился пёс. Тот, в свою очередь, побежал перед хозяином, словно указывая ему дорогу.

С трудом пробравшись сквозь колючие заросли, Атар остановился. Он ясно увидел, что в нескольких шагах впереди него кто-то сидел у бугорка свежей могилы.  «Вот тебе и обещанная встреча... — только и подумал Атар. —  Наверняка это «кто-то» из армии Тёмных совершает свой обряд перед тем, как раскопать захоронение. Надо же, выбрали и место, и время. Нет, ребята, меня легко можно убить, но гораздо труднее напугать…».

— Надеюсь, я не помешаю тебе? — громко окликнул Атар незнакомца. — Просто так уж вышло, что мы оба оказались в одно и то же время в одном и том же …таком неподходящем для знакомства месте...

Его слова, так и не затронув того, кому они были адресованы, словно сухие листья улетели куда-то за изгородь вслед за разгулявшимся на воле ветром.

Атар осторожно приблизился. Расстояние становилось опасным...

— Уважаемый! Смею заметить, что я немного староват для того, чтобы в эту пору играть здесь в молчанки….

И эти слова постигла бы та же незавидная участь, если бы какие-то из них случайно не задели пса. Тот подошёл к незнакомцу и, устроившись на земле позади него, сел, явно намереваясь долго выслушивать последующие речи Атара.

Это было уже слишком! Парс решительно подошёл к невеже и толкнул его. Неизвестный в ответ только застонал и вдруг свалился на землю.

Старик присел и распахнул армяк чужака. Это был ребёнок! Понимая, что на таком ветру маленькое безчувственное тело будет быстро терять драгоценное тепло, Атар тут же принялся укутывать малыша обратно. Но вдруг под холодными полами зашевелился кто-то ещё. Старик сунул руку под дырявый отворот и нащупал там кота. «И хорошо, — подумал он, — теплее будет мальцу».

Он запихал просыпающегося от дрёмы мохнатого гулёну поглубже, взял малыша на руки и понёс его домой...

 

Как ни легка была ноша, а всё же звездочёт так устал, что едва смог переступить порог Капища. Закрывая за собой дверь ногой, Атар чуть не придавил пса, зазевавшегося на входе. Тот в испуге взвизгнул и бросился в угол под лестницей. Силы старика были на исходе. Он сделал несколько тяжёлых шагов и, подойдя к лежанке, уложил на неё ребёнка.

Измученная изнуряющей ходьбой кровь мощно хлынула по обезсиленному телу, и парсу стало жарко. Он сбросил с себя на пол промокший от пота архалук и стал развязывать пояс мальчика. Тут же из-под сдавленной тонкой верёвкой одежды выглянула испуганная морда кота. Он коротко мяукнул, выбрался к огню едва тлеющего поодаль очага, стал потягиваться и вылизываться.

Атар зажёг светоч и присмотрелся к бредившему от болезненного жара ребёнку. Самый обыкновенный мальчик, лет десяти от роду. И что в нём может быть страшного?..

До самого рассвета продолжалась полная хлопот ночная карусель с примочками, отварами, бредом, криком, плачем. За всё это время наш целитель только однажды ненадолго отвлёкся от борьбы с недугом маленького гостя, да и то только для того, чтобы развесить у огня сырую одежду и подготовить ему постель в верхней комнате, где было не так тепло, как снизу.

Ближе к рассвету малыш, наконец, перестал метаться в огневице и крепко уснул. Атар перенёс его наверх, как следует укрыл и, спустившись обратно, не в силах больше бороться с вяжущей его по рукам и ногам усталостью, не раздеваясь, лёг спать…

 

КЛУБОК 4

…перевести взгляд с предмета на предмет было непросто, болели глаза. Первое, что увидел Чабор, – это странный, выпуклый свод потолка. Пахло травами и едой. Внизу кто-то ходил, стучал.

            — Где я? — снова погружаясь в омут тяжёлой дрёмы, подумал он. — Мама… Её больше нет. Её больше…

 

Спать Атару довелось недолго. Его разбудил страшный грохот, учинённый псом. Шаря в поисках еды у очага, его лохматый друг повалил растяжки, на которых сохла мокрая одежда найдёныша. Парс в испуге резко сел на постели и, отыскав взглядом сиганувшего в угол кобеля, пригрозил тому худым кулаком. Переживая за то, что этот грохот разбудил мальчика, Атар поднялся наверх.

Ребёнок спал. Старик подошёл к его кровати, поправил сползающее на пол лоскутное одеяло, после чего вернулся к себе и принялся готовить гостю завтрак.

Через некоторое время, заправив готовую горячую кашу молоком и большим куском жёлтого, жирного масла, он отнёс миски наверх, аккуратно расставил их на скамье возле постели найдёныша и сдёрнул покрывало, закрывающее оконце бойницы. В комнату хлынул свет. Мальчик, дёрнувшись от неожиданности, вскинул руки к глазам. Его светлые волосы весело заиграли золотыми искорками в лучах поднимающегося над дальним гребнем леса солнца.

Погода улучшилась. Ветер, вволю наигравшись с опавшими листьями, занялся своим извечным делом и гнал на восток безчисленное стадо редких пушистых облаков. Выпавший ночью снег таял, собираясь в холодные, тёмные лужи, отражающие глубокое, уже зимнее небо.

— Ты кто? — спросил мальчик.

— Я? Дедушка Атар. А ты сам-то кто?

— Чабор.

            — Чабор? — удивился старик. — Это имя уже взрослого человека[11]. Кто ж это тебя назвал так? Вроде ещё не ко времени...

            Быстро сообразив, что спросил что-то не то, старик огладил бороду и продолжил:

            — Ну, что ж, Чабор, надо бы тебе подкрепиться. Вот каша с молоком, ложка. Как закончишь трапезничать – миску на скамью поставь и знай себе отдыхай дальше. Что да как – это мы с тобой после обсудим, добро?

Он весело подмигнул малышу и, оставив его одного, спустился в нижнюю комнату.

 

Давая возможность своему гостю как следует привыкнуть к окружающей обстановке, Атар долго его не безпокоил. Когда же он снова поднялся наверх, то застал у постели малыша пса и кота, попеременно старающихся урвать у него побольше к себе внимания. Как показалось парсу, их возня уже начала донимать Чабора.

— Ну, как ты тут? — спросил старик, отталкивая в сторону разыгравшегося пса, тычущегося в руку хозяина носом. — Я вижу, эти двое не дают тебе отдохнуть? А-ну, давай глянем, — старик присел на край скамьи. — Э-хе-хе-е.., — недовольно вздохнул он, приложив тыльную сторону своей ладони ко лбу малыша, — не сдаётся жар. Ну, да это ничего, всё уже не как вчера. И угораздило ж тебя в такую погоду?.. Эдак всякий заболеет. Куда ж родители-то смотрят? Ты не потерялся ли, парень?

            — У меня нет родителей, — как будто о чём-то обыденном ответил мальчик.

— Что, ни отца, ни матери? — удивился старик.

— Отца давно уж нет, …а мамка, …вот только померла, — малыш опустил глаза.

— Э-э, …так это ты у её могилы сидел?

— Я не помню…

— А что помнишь? Расскажи. Спешить-то уж некуда. — Атар поймал назойливо тёршегося возле его поршней кота и положил его на постель.

— Мы с мамкой, — дрогнувшим голосом начал мальчик, — жили на Сером болоте, у нас там дом….

Малыш замолчал и вдруг заплакал. Его будто прорвало. Атар, глядя на то, как несчастный ребёнок, стыдясь своих слёз, прячется в подушку, почувствовал, что и его старое сердце сейчас неприятно защемило. «И сколько же горечи накопилось в этом маленьком человечке? — подумал он. — И верно, что проку сдерживать эту горечь? Пусть выходит со слезами…».

Целитель протянул к ребёнку худую руку и погладил его по голове:

— Да, досталось тебе, парень, — хрипло, выдавил он из себя, сглатывая подступающий к горлу ком.

Мальчик с тревогой спросил:

— Дедушка Атар, а что же теперь со мной будет?

— А всё хорошо с тобой будет, не переживай.

Малыш снова заплакал. Старик прижал его к себе. Чабор затих, уткнувшись в плечо сердобольного старика, и они долго так сидели, пока ребёнок не уснул.

Атар уложил его на постель, согнав пригревшегося на одеяле кота, и осторожно, чтобы не разбудить мальчика ненароком, накрыл его лоскутником.

Чувствуя, что не в силах больше сдерживать горько-солёный ком, старик, вытирая на ходу выступающие слёзы, остановился на лестнице и в безсилии присел на ступеньку.

Заметив хозяина, откуда-то из глубины комнаты прибежал пёс и стал к нему ластиться. «В конце концов, — гладя своего лохматого друга, дрожащим голосом тихо произнёс парс, — с мальчонкой будет веселей.  Не век же мне одному. И слава Богу, что так. И плевать я хотел на предсказания этих чертей…»

Долго так и сидел он на ступеньке, рассуждая о том, что и как будет строиться в его новой жизни, пока не услышал во дворе топот копыт. Пёс, к тому времени томно развалившийся у ног хозяина, сорвался с места и глухо зарычал. Вскоре в дверь постучали.

— Входи, кто там? — тихо отозвался Атар, вставая и оттаскивая в сторону старательно отрабатывающего свой хлеб лохматого охранника. — Не заперто…

            — Мир в твой дом, — осторожно просовывая голову в проём двери, поздоровался староста. Его штанам частенько доставалось от острых зубов этого пса, поэтому Иваш вошёл только после того, когда убедился, что враг его штанин надёжно удерживается  руками хозяина. Староста закрыл за собой дверь и, шумно вздыхая от усталости, сел на скамью у входа.

Едва он открыл рот, собираясь что-то сказать, как тут же осёкся, с удивлением замечая, что Атар зачем-то зажимает пасть своему четвероногому другу.

—  Случилось чего? — вкрадчиво спросил староста. — Ты не заболел, старый?

— Здоров, — тихо ответил тот, подтащил упирающегося пса к двери и, не церемонясь, вытолкал его на улицу. — Ну, как там, в селе?

— Да что там сделается, в селе? — подражая тону Атара, осторожно прошептал староста. — Орей передал, там, в телеге, тебе кой-чего. А так …дети, внуки — в общем, забот полон рот. А у тебя-то что случилось? Я гляжу, дым коромыслом?

— Внуки, говоришь? — деловито откашлялся перс, судя по всему не зная как преподнести старосте новость. — Внуки... — повторил он неопределённо, — я вот, Иваш, теперь …тоже вроде как дедушка.

— Хы-гы! — неожиданно вырвался смешок у ошарашенного гостя. — Это как же, без бабушки-то?

— Перестань…, — недовольно отмахнулся старик, — мальчонка тут один прибился, сирота. Вот, думаю приютить. Вдвоём-то жить веселей?..

—  Да где ж ты его нашёл? — удивился Иваш, понимая, что на самом деле для шуток сейчас не время, — дети, чай, на дороге-то не валяются?

— Да уж не на дороге, — вздохнул парс, представляя вчерашнюю невесёлую картину ночного погоста и попутно обдумывая, как же рассказать об этом старосте. — Скажу так, Иваш: тебе там искать никого не захочется...

— Мне-то зачем? — улыбнулся гость. — И без того полна горница внуков…Покажешь?

— И смотреть там нечего, — всполошился Атар.— Парень как парень, светловолосый, сероглазый. К такому молодцу, ты знаешь, без серебряного в кармане не подходи, за чужака примет.

— Серебряного... — хитро прищурился староста. — У самого во всём доме монеты не сыщешь, а к мальчишке же как-то подкатился? Что ж, — наигранно обиделся староста, — значит, старому другу и не….?

— Покажу, — сдался целитель. — Только ты, это, …лишнего у него не спрашивай.

— Ну, а то, — кивнул Иваш, — что я, не понимаю…?

Они тут же поднялись наверх. Мальчик спал.

— Намаялся он, — чуть слышно прошептал Атар, — всю ночь как в огне метался. Пусть спит, идём…

Стараясь ступать беззвучно по скрипучей деревянной лестнице, они спустились обратно.

— А кто он? — стал допытываться староста, снова располагаясь на лавке у очага. — Ты с ним говорил аль нет?

— Говорил, — ответил звездочёт. — Зовут Чабор. Вроде как жил с матерью на Сером болоте. Мать умерла…

— А-а-а, так это сын Чары? — многозначительно поднимая полное прозрения лицо к потолку, протянул Иваш. — Вот он где. А мы-то обыскались. Пока хоронили мать, мальчонка где-то запропал. Все окрестности обходили, а он…

— А говоришь, что новостей в селе нет, — упрекнул Атар.

— Так то уж второй день как, — отмахнулся староста, — что ж это за новости с такой-то бородой? М-да... Я уж думал, не найдём его, ведь лес кругом…

— Может, чего расскажешь о мальчике, раз знаешь? Про отца его, про мать. Ты ж староста, как сорока, всё и про всех должен знать.

— Да немного расскажу-то, — улыбнулся Иваш. — Говорят, от ведьм ведётся род матери мальца этого, ещё от старых, а потому плохого про неё никто не скажет. Знахарство ведала, пошептать могла, травы целебные собирала. В селе-то её, Чару, больше повитухой знали.

…Мужик её погиб. Уж годков десять прошло, не меньше. Аккурат в то лето, как тебе Капище латали. Медведь задрал. — Старосту невольно передёрнуло. — Об этом долго ещё потом ходили всякие разговоры. Не медведь, а чёрт какой-то. Его после и не видел никто больше, а кто видел, тот уж не расскажет. Лютый зверюга. Наши-то медведи простые, бурые, а этот чёрный, как ночь, и большущий — с гору.

—  Так кто-то всё это видел? — заинтересовался Атар.

Иваш откинулся назад и красноречиво махнул рукой:

— Да много кто…что ты? Мужики тогда лес валили, а Багор – муж Чары – из села на болото шёл, домой. Стал с ними говорить, то да сё, шутки-прибаутки. Наши-то давай его подначивать, мол, жена роды у всех принимает, а у неё-то самой кто принимать будет? Сам, как в старину? У них-то, у тех, кто ещё старый Кон выше всего в чести держит, так издревле принято было. Отец потомка должон на руки принять, без всяких там повитух. Да и тех, кто на сносях, ещё Святорусы завещали от глаз людских прятать. Ну, …завещать-то завещали, однако ж, выходит, что видел кто-то из наших Чару брюхатой, раз знали про то…

Посмеялись мужики меж собой да ещё в шутку попросили Багора, если что, после рассказать, как и чего с роженицами делать. У нас-то, коли до этого дело доходит, их чаще вон из избы выгоняют. Ну, в общем, пошутили, поговорили – и всё, до свидания. Только отошёл Багор от лесорубов, как из-под земли вырос тот медведь. Мужики, понятно, испугались, бежать кто куда. А Багор охотник был знатный. С собой у него, правда, только и было, что нож засопожный. Изловчился он и медведю в бок – шшах! А тому хоть бы хны. Багор ещё раз, и ещё…. А зверюга на задние лапы встал и на него. Р-р-аз! Дело чёрное сделал — и обратно в лес. Только его и видели…. Вот и знай потом, что в лесу нашем водится…

Староста встал, потянулся и с опаской посмотрел в окно, где далеко за выпуклым горбом поля чернел край леса.

— Я, — продолжил он, — Багора-то редко встречал. Отца его, Бородика, знал куда лучше. Хороший был дед. Тоже врачевал. Село наше тогда поменьше было, да и я ещё пострелёнышем совсем бегал, а тут как-то мор среди зимы свалился. Косила Худая всех направо и налево, словно косой. Отец мой тогда помер. Так вот, Бородик – дед этого малого, что к тебе прибился – как прознал про то, пошёл по усадьбам и куда звали, всех хворых выходил, а сам меж тем не заболел.

Он на хуторе жил, на окраине, с той стороны села. Там сейчас Еведов амбар стоит. Уж не помню, кто, но кто-то подселил тогда Бородика к себе и помогал тому во врачевании.

М-м-м-да, …чудо, а не дед. И для нас, детишек, просто находка. Пока от дел на завалинке отдыхает, ножом что хочешь из дерева вырежет, да ещё так ловко, что не отличишь вырезанные фигурки от живых. Раз-два, дудочку или свисток вставит — и готова игрушка на загляденье…

Говорят, и спину правил, и кости,  даже заикающихся лечил. Уж годов пятнадцать, как и его нет на белом свете…. Так внучка и не увидел. Хороший был человек, и пожил долго…

— А Чара, мать малыша? — спросил старик. — Про неё?..

— А что Чара? Парнишку выносила, родила. Он в неё, видать, лицом…. Э-хе-хе, —вздохнул староста, — по силам ли тебе будет, Атар, а вдруг помрёшь? Может, давай в весь мальчонку определим, в хорошие руки? После отправим в дальний Растовый скит[12] на воспитание. Там полно таких, как он, оставшихся без роду — племени.

— Не-ет, — отмахнулся Атар, — так разве поступают? А про то, что я старый, не переживай. Нескоро ещё помру. Знак мне был, что пока ещё не срок…

— Эко?! — вскинул брови Иваш. — Знак ему был... Ты бы тогда и мне подсказал,

когда мой срок подойдёт? Да не смейся ты. Преемника ж надо поднатаскать, опять же дети, внуки.

— Срок… — устало улыбнулся Атар. — Да тебя ещё и оглоблей не утихомирить, …помирать он собрался.

— А если такой же чёрный зверюга задерёт, что тогда?

— Я думаю, не задерёт. Ты же на него с ножом не выйдешь?

— Это верно, — улыбнулся и староста, — нет во мне геройства. Ну, я уже глупости

болтаю, пора мне. Чего привезти-то в следующий раз? Может, мальцу чего надо?

Парс пожал плечами:

— Из одежды бы ему…, его-то совсем худая.

— Добро, — сказал Иваш, поднялся, подошёл к двери и приоткрыв её, с опаской озирнулся по сторонам. — Ой, Атар, — вздохнул он на пороге, — как же я твоего пса боюсь, просто ужасть! Добро хоть, что он сбежал куда-то…

Староста спешно подошёл к своей телеге и отбросил полог.

— Вот, забирай, — он протянул провожающему его парсу котомки с Ореевой передачкой, после чего ловко перевалился через борт и дёрнул поводья.

Застоявшаяся лошадь медленно тронулась в путь. Староста, не поворачивая головы, махнул Атару рукой, сунул ноги под полог, и через миг его скрипучая подвода исчезла за углом Капища…

 

КЛУБОК 5

Заботы о мающемся простудой мальчике полностью захватили Атара. Погрузившись в них с головой, он долго не замечал того, что Чабор с течением времени становился все молчаливее. Наконец, заметив это, целитель присел на скамью у постели.

— Ты чего это приуныл? — спросил старик. — А-а, наверное, я, старый пень, не дал тебе сегодня выспаться как следует. Всё верчусь и верчусь перед носом с отварами да травками…

— Я спал, — тихо ответил Чабор.

— А что ты тогда такой хмурый?

— Я не хмурый, — чуть не плача ответил малыш и уткнулся лицом в подушку.

            — Что случилось? — испугался старик.

Он попытался повернуть мальчика к себе, но это только подлило масло в огонь. Чабор снова горько заплакал.

— Так не будет, слышишь! — Атар с силой вырвал подушку из рук малыша. — У нас в доме так не будет! Тихо! Что это за слёзы? Если что не так – давай, выкладывай без утайки!

— У меня ноги, — всхлипывая, сказал Чабор.

— Что ноги?! — парс отбросил одеяло малыша.

— Они не слушаются и болят…

— Болят? — спросил целитель, озадаченно ощупывая припухшие колени мальчика. —  Почему ты мне раньше об этом не сказал?

— Утром не так болели, а сейчас …я попробовал встать — не могу.

— М-да, — тяжело вздохнул звездочёт. — Видно, посидел на холодной земле, вот и застудил свои колени. Ну-ну-ну, тихо. Я смотрю, снова сейчас заплачешь. Негоже мужчине в этом усердствовать. Конечно, тебе больно, но всё поправимо. Я сделаю мазь, помажем, и со временем всё пройдёт. Сейчас уж вечер, так что до утра придётся потерпеть. На ночь что-нибудь придумаем, а утром я схожу в лес и найду всё, что нужно для целебной мази …

До поздней ночи Атар возился с воспалившимися суставами малыша, а под утро, едва только слабый свет коснулся дальней кромки леса, старик, оставив на лавке у его постели еду и побеспокоившись о прочем, наскоро оделся и отправился в лес…

 

Наверное, с этого самого момента по-настоящему и начинается наше повествование. То, что было ранее – всё была присказка, а сказка…

Сказка началась с первым шагом Атара в глубины старого дремучего Леса, что как море-океан окружал редкие обжитые людьми островки ближних и дальних земель. Погружённый в невесёлые мысли, старик и не заметил, как забрался далеко в густую чащу. Никто из местных жителей, даже неутомимые охотники, не доходили до противоположного края этого Урманного[13] Леса. Старики говорили, что где-то далеко в нём текут огромные реки, стоят древние Светилища и Капища. Встречались там и жилища светых старцев, и могущественных колдунов, редкие родовые поселения, а где-то далеко к северу даже высились горы, с которых, по словам всё тех же старцев, и повёлся весь род людской. Наверняка был и тот, кто добирался даже за горные хребты, но о том местные старики пока ничего не рассказывали парсу…

Состав исцеляющей мази не пестрил большим количеством компонентов, однако и то малое, что для неё было нужно, трудно было найти без посторонней помощи. Сложность этого дела состояла ещё и в том, что тех, кто ему мог бы оказать эту помощь, он не встречал никогда в своей жизни, хотя знал о них многое...

Старик осмотрелся. Лес вокруг него был тих и недвижим. Он глубоко вздохнул, поднял руки к небу и мысленно обратился к Богам. Затем, медленно раскачиваясь и закрыв глаза, он начал глухо напевать слова древней хойры. Вскоре его голос изменился, стал гортанным, похожим на звук рога. И, словно обретя тело от сверлящих воздух вибраций, звучащая всё громче хойра летела, будто свет, не зная преград, далеко в непроходимые глубины тайги.

Сотни лет не слышавший ничего подобного Лес выжидающе молчал. Атар собрался было повторить напев, но, набрав воздух, тут же шумно выдохнул его от изумления. Прямо перед ним, возле толстой вековой сосны, словно из-под земли появился сайвок[14]! В длинной коричневой накидке, на голове колпак. В общем, самый настоящий сайвок!

Опомнившись, парс отвёл глаза и учтиво поклонился маленькому человечку. Ему хорошо было известно, что сайвоки не любят прямых взглядов. Многие из них вдобавок к этому ещё имеют довольно крутой нрав, а потому любому человеку, которому вдруг посчастливилось общаться с ними, всегда следует помнить о почтении к этому древнему народу.

— Что привело тебя, человек?

Атар впервые в своей жизни слышал голос лесного жителя, но, вопреки ожиданиям, не обнаружил в собственном сердце ни тени радости от соприкосновения с неизведанным. Тон, которым говорил малыш, просто сквозил недовольством, а это не предвещало ничего хорошего.

— Мне нужна помощь, — полным смирения голосом ответил целитель.

— А почему ты думаешь, что мы можем тебе помочь? — не меняя холодной интонации, спросил сайвок. — Лес большой, иди и ищи, чего тебе надо.

Атар собрался с духом и ответил:

— Я не привык брать что-либо, не спрашивая хозяев.

— Что тут такого? — не без раздражения хмыкнул лесной человечек. — Люди всегда так поступают, к тому же в этом лесу хозяева не мы.

— Поступают, — согласился старик, — и после того не возвращаются обратно из Леса.

Малыш хитро прищурился:

— Жадность и глупость могут заставить заблудиться даже в чистом поле, не то что в таком большом Лесу. Стёжки да дорожки всех скряг на земле проложены посланниками не из Светлого мира, так что нечего удивляться, если кто-то из ищущих благ земных где-то пропал. Сам знаешь: все, кто топает по Тёмным дорожкам, всегда больше теряют, чем находят. Так что…, — сайвок смачно зевнул, давая понять, что не собирается долго вести разговор, — это вам, людям разбираться, Тёмные дорожки выбирать или Светлые…

Время дорого. Нужно сказать, что и Атар не имел желания до утра выслушивать глубокомысленные рассуждения лесного малыша.

— Вот, — цепляясь за начало разговора, уточнил он с намёком, — чтобы не заблудиться здесь случайно, я и спрашиваю вашего разрешения войти в лес и взять то, что мне нужно.

— Да уж не за дровами ли ты пришёл? — откровенно валял дурака лесной человечек. — Что ещё есть в лесу, кроме них-то?

Стараясь не обращать внимания на откровенные издевательства сайвока, Атар упрямо вёл этот непростой разговор к определённой цели:

— Нет, не за ними, — непроницаемым тоном ответил он, — мне нужен сок «золотого корня» и рога молодого оленя.

— А догонишь ты молодого-то?

Парс тяжко вздохнул. Ему порядком надоело терпеть подобное. Он тихо откашлялся, чтобы в запале не сказать что-нибудь нехорошее, и, наконец, как можно мягче произнёс:

— Никогда бы не подумал, что сайвоки сами ищут повода для ссоры... Я тебе чем-то не нравлюсь? Ведь не прошу ни золота, ни камней драгоценных…

Малыш вдруг отвернулся. Казалось, он что-то высматривал позади себя, и Атар уже начал беспокоиться, ожидая самого худшего, но сайвок вдруг покраснел и смущённо обратился к толстому, поросшему зелёным мхом пню, что стоял позади него:

— Бать… ну бать!..

Тут же появился ещё один сайвок! Этот выглядел гораздо старше и, как оказалось позже, был не в пример толковее первого. Безцеремонно схватив своего лесного собрата за шиворот, и грубо толкнув его в спину,  появившийся бросил ему вслед:

— Иди отсюда, несчастье моё!

После этого он повернулся к Атару и, к немалому удивлению того, заговорил тоном, полным раскаяния:

— Прошу у тебя прощения, пришлый человек, за этого «умельца». Молод он ещё и глуп, а к тому же выскочка! — Он сделал ударение на последнем слове, бросив его вдогонку уже пропавшему из виду сайвоку. — Иди-иди, обалдуй, и не подслушивай! Дома мы с тобой ещё поговорим…

— Может …уже нет его там? — вступил в разговор старик, чувствуя себя неловко  от подсмотренной сцены. — Он уже где-нибудь далеко …переживает?

Сайвок хитро улыбнулся:

— Атр, батр, барадир. Мегер, трап, илгур-р-р!

Тут же за пнём кто-то громко чихнул:

— А ты говоришь – нет его, — улыбнулся сайвок. — Однако же получается, что и я недалеко ушёл от своего отпрыска, подслушивая ваш разговор, а потому знаю, о чём ты пришёл просить. Эх, — тяжко вздохнул малыш, — не зря же говорят: «Хочешь сделать хорошо – сделай сам». Ничего нельзя доверить этому…. Всё у него валится из рук…

Сайвок умолк, судя по всему, глубоко переживая за своего безтолкового сына. Атар, сбитый с толку этими семейными сценами, никак не мог понять, с чего это ему вдруг «посчастливилось» наблюдать подобное?

«Ох, Судьба – шутница, — думал он, — и на кой мне было сразу натолкнуться на того дуралея, ведь столько времени потеряно. Теперь вот стой и гадай, как бы это половчее договориться?»

Рассуждая подобным образом, старый парс вздохнул:

— Мне, — наконец, осторожно начал он, — давно надо было бы познакомиться с лесными жителями, да всё как-то было недосуг. Получается, что пришёл знакомиться – и сразу же просить… Можно подумать, что если бы не беда, то я и не пришёл бы вовсе?

— Да, можно и так подумать, — согласился сайвок, — но беда есть беда. Может статься и так, что парень вовсе ходить не сможет, если, конечно, вовремя не подлечить.

Атар округлил глаза:

— Вроде и не в лесу живём, — удивлённо произнёс он, — а про нас тут всё знают.

Сайвок улыбнулся:

— Ты, — сказал он как-то двусмысленно, — не только с лесными жителями не спешил знакомиться, ты и с домашними-то не со всеми ещё знаком. А про то, …можешь считать, что это земля слухом полнится…

Малыш вдруг повернулся и пошёл вглубь леса, жестом приглашая Атара идти следом. Старик быстро догнал его и, дабы укрепить начинающееся общение, неловко попытался пошутить:

— Интересно, — не без сарказма спросил он, — а что ещё землица про нас с Чабором рассказывала?

Сайвок тут же обернулся и блеснул таким жёстким взглядом, что осёкшийся парс пожалел о неосторожно выбранном тоне. Нужно отдать должное лесному жителю – на словах он остался вежливым. 

— Во-первых, она говорила, что, возможно, нам ещё не раз придётся встречаться. Тебе же известно, что сайвоки не водят тесной дружбы с другими народами, так что лучше даже не пытайся настроить беседу на приятельский лад. Ты почитаешь иных Богов, и в твоих жилах намешано много кровей, наверное, оттого тебе и бывает трудно понять местный люд. Кто знает, что бы с тобой было здесь, в Лесу, если бы не игра Судьбы - Макоши? Сказано же древними: «Кто Йогине-Матери укажет место, где прозябают чада-сироты, тот малое деяние совершил. А кто поднимет чадо-сироту на ноги под сенью Великого Рода своего, тот большее деяние совершил».

Но там же сказано ещё: «Ежели кто приласкает и накормит чадо-сироту, дав ему кров, тепло и уют, от Души, а не корысти для, то совершит он деяние благое, и пользы от него будет более чем от сотни глаголющих Мудрецов». Что попусту сорить словами, парс. Всё только по делу.

— Прости, — признал ошибку Атар, — время на самом деле идёт, а я до сих пор ни с чем…

— Не безпокойся, — ответил сайвок, заметно прибавляя шагу, — Лес не оставит твоего малыша без помощи…

 

Так чьим-то тайным велением звездочёту было разрешено ступить на заповедную территорию, строго охраняемую от посторонних глаз этими и другими маленькими людскими сущностями. С подозрительной беспечностью, совершенно не страшась того, что чужак всё это увидит, лесные жители собирались открыть перед ним занавес Великой тайны. Наверное, и самому человеку впору было бы насторожиться, но что-то говорило Атару, что безпокоиться тут не о чем.

Многим людям известно о золоте и драгоценных камнях, бережно хранимых маленькими трудягами в укромных местах подземного царства Богини Сумерлы. Она и Бог Озем[15] строго хранят богатства Земли от алчных созданий. Жадность и желание обладать материальными благами ловят слабых людей на крючок зависти и ведут их за белы ручки в царство духов, сайвоков и прочих незаметных для них жителей Мидгард-Земли[16]. И поскольку жадность — дитя Зла, то людишки эти чаще всего и попадают в лапы злых существ.

Кто знает, стоит ли в это верить, однако говорят, что существует некая строгая граница между добрыми духами и злыми. Отличие жизнеустройства их огромного царства отличается от людского тем, что духи бывают только добрые и недобрые (не творящие добрых деяний), а людей ныне, как известно, нет безпросветно злых или безконечно добрых, разумеется, за редким исключением.

Добрые и недобрые (злые) духи хоть и противостоят друг другу, но открытой войны между собой не ведут. Опять же, добрые духи, в силу некоторых причин, не проявляют никакого интереса к жизни людей, если, конечно те не вступают на их территорию или не лезут в их закрома, а вот недобрые…

Они, встречая тех, кто рыщет по лесам и горам в поисках дармовых земных благ, вынуждают нырять их в самые грязные уголки своей сути до тех пор, пока гнездящиеся  там  мерзости не начинают бродить и пениться, закрывая глаза незадачливого путешественника слепотой жадности. Вот и получается, что все искатели кладов, отправляясь в свой опасный путь, ни больше ни меньше, а идут менять свою жизнь на жменю золота да камней драгоценных…

Так, рассуждая над незавидной судьбой вышеупомянутых златолюбцев, Атар и не заметил того, что сайвок завёл его в самую чащу. Вдруг лес перед ними расступился, открывая сияющую золотом опавшей листвы поляну. В центре её, словно застывший страж входа в мир духов, стоял толстый коренастый дуб. Пока старик, отрыв рот от удивления, разглядывал крону этого чудо-дерева, сайвок принялся старательно разгребать листья и жёлуди у древних, как мир, корней.

— Вот так крона! — удивлялся Атар, а малыш в это время вытащил из-под слежавшегося настила какой-то шнурок, дёрнул за него и открыл потайную дверь прямо в стволе этого многовекового дуба!

— Вот так ход! — продолжал удивляться старик. — Чудеса!

Сайвок выжидающе застыл у зияющего мраком пустоты хода.

— Нам сюда, — не выдержал, наконец, лесной житель, указывая на огромную дыру в стволе дерева. Перс подошёл ближе и присмотрелся. Внутри висели две верёвки, и было предостаточно места для того, чтобы вниз мог спуститься человек. Казалось бы, всё совсем просто, но! Что, любой может вот так открыть ход и войти?

Сайвок перехватил вопросительный взгляд человека:

— Ты наверняка думаешь о том, что слишком уж всё у нас доступно, а так же о том, что я с тобой подозрительно любезен и неосмотрительно беспечен? Поверь мне, я знаю, кто ты и по какому делу пришёл. Неведомо ещё сколько раз твоему малышу может понадобиться наша помощь, и даю слово, Лес ему никогда в ней не откажет. Разумеется, и мы не всесильны, но …кое-что можем.

Атар, не рискнул перебивать лесного жителя, а потому, терпеливо дождавшись, когда тот закончит, стараясь говорить как можно мягче, спросил:

— Скажи мне, почему вы так о нём заботитесь?

— Мы? — удивился сайвок. — Мы-то как раз понятно, о том тебе ещё предстоит узнать. А вот то, что ты о нём заботишься,  вот что удивительно...

— На моей родине найдёнышей не бросают. Говорят, что они приносят счастье.

— А вот я слышал, что тебе другое сулили от встречи с этим найдёнышем.

            Атар только развёл руки в стороны:

            — Ещё раз приходится признать, что …про нас в лесу …многое известно.

Сайвок многозначительно вскинул брови:

— Мой тебе совет: подружись с Хозяином своего дома, с Домовым. Это ещё никому не мешало, ведь он – связующее звено между мирами. А про малыша…? Думаю, ты уже и без моих объяснений понял, что это непростой ребёнок. Наш Лес велик! Давно известно, что почти никто из смертных не способен вписать своё имя в его Вечную книгу, но понимаешь, в чём дело.. В книге этого Великого Леса есть имя Чабора.

Говорить тебе, что да как, наверное, пока не стоит, всему своё время, а сейчас давай больше не будем  время терять на разговоры, осенние дни коротки…

Сайвок схватил одну из верёвок, висящих в стволе, и лихо съехал по ней куда-то в пустоту. Атар с любопытством заглянул внутрь дерева. Только он задался вопросом относительно того, зачем верёвок две, как снизу его окликнули:

— Эй! Наверху! Я тебя жду. Держись покрепче и ни о чём не безпокойся…. Да! Закрой за собой. Ненужно сообщать всему миру, что деревья бывают с секретом!

Парс ощупал ближнюю верёвку, перебрался на выступ внутри дерева, затем изловчился, просунул палец в отверстие выпавшего сучка и закрыл лаз. Деваться было некуда. То и дело, задевая в темноте стенки ствола, старик начал осторожно спускаться вниз. Вскоре его ноги твёрдо стали на землю.

— Фу-у-у! — гулко выдохнул он, тем самым давая понять, что уже на месте.

В кромешной тьме его голос прозвучал непривычно мягко. Будто само пространство состояло из какого-то особого воздуха.  Здесь, как и во всех подземельях, пахло сыростью и землёй.

Слыша какую-то возню справа от себя, Атар на ощупь стал пробираться на звук.

— Вы всегда так ходите домой? — спросил он, дабы убедиться, что шуршит сайвок, а не кто-то другой.

— Ну, не совсем так, — отозвался из мрака малыш, — и не совсем домой. Просто там, где проходим мы, человеку пути нет…

Вдруг что-то блеснуло, вспыхнул свет, и старик зажмурился. Когда же он, наконец, открыл глаза, сайвок уже стоял перед ним, держа в одной руке фонарь, а другой требовательно дёргал его за рукав, мол, уже нужно идти, время не ждёт…

Ход или нора, по которой они шли, был достаточно широк даже для рослого человека. Насколько позволял видеть слабый свет фонаря, стены норы были земляными. Казалось, что торчащие из них корни, касаясь Атара, словно ощупывали его. Кто знает, возможно, это был первый и последний человек, попавший в эти подземные галереи за последнюю тысячу лет.

— Меня зовут Таратор, — вдруг сообщил сайвок.

Парс, не готовый к этому, промолчал, но лесной житель, похоже, и не нуждался в том, чтобы старик назвал своё имя. Судя по тому, что сайвок в это время без устали болтал о каких-то мелочах, он знал, как зовут гостя.

Коридор, по которому они шли, пересекало великое множество каких-то нор и ходов, больших и малых, пригодных разве что для собаки. Человек и сайвок долго шли прямо, не сворачивая, пока, наконец, Таратор не остановился:

— Здесь, — указал сайвок на земляной потолок, — тот красный корень. Его нужно слегка надломить.

Атар поднял руки и сделал всё, как ему было велено. Тут же из надлома лениво начал капать белый, мутный сок.

— Вот сюда, — Таратор снял с золочёного пояса два крохотных глиняных кувшинчика и подал их целителю, — теперь до конца отламывай корень и набирай. Конечно, сок не весенний, но силы в нём ещё достаточно.

Около десятка таких же корней их усилиями  вскоре наполнили оба кувшинчика. Таратор закупорил их шлифованными пробками из коры, и подземный житель с гостем отправились в обратный путь.

Через какое-то время Таратор снова остановился. Он отдал Атару фонарь, приложил руки ко рту и пронзительно крикнул. Из глубины хода ему ответили. Сайвок крикнул ещё раз и попросил старика поднять светоч к потолку.

Вскоре из темноты, двигаясь навстречу им, вынырнул огонёк.

— Это мой сын Перестар, — гордо представил Таратор появившегося из земляных галерей нового сайвока. Он что-то нашептал на ухо своему отпрыску, и тот в одно мгновение исчез где-то в соседних норах…

Когда сайвок и человек вернулись к начальной точке своего путешествия, малыш повесил фонарь на корень, торчащий из стены, и попросил Атара помочь ему уложить в корзину из лозы, что стояла неподалёку, три больших камня. Вторая верёвка, как пояснил Таратор, из тех двух, что находились в стволе, оказывается, служила для подъёма на поверхность.

— Рога, — сообщил в дополнение сайвок, — вернее порошок из рогов, сейчас принесут. Его у нас достаточно…

— Можно мне ещё спросить? — боясь не получить больше возможности что-либо спрашивать, не дал договорить Таратору парс. — Я понимаю, что ты не всё можешь мне…, но я хотел бы знать как можно больше о мальчике...

Сайвок замолчал. Старик уже начал сомневаться, стоило ли снова докучать ему вопросами? Однако Таратор, взвесив все «за» и «против», пусть и через паузу, но всё же ответил:

— Придёт время, — задумчиво сказал он, — и Лесу очень понадобится помощь Чабора. Она, правда, уже нужна, но он ещё слишком мал. Что же касается тебя, то в книге судьбы этого мальчика есть твоё имя. Учи его всему, что знаешь, и больше не спрашивай меня об этом, я и без того сказал тебе достаточно.

В глубине коридора послышались глухие шаги. Из бокового хода выбежал Перестар. Он отдал маленький кожаный мешочек Атару и исчез так же внезапно, как и появился.

Таратор подал парсу верёвку.

— Помоги мне, — попросил сайвок, — нужно тянуть эту верёвку, пока корзина не упрётся в потолок. Потом я её отпущу, а ты знай себе, держись покрепче. Не переживай, всё давно проверено и рассчитано. Наверху только толкнёшь дверь – и выходи, а я уже буду там.

Всё произошло, как и говорил малыш. Корзина медленно потащила Атара вверх, а через мгновение он уже закрывал потайную дверь и наслаждался прохладным, свежим воздухом.

За его спиной неведомо откуда появился  его новый лесной знакомый:

— Вот, Атар… да не пугайся ты!.. это тебе. — Таратор протянул ему длинный, причудливо завитый рог быка. Глядя на резные узоры и вязи рун на его лоснящихся боках, звездочёт молча отдал должное мастеру, сотворившему такую красоту.

Сайвок тем временем продолжил:

— Если случится какая-нибудь беда, и ты не в силах будешь с ней справиться, ищи меня в лесу. Заходи поглубже, продуди трижды, и помощь к тебе придёт.

Только без особой надобности к нам не ходи и сам под землю не спускайся. Так недалеко до беды. Лучше дождись меня или того из наших, кто явится на твой зов. У нас хорошие уши, кто-то непременно тебя услышит.

Ну, давай прощаться. Солнце у тебя за спиной, иди точно на исход[17], и тогда попадёшь домой. Желаю здравствовать и тебе, и Чабору, — сайвок поклонился, зашёл за дерево и исчез.

Вечерело. Атар, не теряя времени, быстро зашагал домой. Он сильно рисковал, оставляя мальчика одного, но как ему было поступить иначе? Что делать, такой уж необдуманной и неблагоразумной становилась его жизнь. К счастью, риск на этот раз оказался оправданным. За время его отсутствия дома ничего не случилось.

 

Лечение Чабора продлилось целую неделю. Всё это время гость Атара лежал в кровати. Лекарь дважды в день старательно мазал ему колени чудотворной мазью, то и дело меняя вобравшие в себя хворь повязки. За это время старик и мальчик крепко сдружились.

Глядя на каждодневные старания этого весёлого деда, Чабор чувствовал к нему безмерную благодарность и расположение. Долго собираясь духом и подбирая слова, чтобы отблагодарить Атара за его доброту, малыш, отталкивающийся в своих вычислениях от вечера своего появления в былом Капище, определил себе крайним сроком для этого утро восьмого дня. Да только так уж вышло, что суетившийся всё утро старик, был настолько занят какими-то мыслями, что в тот день до обеда с ним вообще невозможно было разговаривать. Долго пропадая в нижней комнате или поднимаясь наверх, продолжая заниматься обыденными делами, он то ли молился, то ли что-то напевал себе под нос на непонятном для мальчика языке.

Тогда Чабор решил дождаться обеда и уже после трапезы выразить старику слова своей благодарности. Однако в тот момент, когда его выздоравливающий организм начал давать ему понять, что как раз сейчас неплохо было бы перекусить, Атар, вопреки ожиданиям мальчика, поднялся наверх без мисок и какой-либо снеди. Всё ещё пребывая в состоянии какой-то странной задумчивости, он сел на край кровати, отбросил одеяло, снял с колен Чабора матерчатые повязки и вдруг сказал:

— Ну что ж, вставай. Будем заново учиться ходить.

Чабор от неожиданности округлил глаза:

— А ноги? — дрожащим голосом спросил он.

— Мой малыш, — улыбнулся старик, — да если бы я этим бальзамом мазал ноги себе, я, наверное, смог бы сейчас бегать с нашим псом на перегонки. Так что ты не переживай, только, …знаешь что? — он хитро подмигнул мальчику. — Для начала мы сделаем с тобой ещё одно …большое дело…

Старик взял нож и, присев на корточки, принялся резать воздух вокруг ног мальчика так, словно их опутывали какие-то невидимые нити. Закончив, Атар осенил себя знаком Огня, и сел на скамейку рядом с постелью найдёныша.

— Вот, малыш, — задумчиво сказал он. — Сейчас ты снова сделаешь свои первые шаги. Те, что были до этого, просто останутся в прошлом, но! Прежде чем ты шагнёшь в свою новую жизнь, я должен тебя предупредить: Тёмная Навь приложит все силы и старания, чтобы свернуть тебя на свои дорожки. Поверь, я знаю, о чём говорю. Скажу больше: в данный момент ты можешь сделать то, что и вовсе приведёт нечистые силы в бешенство.

Каждый человек, взрослый он или, как ты, ещё малыш, в таких жизненных ситуациях имеет право выбора между Светом Знаний или Тьмой неведения. Скажи, ты слышал о том, что на земле есть их проявления «Добро» и «Зло»?

Растерявшийся мальчик молча кивнул в ответ.

— Хорошо, — продолжал Атар, — тогда сейчас, думаю, тебе не составит труда сделать свой выбор, ведь наверняка, зная о Добре и Зле, ты уже задумывался о Правоте и Силе первого и второго?

Прости меня, малыш. Я никогда не думал, что мне придётся предлагать сделать что-либо подобное ребёнку. Как бы мне это всё тебе правильно объяснить? Выбор Тьмы – это верная гибель, выбор же Добра… Зло никому не прощает подобного выбора. Ты сам говорил, что твоя мать намеренно дала тебе имя взрослого человека. Видимо, она знала, что её ждёт, и, стараясь дать тебе защиту, поступила именно так. Я понимаю, что на дворе не «зелёные святки[18]», но, несмотря на это, судьба вынуждает тебя уже сейчас сдать все свои детские уроки.

Я смотрел звёздные карты моего Пророка, я внимательно изучал ваш Коляды Дар[19]. Дело в том, что тебе нужно начать снова ходить не позднее завтрашнего дня. Завтра в страшной силе будет Чёрная Луна, а после этого, так уж получается, что недели две лучше вообще ничего нового не начинать. Так что же нам с тобой, ждать ещё две недели? Нет, Чабор, я думаю, что лучше уж сегодня. Тоже не самый простой день, однако ближе к полудню солнце благоволит ко всем, кто стоит на праведном пути, так что будь готов, тебе придётся выбирать. Но! Прежде чем что-либо сказать, помни: такие важные моменты не терпят лишних слов.

Оторопевший мальчик во все глаза смотрел на Атара, но… не видел его. Перед ним сейчас пылал огненный шар. Огонь был повсюду, даже внутри его самого! Чабор, открыв своё чистое сердце навстречу этому Божественному пламени, ощутив его мощь, в первый же момент порывался заявить о своём выборе, но, вспомнив про «лишние слова», терпеливо выждал, когда трепетавшее от волнения сердце успокоится, и только после этого твёрдо произнёс:

— Я выбираю… Свет!

— Хорошо, — улыбнулся звездочёт. — Тогда готов ли ты отречься от влияния Повелителя Тьмы и всех его приспешников? Готов ли посвятить свою жизнь служению во

имя торжества Света Знаний на земле?

Мальчик снова кивнул.

— Тогда назови себя и заяви о своём отречении от деяний Чёрного Бога от своего имени и от имени своего Рода так, как сделал бы достойный потомок Великих Предков. Знай: каждое твоё слово сейчас имеет тело. Как лесная птица, оно спорхнёт с твоих уст и улетит, навечно оставшись жить, ведь то, что сейчас прозвучит, будет Великая Клятва…

Чабор не понимал, что с ним происходит. Его Душа, словно во сне, летала где-то в небесах, а тело оставалось посреди комнаты. Время растворилось, оно просто исчезло. Внутри него проснулся целый мир, безконечный, полный голосов и ощущений, мир, в котором он сам был огромен, как небо.

— Я Чабор, сын Багора, внук Бородика, от своего имени и имени своего Рода отрекаюсь от деяний Чёрного Бога и всех его приспешников. Свято клянусь служить Богам и Предкам наша…

Слова рождались прямо под сердцем и, не задерживаясь, текли могучей рекой, пропитанной древней силой.

— Теперь вперёд! — требовательно сказал Атар. — Докажи, что ты можешь идти выбранным тобой путём Света…

Мальчик улыбнулся и уверенно шагнул в свою новую жизнь...

Этот день они закончили праздничным ужином, за которым Чабор с восхищением рассказывал старику о том, что он пережил сегодня во время клятвы. Тогда парс не придал значения тому, что пёс и кот ведут себя как-то странно. Ведь они едва не подрались из-за еды, а такого за ними никогда не водилось. О, если бы только старик мог знать…, если бы только…

Пришла ночь. Чабор пожелал деду блага и лада и отправился спать, а  его целитель, проследив за тем, как мальчик, придерживаясь одной рукой за стену, поднялся наверх, провёл его взглядом, после чего озадаченно осмотрел комнату, прицениваясь к царившему в ней безпорядку. Он взял два кувшина с целебным отваром и поставил их в нишу над своей кроватью.

Было уже поздно. Старый звездочёт так устал, что, тяжко вздохнув, решил оставить всю дальнейшую уборку до утра, оно ведь, как известно, вечера мудренее. Где ему было знать, что оставленные в стенной нише кувшины ночью докажут обратное. Не сделай он этого, наша история закончилась бы уже после полуночи, впрочем, обо всём по порядку…

 

КЛУБОК 6

Сон жадно поглотил безмерно уставшего за последние дни Атара, затягивая его в омут тяжёлых видений. Ему снились чёрные тучи, медленно ползущие над голыми, серыми холмами. Жёсткие порывы ветра вызывали дрожь и пронизывали тело до самых костей.

На одном из холмов, у края глубокого ущелья старик увидел Чабора. Мальчик сидел на сплющенном сером валуне и задумчиво смотрел в низкое свинцовое небо. Скала вокруг него была просто иссечена расщелинами. И вдруг ближайшая из них, расположенная прямо за спиной Чабора, «ожила». Атар даже не сразу понял, как такое могло произойти? К его ужасу, причиной столь необычного явления служила огромная змея, что медленно выползала из  этой глубокой трещины.

Парс попытался крикнуть, но слова, словно ком, предательски застряли в его перехваченном страхом горле. Тогда, понимая, что любое промедление сейчас подобно смерти, он бросился к змее и, схватив у головы, что было сил стал её душить. Гибкое, сильное тело тут же начало извиваться и предательски выскальзывать из его взмокших от чрезмерного напряжения рук. Ещё миг – и эта волшебная змея, невероятно увеличившись в размерах, уже сама сжимала в тесных кольцах потерявшего силы Атара.

Свободным от борьбы хвостом она подтащила большой камень и, придавив им ноги старика, снова поползла к Чабору. Ари безуспешно пытался выбраться из-под невероятно тяжёлого груза. Собственная безпомощность выводила его из себя и запредельно обостряла реальность происходящего. Внезапно парс услышал голос:

— Вставай! Вставай – или всё погибнет!

Атар вздрогнул и …проснулся. По стенам Капища метались призрачные тени. Это были сполохи от очага, раздутого ветром, ворвавшимся в распахнутую настежь дверь. Старик похолодел от ужаса. У лестницы, словно каменное изваяние, застыл силуэт ощетинившегося в злобе пса, а рядом с кроватью Атара, скованный теми же неведомыми чарами, сидел кот.

Звездочёт попытался встать, но вдруг почувствовал, что его ноги неподвижны. Они и в самом деле были словно придавлены огромным невидимым камнем.

Вокруг происходило что-то ужасное, непоправимое, а парализованный злым колдовством Атар ничего не мог с этим поделать! Сам не понимая зачем, он схватил из стенной ниши то, до чего только мог дотянуться, а именно оставленный накануне вечером кувшин с отваром. Не раздумывая ни секунды, он сунул руку в его горлышко, зачерпнул травяной жидкости и плеснул себе на ноги…

К его удивлению, ни одна капля отвара не долетела до постели! Вся жидкость, словно попав на раскалённое железо, зашипела и моментально превратилась в пар. Что-то живое и невидимое дёрнулось, отпрянув в сторону. Затёкшие от незримого груза ноги  были свободны.

Старик, не теряя времени, спрыгнул на пол и начал яростно орошать пространство вокруг себя оставшейся в кувшине жидкостью. Его невидимый враг завизжал где-то у стола и, опрокинув близстоящую скамью, гулко упал на пол. Атар тут же плеснул из кувшина на место его падения. Разящая струя отвара попала точно в цель.

Невидимка, ослеплённый болью, вскочил и, как видно, ударился в стену. В воздухе раздался пронзительный свист, затем хлопок и, наконец, наступила мёртвая тишина. Похоже, с этим «гостем» было покончено…

Атар, предусмотрительно прихватив с собой из ниши второй кувшин, тут же бросился наверх. Открывшееся зрелище заставило его остановиться. В слабых лучах лунного света, вытянув руки над постелью мальчика, стоял кто-то в тёмном балахоне. Несмотря на то, что голову недомерка-пришельца скрывала ткань капюшона, он сразу заметил появление Атара. В замешательстве чужак резко отдёрнул руки от мальчика, сделал шаг назад и замер.

Чёрная дыра, скрывающая его лицо, хищно вытянулась в сторону хозяина жилища. Чужак внимательно изучал того, кто каким-то образом исхитрился вырваться из цепких лап его слуги. По разумению старика, непрошеному гостю было самое время дать дёру, ведь за его спиной был проём бойницы. Учитывая почтенные годы дерева, из которого в этой нише было сделано окно, это являлось малозначительной преградой.

Но чужак и не думал отступать. Атар очень быстро понял это, заметив вспыхнувшие под капюшоном врага злые огоньки звериных глаз. В этот же миг незнакомец резко направил руки в тёмный угол комнаты справа от окна. Мгновение – и он хлёстко, словно бичом, взмахнул ими в сторону парса. Старик, толкаемый чувством самосохранения, пригнулся. Тут же за его спиной раздался сильный хлопок. На голову посыпались мокрые глиняные черепки и капли …молока? Снарядом в руках чёрного мага оказался кувшин, что стоял у кровати Чабора.

Похоже, чужак и сам не ожидал того, что энергия его колдовства выхватит из угла такую безделицу. Он тут же стал исправлять свой досадный промах. Едва только успел лекарь метнуться в другой угол, как в место его прежнего пребывания, разлетаясь на куски, с грохотом полетела тяжёлая скамья.

Старик понял, что два раза ему повезло и вечно это везение продолжаться не может, поэтому он не нашёл ничего другого, как плеснуть и в этого пришельца своим целебным отваром. Как только первые капли попали во врага, в комнате раздался пронзительный визг. Чужак, понимая, что не может противостоять освещённой воде, трусливо закрывшись руками от надвигающегося на него хозяина жилища, присел.

Атар знал, что пришелец не сдастся так просто, а потому предусмотрительно шагнул в сторону. К счастью, ослеплённый болью «гость» этого не заметил. Взмах его страшных рук с щелчком хлыста ударил в стену позади парса большим огненным шаром.

Комната наполнилась серным дымом и смрадом болота. Чужак вложил в этот энергетический удар всю оставшуюся силу. Теперь он был настолько истощён, что, не в силах держаться на ногах, просто рухнул на колени и склонил голову в покорном ожидании своей участи.

Парс решительно шагнул к непрошеному гостю и разом вылил остатки отвара ему на голову. Незнакомец тут же упал навзничь и выгнулся мостом. Воздух разрезал его истошный крик. По комнате, словно рассыпавшиеся бусины чёток, заскакали голоса сотни злобных духов, вылетевших из-под его чёрной хламиды. Им было очень неуютно в помещении, окроплённом чудодейственной водой. Голоса, словно перепуганные мыши, едва рассыпавшись, тут же бросились обратно под колдовскую одежду. Сгорбившись и дёргаясь, словно в лихорадке, тот с большим трудом поднялся и медленно поплыл над полом к лестнице.

— Иди, — сказал ему вслед Атар, — теперь ты безопасен и безполезен тому, кто тебя прислал. Слава Богам, мне не придётся утруждать себя, думая над твоей участью, ведь не позавидуешь тому, кто перестал быть нужен твоему Хозяину.

Пришелец поднял руки. Балахон свалился на пол, а из-под него выкатилась крохотная горошина, которая, подпрыгивая на ступенях, тут же рассыпалась в прах и растворилась, подхваченная безумствующим внизу ветром.

Атар осторожно поднял балахон, спешно сошёл по лестнице и швырнул его во мрак ночи. Едва перевалившись за порог, одежда пришельца вспыхнула сине-зелёным пламенем и исчезла…

 

В эту ночь сон не спешил к Чабору. Перемены, что произошли в его жизни, непривычность всего окружающего, да и то, что за время болезни он хорошо выспался, гнали дрёму прочь.

Если бы только Атар мог предугадать столь раннее проявление нежелательного внимания к этому мальчику, если бы только…. Но старик спал внизу, а через какое-то время, наконец, уснул и Чабор.

…Ему снился дремучий сырой лес и мрачная поляна, что была покрыта густым непроглядным туманом. Вдруг из разлапистых зарослей ельника прямо перед ним выскочил перепуганный олень и, не останавливаясь, метнулся в сторону, растворившись в мутной кисее повисшего над землёй облака.

Чабор пересёк поляну и направился вглубь лесной чащи. Он долго брёл по мягкому мху меж толстых, коряжистых деревьев, пока лес не упёрся в огромное гнилое болото, воняющее горелым торфом и серой. Растущие вокруг него огромные грибы были покрыты скользким, как кисель, налётом. Их безобразные шапки, густо облепленные огромными чёрными пиявками, занимали всё пространство леса у края водной глади.

Чабор задержался лишь на миг и тут же почувствовал, как что-то цепко схватило его за ноги. Это были жёсткие стебли какой-то вьющейся травы, что росла тут же. Чабор не мог двинуться с места и, не удержавшись, упал. Страшные стебли прижали его тело к земле. Через мгновение они так его сдавили, что мальчику стало трудно дышать.

Предвкушая скорый пир, ближайший к мальчику гриб начал мерзко хрюкать. Вместе с тем стала расти одна из многочисленных пиявок, сидящих на его шапке. Её гадкое, скользкое тело тяжело и ритмично дышало, разбухая всё больше и больше, пока не свалилось на землю. Прокатившись по траве, эта мерзость ловко взобралась на грудь мальчика. Чабор бился в крепких объятиях травы, как только мог, но всё было напрасно. Леденящий холод и тупая боль тут же ударили в его грудь, заставляя покориться воле этой скользкой …пакости. И вдруг чей-то очень знакомый голос, прорвавшись сквозь пелену ночного кошмара, приказал:

— Выходи из себя, слышишь? Выходи – или погибнешь…

Странное дело, но как только мальчик пожелал покинуть своё тело, всё произошло само собой. Чабор стоял рядом со своей телесной оболочкой, уже не чувствуя боли и с ужасом глядя на то, как надёжно обосновалась на его собственной груди эта кровососущая гадость. Края её бесформенного тела уже простирались от его подбородка, до середины живота!

Снова прозвучал Голос:

— Теперь ничего не бойся. Всё уже поправимо…

Внезапно сверху раздался оглушительный удар грома, и высоко в туманном небе послышался слабый свист. Чабор поднял голову и увидел, как, прошивая невиданным светом сырую пелену воздуха, падал вниз огненный сокол. В следующий миг страшный удар сорвал тушу пиявки с груди мальчика. Большая и сильная птица, спустившись на землю, стала неистово рвать чёрное, отвратительное тело, разбрасывая зловонные, желеобразные куски в стороны.

Всё было кончено в один миг. Сокол взмахнул крыльями, засиял, как само солнце, и исчез. Поднявшийся от взмаха его крыльев ветер гнал прочь колдовской туман, постепенно очищая небо. Страшные грибы, пронзаемые усиливающимися лучами дневного светила, стали таять на ветру, словно снежные шапки. Они корчились, клонились к земле и, превратившись в чёрную зловонную массу, исчезали.

В лесу стало слышаться слабое пение птиц, радующихся долетающим до них долгожданным солнечным лучам. Чабор всё так же стоял в стороне и с болью смотрел на изуродованную чёрной пиявкой собственную грудь.

— Пока ещё рано, — сказал Голос. — Если вернуться сейчас, ты погибнешь.

— Но как быть?! — в отчаянии спросил мальчик.

— Будет лучше, если ты сам всё исправишь, а я тебе помогу. Только не теряй времени…

Чабор тут же с горечью подумал о том, что наверняка уже ничего вернуть нельзя.

— Ты сможешь, — уверенно продолжал Голос, — прежде всего, ты должен понять, что у тебя сейчас нет тела, оно стало пустым… Его нужно заново наполнить жизнью. Прямо перед тобой дорожка, видишь?

— Вижу, — ответил Чабор, удивляясь тому, что на самом деле в лесу появилась тропинка.

— Лети над ней до Родника. Перед ним остановись и жди. Вскоре возле него появится прекрасная дева-легиня. Это Джива – Хозяйка Родника. Скажи ей:

 

Хозяйка тайн людских,

Легиня вод Светых,

Хранительница Божьих Сил…

Позволь, искупаться в твоём Роднике…

 

Как только дева-легиня пустит тебя к воде, ныряй. Твоё тело, а ты его сразу обретёшь, станет прозрачным, потому что наполнится чистейшей водой. Выходи на берег. Джива даст тебе выпить очень горький напиток. Пей его. Всё, до последней капли, что бы ни случилось — пей!

Трижды Хранительница Чаши Вечной Жизни будет подносить тебе кувшины с питьём: горьким, солёным и безвкусным, который тебе покажется сладким. Всё должно выпить, а как выпьешь, поклонись деве и возвращайся…

Чабор сделал всё, как ему сказали. Когда же он вернулся, то не смог узнать ту самую поляну возле болота. Вокруг росли цветы, светило солнце, и величие этого света просто невозможно было постичь…

Его прежнее тело лежало на пригорке и сияло.

— Я здесь!!! — закричал мальчик голосом, полным счастья.

— Здесь!.. Здесь!.. Здесь!.. — вторило ему эхо.

Последнее, что помнил Чабор, это безконечно великолепный Свет и блаженство его Великой Силы…

 

КЛУБОК 7

…Прошло семь долгих лет с того самого дня, когда Чабор оказался на волосок от гибели. Многое изменилось с тех пор. В памяти возникали картинки далёких ныне дней, когда после его появления в Дïдовом Капище в течение целого полугода напасть за напастью сваливались на голову Атара. Кстати говоря, после того самого посещения их незваными гостями Чабору долгое время лечили грудь. Её испещрили многочисленные чирьи и язвы. Прав оказался сайвок Таратор, не раз приходилось лекарю идти в лес на поклон к лесным жителям, но…

Тогда уходящего к дальней кромке леса старика провожал взглядом несчастный мальчик, а сейчас у окна Капища, глядя во двор на безконечно белый и чистый снег, стоял уже юноша.

Ничего не осталось от неопрятного и сырого «вчера». Исчезли из жизни обитателей Капища ушедшие в мир иной пёс и кот, а новые котята и щенки по какой-то причине больше здесь не приживались. Сильно постарел Атар…

Чабор поднял взгяд к небесам. Ветер, выбившийся из сил за последние дни, где-то мирно спал, давая возможность лёгким, невесомым снежинкам свободно парить над окаменевшей землёй. Странное, удивительное, а порой даже жуткое прошлое Чабора осталось жить лишь в воспоминаниях. Повзрослев, он относился к ним с большим трепетом. Конечно, о многом он знал лишь из рассказов Атара, но от этого все прошедшие события отнюдь не теряли для юноши своей значимости.

Сейчас же, глядя на снегопад за окном, Чабор пытался вспомнить хоть что-то из своей жизни до того, как он попал под кров жилища Атара. Всё напрасно. Время не желало пробудить воспоминаний раннего детства, ограничивая их лишь расплывчатым контуром лица матери…

— Дедушка! — оторвавшись от окна, нарушил тишину Чабор, — я пойду в лес …слышишь?! Смотри, как на дворе здорово, идём со мной.

Старик отвёл взгляд от пергаментного свитка:

— Иди, Чабор, —  ответил он со вздохом. — Оно и верно,  негоже тебе, молодому, сидеть целый день дома.

— А ты? — спросил юноша, спешно взяв с лавки опашень и подпоясываясь.

— Куда мне за тобой? — махнул слабой рукой Атар. — Дай Бог найти силы на то, чтобы вокруг Капища обойти…

— Ладно ли так в старики рядиться, деда? Вот перемахнёшь хотя бы век, тогда и скрипи, как Ивашова телега, а пока и думать не моги про старость.

— Век? — устало улыбнулся Атар. — На то он и человек, что чело у него твёрдо служит только век, а дальше – стариковы «полати», — дед постучал себя худым пальцем по лбу, — как у дитяти…. На кой всем долго землю топтать? Хотя, — он бережно погладил мягкую кожу свитка, — в этих письменах говорится, что ваши Предки легко проживали один круг[20] лет. Интересно... Казалось бы, я уж достаточно пожил, и многое знаю, а вон …гляди-ка ты. Спасибо старосте – что ни день, то что-нибудь новое. У Парсов одно, у вас, видишь, …другое.

Вот же хитрец этот Иваш. Уж не знаю, правда ли то, что все эти свитки старосты передают друг другу? Но…, зачем они им… — снова погружаясь в чтение, пробормотал старик уже себе под нос. — Ведь наверняка никто из них этого не читает. Подумать только, где мозги и мысли Иваша, а где Мудрость этих писаний… Ты чего это? — выныривая из увлёкших его глубоких рассуждений, вдруг всполошился Атар. — Я уж думал – ты ушёл, а ты стоишь тут, слушаешь мою болтовню. Иди, упарился, небось, стоять одетым. Только помни: хоть в лесу ты как дома, а…. Сам знаешь, как бывает…

— Хорошо! — крикнул Чабор уже с порога.

Он часто уходил в лес, а дед-звездочёт почти всегда оставался дома, читая свитки со священными письменами или листая звёздные карты. Помня об указанной ему в давнем видении смертельной точке и вычислив её фатальную неизбежность, он целиком сконцентрировался на своём воспитаннике, цепляясь за каждый миг, который должно было использовать.

Атар был терпеливым и мудрым учителем. Получив на скончании века такого благодарного ученика, он мог быть и достаточно требовательным к нему, и, с другой стороны, не особенно-то неволил юную голову строгой привязанностью к Знаниям. Чабор учился столько, сколько хотел, занимаясь, что называется, в охотку. В этом интересном и совершенно не утомительном деле юноша пока не мог понять только одного: зачем его Учителю прочитанное однажды нужно было перечитывать снова и снова?

Старик объяснял ему, что мудрость Предков, сотворивших великое чудо Науки[21], была специально написана таким образом, что, внимательно перечитывая её в каждый период собственной жизни, всякий раз можно было открывать перед собой что-то новое.

Атар был твёрд в своём желании помочь этому юноше отыскать верную тропу в Золотом Пути развития. Разобравшись в его звёздных картах, он ничуть не сомневался в том, что Чабор – настоящий избранник Небес и впереди его ждёт великое будущее. Что ни говори, а с парсом было сложно спорить в этих вопросах, однако нужно сказать, что даже этот умудрённый опытом старец не мог себе представить, какие приключения ожидают Чабора уже в ближайшие часы…

           

         Его встретило морозное солнечное утро. Тучи, за ночь порядочно обновившие белое покрывало земли, лениво расползлись по краям неба, и снег, играющий холодным блеском драгоценных камней в солнечных лучах, вышибал из щурившихся глаз слёзы.

Чабор глубоко вздохнул и словно разом сбросил с себя оставшийся дома, ограниченный стенами мир. Лес с детства был его другом. Забегая вперёд, можно сказать: до этого дня он с тоской думал о том, что скоро здесь совсем не останется от него тайн. Юноша мог ходить по лесу хоть целый день, читать следы зверей и птиц, подглядывать за их простой и размеренной жизнью. За этим нехитрым занятием время всегда пролетало незаметно, и потому он всегда возвращался домой только к вечеру, голодным и полным впечатлений.

Следует сказать, что Чабор ещё не был знаком с сайвоками, хотя Атар, конечно же, рассказывал ему о них и даже показывал подаренный ими рог. Но! Сколько бы ни ходил воспитанник звездочёта в лес, он ни разу не смог для себя отметить даже намёка на их существование. Давно перестав тешить себя надеждой лицезреть хоть кого-нибудь из скрытых от людских глаз лесных жителей, он не сильно расстраивался, ведь ему вполне хватало птиц и зверья.

Сегодняшняя прогулка с самого начала пошла не так, как обычно. Не успел юноша углубиться в лес, как тут же заметил на снегу невиданный им доселе след. Стоит ли говорить, как взыграло в нём любопытство? Стараясь не терять из виду эти странные отметины, Чабор незаметно для себя забрался в какое-то незнакомое место. Очень уж хотелось ему посмотреть на этого невиданного зверя.

Тварь, судя по всему, была глупая, потому что петляла по лесу совершенно безсмысленно. Что сбивало с толку, так это неясные полосы на снегу возле основного следа. Для хвоста или крыльев это была слишком жёсткая отметина…

И вдруг что-то мелькнуло невдалеке между деревьями. Чабор осторожно подкрался ближе. В нескольких шагах впереди него стоял маленький человечек! Без сомнения, это был сайвок! Атар их именно так и описывал.

Юноша, прячась за деревом и во все глаза рассматривая лесного жителя, не без удивления наблюдал, чем тот занимался. Ещё бы, ведь это и было то самое существо, которое оставляло на снегу странные следы.

Ничего не подозревающий сайвок, быстро, как заяц, перепрыгивая с места на место, старательно вырисовывал невиданные отметины, а его длинная накидка, свободно болтающаяся у ног, черкала на снегу те самые полосы, сбивавшие Чабора с толку.

Вдруг лесной обитатель заметил присутствие человека. Странно, но, вопреки ожиданию Чабора, сайвок не стал прятаться. Напротив, он выпрямился и самым наглым образом стал раскачиваться на коротких, кривых ножках, словно приглашая человека посоревноваться с ним в беге.

Это был вызов. Уж в чём-чём, а в быстроте своих ног Чабор был уверен твёрдо. Да и глубокий снег тоже не в подмогу малорослому сайвоку. Юноша взвесил все свои очевидные преимущества и, приняв вызов, бросился за малышом.

С первых же шагов стало ясно, что рано было радоваться близкой победе. Его коротконогий соперник двигался с поразительной быстротой. Сколько бы ни прибавлял в скорости человек, а догнать улепётывающего сайвока ему никак не удавалось. Оставалось только одно — взять того на измор, ждать, что малыш выдохнется…

Расчет оказался верным, но …только с одной стороны. Длинная погоня на самом деле возымела своё действие, но не на коротышку малыша, а на догоняющего. Единственное, что изматывало неутомимого сайвока, так это приступы безудержного смеха, вызываемые безконечными падениями юноши.

Чабор совершенно не следил за тем, как долго он бежит, куда и что вокруг него происходит. Наконец он в очередной раз упал и уж теперь-то окончательно решил прекратить это безсмысленное преследование. Лежа лицом в снегу, он запоздало вспомнил наставления Атара и понял, что его попросту заманили в ловушку.

Отдышавшись, он медленно поднял голову и осмотрелся. Прямо перед ним лежала поляна. На краю её возвышались огромные серые валуны, будто трудами какого-то великана старательно присыпанные буреломом. Прямо у валунов скромно ютилась крохотная избушка. Её бревенчатые стены совершенно сливались с окружающим завалом, и будь Чабор шагов на пятьдесят дальше, он вряд ли бы её рассмотрел…

«Эй!» — окликнули юношу сверху. Это был всё тот же сайвок, умудрившийся за это время как-то взобраться на валуны. Он слепил снежок и бросил его прямо к двери избушки.

Сомневаться не приходилось: вся погоня и была им устроена только для того, чтобы привести человека сюда. Что ж, отступать некуда, ведь не напрасно же потрачено столько сил? Чабор поднялся и осмотрелся. Вокруг него не было ни души. Он подождал немного, а потом медленно подошёл к двери избушки и постучал.

— Ну, входи, входи, чего гремишь на весь лес?

Юноша вздрогнул от неожиданности и обернулся. Он готов был поклясться, что мгновение назад позади него никого не было! Теперь же там стоял старик, по древности сравнимый разве что с окружающими избушку валунами. Но седина его густой бороды совсем не убавляла резвости тощему, жилистому телу. За спиной старца, перехваченная крепкой конопляной верёвкой, висела вязанка дров, которая и для молодого человека была бы трудной ношей.

— Может, всё-таки отойдёшь? — терпеливо спросил дед оторопевшего гостя.

— Да, да, — зачастил словами Чабор, пропуская его к двери.

Толкнув ногой примёрзшую створку, хозяин вошёл в избу. Где-то внутри, падая, грохнули дрова. Слышно было, как, запыхавшись, дед зачерпнул воды, долго и жадно пил, после чего, смачно выдохнув, окликнул из темноты:

— Ну, входи, коли пришёл.

— Да я… — невнятно промямлил юноша, медленно переступая порог.

— Дверь закрывай, — прервал его старик, — чай, на дворе не лето!

Чабор вошёл. В избе было темно, пахло травами и смолой. Дед возился у печи, и юноша, не зная, что ему дальше делать, прошёл к окну и присел на скамью у стола.

Старик, не скупясь, подбросил в ещё пышущую жаром топку дров и принялся скручивать освободившуюся верёвку. Проснувшийся от тлеющих под пеплом углей огонь лениво лизнул промёрзшие поленья и тут же весело затрещал, с аппетитом покусывая оттопыренные края высохшей берёзовой коры.

— Ты голоден? — вдруг спросил дед. — Есть будешь?.. — добавил он тут же, так и не дождавшись вразумительного ответа. — Ты что, парень, немой?!

— Да я …не думал, — неуверенно промычал Чабор, — ну… как-то совсем про еду…

— Думал - не думал... — недовольно ворчал хозяин избушки. — Ты, я гляжу, вообще любитель подумать? Это сразу видать…. Ну, ты думай, а я …о еде пока. Вот перекусим, а там, глядишь, и о деле беседа сладится…

 

О каком деле? О чём ему надо думать? Чабор безуспешно пытался навести порядок в собственной голове. Нужно отдать ему должное: он всё-таки смог это сделать, но …уже после обеда. Пища придала ему сил, и в то время, когда старик начал убирать со стола, Чабор, наконец, набрался смелости и спросил:

— Вы, дедушка, хотели со мной о деле…

— А ты не спеши, — снова перебил дед, — чай, не жениться тебя привели? Ты и знать-то не знаешь, кто я такой, а уже за миску щей готов дела со мной вершить?

— А вы кто? — желая исправить досадное упущение, запоздало спросил Чабор.

— Дед Никто, — язвительно ответил старик.

— Да ну?!

— Тьфу ты… — с досадой сплюнул дед. — Это говорится так: «Никто». Человека-то такого и вовсе нет, понимаешь?

— А что, коли есть? — не унимался Чабор. — Живёт себе где-нибудь и горя не знает…

— Нет такого! — начал сердиться старик. — Я-то побольше твоего на свете прожил, а о таком никогда не слыхивал. Да коли и есть он, то и Бог с ним, речь сейчас не о том.

— А о чём?

— О том, что назовись я хоть лесной птахой или русалкой, ты бы поверил. Осторожнее надо быть с незнакомцами-то. И накормить, и напоить могут такими «щами», что и не обрадуешься.

Старик, покончив, наконец, со своими делами, уселся напротив и сурово сдвинул брови, а Чабор, воспользовавшись паузой, глубоко вздохнул и ответил:

— Да и в гости тоже разные приходят. Что ж, всех сразу кормить и угощать?

— Тут дело друго-ое, — протянул дед. — Я-то знаю, кто ты такой.

— А откуда?

На лице старика заиграли многочисленные морщинки:

— Говорю же, — сдержанно продолжил он, —  не о том сейчас, всему своё время. Что ты …раньше положенного меня заедаешь вопросами? Узнай для начала, что да как. Ведь был же меж нас договор, что опосля щей перейдём к делу. Вспомни, говорили мы о том?

Чабор, соглашаясь, кивнул.

— Так вот, — продолжил дед, — звать меня Говар[22], и это пока всё, что тебе нужно обо мне знать. Как ты уже, наверное, понял, гость ты тут не случайный, и самым первым делом, для знакомства, я тебе, как дед внучку, должен сказочку рассказать. Ты её, парень, выслушай всю с начала до конца, добро?

В ответ Чабор только пожал плечами: мол, сказку — так сказку, за тем, видать, и привели?

— Так вот, — начал старик своё повествование, — тебе, конечно, известно, что в лесу нашем полно всяких тварей водится? Не знаешь ты пока только о том, что есть тут  ещё и незримая граница. По одну её сторону Добрый Лес, а по другую, стало быть, Недобрый. Ну, с добрым-то всё понятно. Со многими его обитателями тебе ещё предстоит познакомиться. А вот с Недобрым...

Сейчас, пожалуй, чтоб не вкладывать в твою голову сразу слишком много, я тебе про него кое-что поведаю. Ту самую сказочку, значит, обещанную… Атар и мать, чай, тебе и не такие ещё рассказывали.

Всем ведомо, как обустроен людской мир. И там тоже есть граница, и первым над ней стоит простой Жить или Житель. Это тот, кто свято почитает своих Богов и Предков, трудится на земле, не творит беззакония в Природе и боле не о чём не помышляет. Выше него стоит Людина или Людь. Этот также почитает своих Богов и Предков, трудится на земле, не творит беззакония в Природе, но ещё и создаёт что-либо, созидает. Над ним стоит Человек или Человече, мыслящий во времени. Так же, как и первые, он почитает своих Богов и Предков, трудится на земле, не творит беззакония в Природе, созидает, а ещё ко всему, познав Мудрость Древних, мало того что сам общается с Богами и Предками – и другим в Роду своём разъясняет, как сие делать и жить, познавая себя и мир вокруг, стараясь приблизиться в Знаниях и Умениях своих к Асам, Предкам нашим, что первыми Потомками Богов наших Светлых были.

По другую сторону той самой черты противостоит Светлому Тёмное. Напротив Жити – Нежить, чуть «темнее» их – Нелюди, а уж потом Кощеи, Бесы смертные.

Так вот, касаясь нашего Леса, на Тёмной его стороне и обжились те, кто стоят по ту сторону, те же нежити да нелюди, а заправляют ими Кощеи да Бесы. За главного в Тёмном лесу стоит царь Бардак. И если даже считать наш огромный Лес разделённым пополам, то всё равно разгуляться ему тут есть где, чай, не роща при веси. От конца до конца наш Лес и птица за день не перелетит.

Так вот, был у Бардака когда-то младший брат — Блуд. И если старший-то братец был умён, хитер и коварен, то младшенький родился не в пример ему глупым. Одно только достоинство у младшего и было: прекрасен был он ликом своим. Тут ни дать, ни взять. Чего-чего, а этого у него не отнимешь. Нутро, правда, имел гнилое, поскольку тоже был по выбору и разумению своему Тёмным. …Ну, разговор сейчас не о том.

В горах  и дальше в Лесу, есть пещёры. В одной из них, а  если говорить точно, то только в одной из многих, самой тайной и скрытой, выходит из недр земных на свет божий Священная река Аорта. Она питает жизнью всё вокруг. И наш Лес, и тот, что за ним, а уж тот побольше нашего будет раза в два-три. Ни зверь, ни человек, ни дух лесной, ни тем более нежить не смеют и близко подойти к той пещере, где бурлит Светая вода. Хранят её особые Стражи ревностно, строже некуда.

Вот Бардак, зная, что братец не упустит случая сделать что-либо гнусное, предложил ему, смеха ради, искупаться в Свещенном Выйме, мол, ещё краше станешь, помолодеешь, вода-то волшебная. На то Блуд и купился. Больно хотелось ему стать ещё краше. Где было знать глупому нечестивцу, что, если и дано кому искупаться в той реке, так только тому, кто пройдет долгий обряд очищения. Этих-то двоих уж ничем не очистишь. Понятно, что про обряд очищения хитрый Бардак брату ничего не сказал, а настоятельно продолжал нашёптывать, ныряй, мол, прямо как есть, в одежде. Знаешь, какую благость в теле обретёшь? А уж как тебе наши Тёмные Бесы-Покровители будут за это благодарны!..

Ну, понять-то старшего немудрено. Брат его по достижению нужного возраста по кону имел право на половину Темнолеса, а поскольку священная пещера строго охраняется, с братом там чего-то нехорошее может приключиться (это почти наверняка). И вот тогда правь, Бардак, один, сколько хочешь. Ну, и с другой стороны, даже если искупается Блуд безбедно, всё одно – огромный вред всему живому выйдет, а, стало быть, польза Нежити. Хотя как же безбедно-то? Искупаться такому в Источнике — верная смерть.

Всё, стало быть, продумано. Стражи обмануты, отвлечены погоней за нагрянувшим вдруг Бардаком, а Блуд в пещеру — шасть и прямехонько к воде. Но не тут-то было. Гора вдруг загудела, и перед источником выросла из-под земли каменная стена. Блуд назад, но и там тоже стена появилась. Так и остался он в пещере.

А вот ночью к нему и к Бардаку явился лесной дух Шум и сказал, что за дерзость их сидеть Блуду взаперти, пока не раскается он и не пройдёт семь страшных испытаний.

Старший брат сразу сообразил, что дело плохо. Блуд жив, хоть и заточён, а стало быть, по-прежнему претендует на половину Темнолеса, как он уже теперь считал, на его половину, а ежели брат ещё и раскается…

Вот под предлогом того, что хочет освободить родного брата из заточения, и поднял тогда из земли Бардак самого сильного и верного слугу своего — единственного чудом уцелевшего сына Скипер-Змея[23], злобного и кровожадного Ямала. Нужно сказать, что имел царь Темнолеса над тем змеёнышем власть великую, поскольку спас того в своё время от расплаты за дела страшные, что долго тот творил безнаказанно у Студеного моря[24]. Уж давно собирались витязи пойти к Большой воде да обезглавить этого душегуба, да как-то так случилось, что змеёныш вдруг сам собой притих. Ни слуху о делах его тёмных, ни духу пекельного возле моря не осталось. Так, если объявится изредка, нашкодит – и снова пропадёт. А ведь это Бардак его тогда у себя прикормил да припрятал.

Жилось Змею неплохо. Еды в лесу больше, чем у Холодных вод, воздух теплее, а за съеденное зверьё никто не норовит со свету сжить. Так и получалось, что до Белой Земли[25] всё, что он в Лесу да скалах изловит, мог потреблять сколь пожелает. Чем не сладкая жизнь супостату? И отчего бы ему тогда время от времени не отслужить своему благодетелю, как только тот его попросит?

Вот и в этот раз позвал Бардак к себе Ямала да строго-настрого приказал ему: гору разрушить, а замурованного в ней брата ненароком убить. Что поделаешь, мол, камешком придавило, ай-яй-яй! Вот беда-то какая…

Ямалу два раза говорить не надо. Силы у него сколь хошь, но оно и понятно: столько-то вдоволь отъедаться! У Бардака иных слуг много, да толку от них такого, как от Ямала, не было. Вот и выбрался этот поганый змеище к горе, подполз и давай её хвостом крушить. Застонала гора, трещинами пошла. Взмолились тогда Духи горные и лесные Небу, и разверзлось оно тотчас же. Ослеп змей от Великого Света и поутих, понимая, что не такую уж и простую задачку ему Бардак поставил.

Спустился с небес Великий Бог Громовник Индра[26] и поверг злое чудище, пригвоздив его поганую голову к земле огненным мечом. Змей тотчас же окаменел.

Посланник Небес воздел руки вверх, и гора открылась. Вместо Блуда из неё выползли сотни мелких гадов, которые корчились и подыхали, так и не сумев укрыться от разящих лучей, исходивших от Великого Бога-Воина. От сияния Индры Небесного стала гора белой, как снег.

И тогда вышли из неё Стражи Свещенного Источника, поклонились Богу- Охранителю, и тот держал пред ними речь тайную. Снова укрылись после того Стражи от глаз людских обратно под каменные своды, а врата в свещенное место тут же закрылись навечно.

Бог Индра вернулся на небеса, а тут осталась лишь Белая гора да лежащие возле неё цепочкой огромные чёрные камни, что раньше были Ямалом. Камень за камнем, камень за камнем, а в самом большом из них — меч Индры…

Говар вздохнул, переводя дух, будто бы это он сам только что сокрушал того самого Ямала-змея.

— Давно это было, — продолжил дед, — так или иначе, а слышал я так, как поведал тебе. Прости уж, рассказчик я никудышный, хоть и зовусь Говаром. Всё это от того, что упражняться мне в этом деле особенно не перед кем, ведь самые частые гости у меня – зима, весна и оусень[27], да и те не засиживаются дольше положенного…

Чабор до сего времени сидел не шелохнувшись. Очнувшись, он с трудом встал из-за стола и потянулся. За время рассказа у него жутко затекли ноги.

— Странная какая-то сказка, — морщась от неприятных ощущений, возникающих в ногах, неуверенно произнёс юноша, — как-то не всё в ней просто и понятно...

— Такая уж есть, — хитро улыбнулся старик, — другой я тебе сегодня не расскажу, идём…

Говар поднялся и пошёл к двери. Чабору ничего другого не оставалось, кроме как послушно отправиться следом. Они свернули за угол и упёрлись в нагромождение серых валунов, что возвышались над жилищем лесного старца саженей на двадцать[28]. Казалось, что кто-то специально сложил их так аккуратно, однако кто мог сделать такое, ведь в этой кладке были и камни размером с избушку Говара?

Дед, ничего не говоря, стал взбираться наверх, да ещё так ловко, что его юный гость едва поспевал за ним. Вскоре, перепрыгивая с одного камня на другой, они добрались до вершины. Взобравшись на выпуклую, гладкую макушку венчавшего гору камня, старик дождался Чабора и указал рукой:

— А вон она, Белая гора…

Юноша смотрел и не верил своим глазам. Находившееся вдалеке природное чудо, на которое указывал Говар, имело столь идеальную круглую форму, что издали казалось просто огромным белым полу-пузырём, лежавшим посреди леса.

— Тепе-е-ерь, парень, — протянул старик, — твой путь лежит туда. Во-о-о-он та кривая тропинка ведёт прямо к горе. Только не думай, что путь твой будет лёгок. Непростая эта тропинка. Смелые и честные обретают на ней силу и мудрость, а злые и глупые попадают в полон к чёрной нежити – всё как в сказке.

Эта тропка — часть границы Светлолеса и Темнолеса. Это отсюда гора кажется круглой, на самом же деле она больше похожа на хлебный каравай, разрезанный пополам. За этой ближней стороной Белой горы есть другая. Она вся в мелких камнях и ровная, как стол, будто тот же Ямал или кто другой в самом деле раскрошил её в щебень. Та ровная часть принадлежит Темнолесу, а вот пол каравая – наши.

Людям уже многого не дано видеть, поэтому в пути своём ты не будешь знать, где земля Темнолеса, а где наша. Жаль, потому что путь твой лежит на ту сторону, в царство злых духов.

За пологой частью горы есть чёрные валуны. Они такие же, как и те, на которых мы с тобой сейчас стоим, только те, далёкие, будто обожжены и лежат цепочкой. Добравшись по тропинке до них, ты иди от малого камня к большому, только в конце будь повнимательнее, ведь в самом последнем будет торчать то, что тебе нужно — меч Бога Индры…

Вот тебе и вся сказочка, внучок, без остатка. Есть в ней прошлое, есть будущее, есть и настоящее — вот тебе в нём моё благословение, — старик осенил воздух над Чабором перстосложённой Перуницей[29]. — Многие хотели бы достать тот меч, — продолжал Говар, пристально всматриваясь в лицо ошарашенного происходящим юноши, — в нём живёт Сила Бога-Хранителя мечей всего Небесного Воинства. Совладать с ней совсем непросто. Чего греха таить, не каждый сможет даже представить себе её величие. Вот и выходит, что непросто достать тот меч из Чёрного камня.

— Почему? — вяло спросил Чабор, всё ещё пребывая не в ладу с собственными мыслями.

— А на то и меч Индры, — засмеялся Говар. — Любой, кто взялся за его рукоять, рискует потерять руку, и это самое малое. Металл божественного оружия хранит тепло Инглии[30], поскольку ковался он ещё в древности в Небесных кузнях, а потому горит огнём, как только его коснёшься…

— А я? — стал приходить в себя Чабор. — Как же я его достану-то, …что ж мне?..

— Во-о-от, — старик многозначительно поднял вверх указательный палец. — Есть только один человек на всей Земле, ради дела которого Индра и оставил свой меч людям. Этот человек – ты, Чабор. Твоё имя есть в шлоках[31] с древними письменами. Там сказано, что сам Индра назвал Стражникам Святых Вод того, кто откроет в пределах Мидгард-Земли путь Меча Артакон. Так что самого меча бояться нечего, а вот на пути к нему будь осторожен. В Темнолесе о тебе тоже знают, но, благо, сейчас ещё не ждут.

Будущее можно изменить только в настоящем. Сегодня хороший день. Он может стать великим, но …и он скоро закончится, так что поспеши, внучок. Может быть, оно-то сейчас и не ко времени, — добавил Говар как-то неопределённо, — но моё дело, чтобы ты нашёл дорогу к мечу. Про время мне никто ничего не говорил. Вот оно само сегодня и покажет, правильно ли я его выбрал. Иди же, да не забывай обо мне, думаю, свидимся ещё. И я тебя не забуду, потому что буду многое о тебе слышать. Прощай…

Чабор стал спускаться вниз по гладким спинам валунов, оглянулся на прощание и замер в изумлении. Вместо старика на камнях стоял олень! Лесной красавец, даже не одарив юношу взглядом, величественно повернулся и тут же скрылся за покатыми боками камней. Морозный воздух колыхнуло, и неказистая избушка старика исчезла.

 

КЛУБОК 8

Пробираясь к Белой горе, Чабор, голова которого просто гудела от чрезмерного обилия мыслей и событий, тщетно пытался переварить всё, что сумело задержаться в его памяти. «Будущее можно изменить в настоящем, — повторил он про себя слова старика. — Здорово сказано!…. Жаль, что непонятно…».

Теперь, когда его «настоящее» двигалось от валунов к подножию Белой горы, под его старой заячьей шапкой всё сильнее пульсировала нешуточная озадаченность. Чем дальше, тем больше хотелось что-то уточнить или спросить. Что, например, делать с мечом, даже если всё обойдётся благополучно? Как ко всему этому отнесётся Атар? И почему у Чабора никто даже не спрашивает, хочет ли он сам делать всё то, что от него требовалось? Ему сказали «иди», он и пошёл. Наверное, это очень глупо, поступать так? Но, с другой-то стороны, если бы Чабор хоть на миг засомневался в правильности того, что ему следовало делать, он остановился бы ещё в самом начале, на пороге волшебной избушки Говара?

Так, рассуждая и взвешивая все за и против, Чабор добрался до Белой горы. Вблизи она оказалась не такой уж и большой. Он без труда обошёл её, изумляясь форме и цвету этого природного чуда. Перед ним, как и было обещано Говаром, раскинулась ровная площадка внушительных размеров, густо заросшая щетинящимся сквозь снег мелким кустарником.

Не составило особого труда обнаружить и чёрные валуны. Тяжело вздохнув, юноша легко взобрался на первый из них и стал продвигаться вперёд, перепрыгивая с верхушки одного камня на другой. Двигаться так было совсем не просто. Нависающие над камнями, пружинящие лапы елей с каждым прыжком едва не сбрасывали Чабора вниз. Каждый новый валун казался ему последним, но стоило только взобраться на него, появлялся другой, затем ещё, и ещё.

Короткий зимний день, и без того затянувшийся из-за ясной погоды, неотступно катился к вечеру. Нужно было поторапливаться. Ночь зимой приходит быстро, а путь до дома неблизкий. Юноша, как только мог, прибавил в движении. Теперь он старался не обращать внимания на сопротивление веток и прорывался сквозь них, прыгая с камня на камень с удвоенной силой.

И вдруг он почувствовал сильнейший удар! Опомнившись, Чабор сразу же сообразил, что висит, ухватившись рукой за что-то. Ушибленный правый бок с опозданием стал отзываться тупой болью. Прыгать вниз, не видя за чёрным краем огромного камня земли, не хотелось, а подтянуться, учитывая ноющие ребра, было достаточно сложно. Видно, Чабор всё же забыл об осторожности, потакая своему стремлению поскорее добраться до цели. Именно поэтому он и не заметил, что валуны внезапно кончились. От падения вниз его спасло только то, что по пути он схватился за что-то рукой. Это, конечно, не уберегло его от удара, однако вопрос о том, будут ли неприятности во время прикосновения к своенравному оружию Небесных кузниц, отпал сам собой. То, что удержало его от падения, был эфес меча.

Чабор, морщась от боли, всё же нашёл в себе силы подтянуться и взобраться на макушку камня. С недоверием осмотрев собственную ладонь, он повторно взялся за массивную рукоять меча и зажмурился. Холод промёрзшего металла неприятно отозвался в заиндевевших пальцах. Юноша снова осмотрел ладонь. Она оставалась невредимой.

Вокруг ровным счётом ничего не происходило. Осмелевший Чабор присел на корточки и аккуратно очистил пространство вокруг древнего клинка от иглицы, мелких веточек и прочего лесного мусора. Протерев рукавом потемневший от времени эфес, он осторожно сжал его холодное тело двумя руками и в страхе задержал дыхание, ожидая, что уж теперь-то небеса непременно разверзнутся, и грянет раскатистый гром. Но снова ничего подобного не случилось.

Тогда Чабор встал и что было сил потянул меч вверх. Камень, из которого торчало небесное оружие, затрещал и, отпуская на волю древний клинок Бога, в один миг покрылся паутиной мелких трещин.

Чабор, никогда ещё не державший в своих руках оружия, с большим трудом поднял трясущимися руками меч и медленно повернулся к заходящему солнцу, чтобы в лучах слабеющего светила получше его рассмотреть. Тело древнего оружия тут же вспыхнуло ярким отражением. Великолепный металл светился так, словно и в нём самом жило солнце. На холодном идеальном клинке не было и следа от вездесущей печати веков, и лишь у самого эфеса красовалась древняя руна «Артакон[32]». В это невозможно было поверить, однако казалось, что она была выжжена! 

Юноша так увлёкся созерцанием этого удивительного факта, что не заметил, как лезвие меча начало слабо светится. Когда же он, наконец, обратил на это внимание, тут же с опаской поднял оружие к небу. В ответ на это оно ярко вспыхнуло и ударило в голубую холодную бездну ослепительным лучом. Заиграв россыпью искр в его хрустальном куполе, этот световой поток разлился по небесам волшебными светящимися сполохами. Чабор смотрел на них, не отрываясь, и это было последнее, что он помнил…

Когда же он снова открыл глаза, то от вакханалии танцующих небесных огней не осталось и следа. Тёмное вечернее небо лишь скромно поблескивало редкими колючими звёздочками. Чабор лежал в снегу, держа в руках волшебный меч, а вокруг валялись куски и щебень рассыпавшегося в прах чёрного камня.

Юноша медленно повернулся на бок и приподнялся. Боль в рёбрах всё ещё давала о себе знать, а потому, дабы снова не откинуться на спину, он должен был опереться на свободную руку. Каково же было его удивление, когда, отводя её в сторону, он обнаружил  на том месте, где только что лежал, ножны Артакона. Отделанные теми же узорами, что и рукоять, обтянутые сверху бурой воловьей кожей, они были достойны Великого оружия.

Чабор вложил меч в ножны, привязал его к своей плетёной конопляной верёвке-поясу и отправился вдоль каменной цепи обратно к горе. Где ему было знать, что приключения на сегодня ещё не закончились.

Пройдя шагов пятьсот от последнего камня, в вечерних сумерках юноша заметил, что навстречу ему движется кто-то в серебристой, словно отблеск луны одежде. Вполне угадывался силуэт человека, и издали можно было даже разглядеть, что рядом с этим Серебристым идёт какое-то крупное животное.

Взвесив наспех все «за» и «против», Чабор решил, что на сегодня с него хватит впечатлений и лучше всего сейчас будет спрятаться за близстоящую молодую ель, избегая, таким образом, встречи с незнакомцами.

Оставаясь для них невидимым, он спокойно дождался того момента, когда неизвестные, судя по всему, проходящие мимо, приблизятся настолько, что даже в полумраке глухого леса их вполне можно будет рассмотреть. В животном узнавалась рысь, а вот Серебристый пока так и оставался для юноши загадкой.

И вдруг! Чужаки остановились и посмотрели в сторону засады Чабора. Это произошло так внезапно, что перепуганный паренёк не нашёл ничего лучше, чем просто вжаться в снег и затаиться.

Дальше события развивались просто молниеносно. Рысь ощетинилась и начала рычать. Юноша, что естественно, принял это на свой счет, но едва только он собрался явиться честной компании, как услышал за спиной леденящий душу рёв! Вначале он даже боялся оглянуться, но потом чувство самосохранения всё же взяло верх, и Чабор повернул голову. Прямо к его засаде шёл огромный чёрный медведь.

Юноша почувствовал, как его сердце превратилось в ледышку и поползло в низ живота! Он так и остался лежать, вдавленный ужасом в снег, не в силах даже шевельнуться.

Видела приближение медведя и рысь. Не обращая никакого внимания на лежащего за елью человека, она безстрашно двинулась на огромного мохнатого соперника. Её серебристый спутник взмахнул руками и, превратившись в птицу, спешно улетел в лес. О, как бы сейчас и Чабор хотел вот так же обернуться в кого-нибудь и сигануть отсюда куда подальше.

В этот момент рысь резко рванула с места и прыгнула на врага. Они ударились грудь в грудь. Поднимающийся на задние лапы медведь потерял равновесие и свалился в снег. Началась схватка.

В наступающих сумерках всё смешалось в одно тёмное пятно. Медведь, рысь, кровавое месиво снега. Стоит ли говорить, что чёрный гигант был гораздо сильнее рыси. Её когти и клыки были несравнимы с медвежьими, а потому он достаточно быстро подмял раненую соперницу под себя и тут же с чудовищной силой отшвырнул её в сторону.

Победитель радовался недолго. Едва он снова повернулся к Чабору, сзади на его вспрыгнул неизвестно откуда взявшийся белый волк. Он жадно вцепился клыками в медвежью шею, и, помедли тот хоть миг, уже ничто бы его не спасло. Страшным усилием воли медведь сорвал смертельную опасность с собственного загривка и отшвырнул  её подальше, но! Преисполненный боевого бешенства соперник тут же вскочил на лапы и снова бросился на него…

Всё это время Чабор неподвижно лежал в снегу. Вдруг он почувствовал, как что-то обожгло ему ногу. Перевернувшись на спину, юноша с удивлением посмотрел на меч. Волшебное оружие, которое всё это время лежало под ним, раскалило ножны и даже растопило снег под ними.

Слыша треск позади себя, Чабор, толкаемый чувством самосохранения, кубарем откатился в сторону, и тут же тяжёлая медвежья лапа ударила в то место, где он только что лежал. Медведь, недовольный досадным промахом, поднялся и, едва собравшись исправить ошибку, вдруг взревел от боли. Это раненый волк снова вцепился в его окровавленную шею. От неожиданности чёрный исполин упал, и схватка вспыхнула с новой силой.

Понимая, что волк уже не боец, Чабор, чтобы хоть как-то защититься, вытащил меч из ножен и тут же зажмурился от яркого света, исходящего от волшебного клинка. Когда же он, наконец, смог открыть глаза, то увидел невдалеке тёмное пятно убегающего прочь медведя, оставляющего за собой тонкую кровавую дорожку. Возле сломанной ели, служившей Чабору укрытием, сидел запыхавшийся, окровавленный волк и с опаской смотрел на человека, высоко, словно факел, держащего над головой огненный меч.

Волшебный свет быстро угасал. Теперь с полной уверенностью можно было говорить о том, что оружие Великого Небесного Воина имело особенность светиться ярче или слабее в зависимости от того, как близко от его хозяина находилась опасность.

Чабор спрятал Артакон в ножны и осторожно подошёл к тому месту, где лежала раненая рысь. Она была жива, тяжело дышала и была не в силах даже поднять голову.

Внезапно из тёмной чащи леса донёсся какой-то шум. Из дальних кустов появилась волчья стая, несущаяся во весь дух к тому месту, где только что состоялась схватка. Их белый брат, измазанный бурыми кровавыми пятнами, вытянувшись в напряжении, внимательно следил за ними.

Приблизившись, волки резко свернули в сторону, и Чабор с удивлением заметил, что они впряжены в длинные, лёгкие сани!

— Эй! — окликнул юношу знакомый голос. — Не спи на ходу, время дорого!

Это был Говар! Он соскочил с саней и направился к рыси. Чабор, столько переживший за последние часы, трещал без умолку, рассказывая старику обо всём, что с ним случилось…

— А тут ты на санях, — выпучив глаза, чуть не срываясь на крик, продолжал Чабор, — а этот белый волк…

— Этого белого зовут Мах, — не изменяя своей привычке перебивать, сказал Говар, причём сделал это так, что юноша сразу умолк. — Запомни, Мах – волк непростой. Рысь зовут Хвоя. Помоги-ка перенести её на сани, одному мне не справиться. Пришиб он её, ну да ничего, скоро отойдёт, это несерьёзно. Давай, пошевеливайся, после всё обговорим, по пути, а то видишь, вон оно как закрутилось?

Они погрузили рысь. Говар помог устроиться на санях Чабору, вспрыгнул сам на плетёный «коблук» и крикнул: — У-у-хай-я-а-а!!!

Волки, до сего момента безпрестанно вертящиеся в упряжи, тут же замерли. Говар сложил руки у рта воронкой и громко взвыл:

— Вай-ю-у-у!!!

Через миг ночное небо страшно задрожало от внезапного и сильного порыва ветра. Откуда-то сверху, подобно грому, ему ответил низкий голос:

— Ты звал меня?

— Звал, вечный странник. Мне нужна твоя помощь!

— Я никогда тебе не отказывал, Дух Леса. Чего ты хочешь?

— Пусть эти сани доберутся к западному краю, и никто не найдёт их следа.

— Что ж, — ответил громовой Голос, — будь пред вами тишь да гладь, а за вами — света не видать…

Сверху загудело так, будто кто-то на всё небо замахнулся гигантским хлыстом.

— У-у-хай-я-а-а!!! — снова крикнул Говар, и волки неистово рванули с места.

Первым, свободным от упряжки, бежал раненный Мах, а сзади, сразу за санями, поднималась белой стеной страшная буря.

Чабор держался, как только мог, понимая, что на такой скорости можно легко свалиться со скачущих по ухабам саней, но Говар вдруг дёрнул поводья и остановил волков:

— Дальше сам, — быстро сказал старик, спрыгивая на снег и глядя вверх, на загудевшие верхушки деревьев. — Слушай внимательно. Мах останется с тобой, он проведёт вас. Хвою оставим здесь, я о ней позабочусь. Давай же…

Они сняли с саней рысь и положили её на снег.

— Теперь так, — продолжал Говар, усаживая растерявшегося юношу обратно на сани. — Дома распряжёшь волков и отпустишь их. Упряжь и сани оставь у себя. Меня не ищи, время придёт – ещё свидимся. Прощай и поспеши. Если догонит Вайю, тебе не позавидуешь. Разбудить его легко, а вот успокоить…

«У-у-у! Хай-я-а!» — снова крикнул старик, и волки понеслись по лесу быстрее прежнего. Чабор вцепился в сани и зажмурился. Снежная пыль больно секла его по лицу, смотреть было просто невозможно. Прикрыть лицо? Где там…! Сани так подбрасывало, что, отпусти Чабор хоть одну руку, непременно свалился бы с них, а про то, чтобы догнать потом волков, нечего было и думать.

Когда они вырвались из леса, серые братья пошли медленнее, и юноша, наконец открыв глаза, увидел впереди очертания приближающегося Дïдова Капища-Вежи. Догоняющий сани по пятам Вайю уже не пугал его. Нестерпимо ныли одеревеневшие от мороза пальцы, но и это ничуть не расстраивало, ведь он подъезжал к дому…

 

— Глупая, бездарная пора…. Этот снег, мороз, … эта дурацкая тишина…. Шайка, где Вурдал?! Шайка, чёрт тебя побери!..

Из тёмного проёма в стене появилось лохматое и уродливое существо, которое, судя по всему, звали Шайка:

— Я здесь, повелитель…, — тихо прогнусавило оно и поклонилось.

— Где тебя носит? — недовольно выкрикнул хозяин.

— Что угодно повелителю? — голосом, полным умиротворения и готовности выполнить любую его просьбу, ответило Существо.

Бардак был не в себе:

— Мне угодно…, — продолжал он, — чёрт! Я не знаю, что мне угодно.

— Но, господин, — прогнусавила в ответ Шайка, — сейчас зима и…

— Заткнись! — вспылил Бардак. — Я не хочу слышать ни о зиме, ни о том, что в это время всегда бывает так. Ты хоть представляешь, сколько таких же зим я уже пережил? Сотни! И всегда одно и то же. Ведь жизнь не кончается зимой?

— Но, хозяин…

— Что «хозя-а-ин»? Запавету, небось, его подданные зимой скучать не дают?

— Не думаю, что занятия Запавета придутся Вам по душе, повелитель.

— А я тебя не для этого …«думаю» держу.

Шайка непонимающе пожала коростливыми плечами:

— Что хочет повелитель? — снова завела она свою старую песню, намеренно добавляя к противной гнусавости капельку раболепства, которое, по её мнению, никогда не помешает при общении с царём Темнолеса.

Тот, чувствуя в голосе слуги приятную нотку, заметно поостыл:

— Повелитель хочет… развлечься, поговорить. Где Вурдал? Что с ним? Почему не приходит? Давай, расскажи мне…

— Повелитель, — охотливо, но с нескрываемым беспокойством ответила Шайка. — Вурдал ни с кем не говорит о своих делах. Никому не известно, где он сейчас.

Бардак вздохнул:

— Плохо. А если он мне срочно понадобится?

— У хозяина есть Волшебный рог.

— Вот дурища-то! — рассмеялся царь. — Ведь сбежится весь Темнолес, а мне нужен только один Вурдал…. Рог. А  ты мне на что? Я  сам должен всех искать, следить за ними?

— Воля Ваша, повелитель. Я разыщу Вурдала. — Шайка поклонилась, собираясь отправиться выполнять приказ.

— Стой! — остановил её Бардак. — Тебе до самой весны его не найти. Пока ты на своих кривых культях доскачешь…

Вконец захандривший царь снова шумно и глубоко вздохнул. Его злые желтые глаза лениво уставились на огромный дубовый трон, возвышающийся, словно скала, посреди тёмной царской пещеры.

Да, он был царь. У него было  царство, слуги, придворные, богатство, власть. Единственное, чего у него сейчас не было, это желания заниматься чем-нибудь привычным, а в такие моменты Бардак был просто страшен.

            — А скажи мне, Шайка, что слышно в лесу? — со слабой надеждой на развлечение спросил царь, тяжело усаживаясь на трон и всем своим видом указывая на древность своих суставов и их плачевное состояние. Его лицо выражало немыслимые муки, и только глаза царя Темнолеса говорили о том, что всё это просто игра. Вопрос «что слышно в лесу?» — являлся лишь пищей для не в меру разыгравшейся хандры. В лесу всегда что-нибудь «было слышно», даже зимой.

Шайка, как обычно, выждала момент, когда хозяин усядется поудобнее, после чего неспешно начала выкладывать все известные ей новости из Светлолеса и Темнолеса. Десятки ссор, небылиц, различных слухов, споров, а на десерт что-нибудь эдакое, невероятное с точки зрения Шайки, и этот самый «десерт» всегда был наиболее ожидаем хозяином.

            Так было и сегодня. Шайка привычно выложила всё, что только слышала за последнее время, и в конце, как-то невзначай, она упомянула о том, что в Светлолесе был какой-то маленький переполох, но ей, дескать, и самой не ясно, откуда там ветер дует, в общем, что называется, просто напустила туману. Так же вскользь она заметила, что этот шум появился как отголосок того шума, что был у Ямаловых камней, а уж там был не просто шум, а настоящий гром.

Когда же цепь повествований глупой рабыни снова начала переходить на ссоры белок и синиц, хозяин с лёгкой тенью заинтересованности стал расспрашивать у неё в деталях о странном громе на Ямаловых камнях. На все вопросы своего господина Шайка, снова не вдаваясь в подробности, ответила, что новости, принесённые на хвосте сорокой, не стоят его высочайшего внимания. Однако Хозяин был настойчив:

— Постой, не трещи, — жёстко остановил Бардак непрекращающуюся болтовню Шайки. — Повтори, что  там за шум был у Ямала?

— Ну, — снова начала Шайка, — стоит ли доверять?

— Да сколько же раз я буду ещё спрашивать? — начал выходить из себя царь Темнолеса. — Ты забываешься, мохнатое чучело!

Насмерть перепугавшаяся Шайка едва смогла открыть рот:

— Э-э-э, мои достоверные источники…. Ну, белки, сороки…

— Короче… 

— В общем, говорят, что-то вроде грозы там было, где-то под вечер, — промямлила полуживая Шайка, подозревая, что вышеуказанная «гроза» назревает уже в этом тронном зале.

— Вроде чего?! — Леденящим душу тоном, переспросил Бардак.

— Грозы, — тихо шепнула слуга, предчувствуя трёпку.

Царь убрал руку от раскалывающейся от боли головы и медленно откинулся на спинку трона:

— …Если я что-то в чём-то понимаю, — сжимая в злобе зубы и начиная шипеть, произнёс он, — то на дворе у нас начало зимы, …так?

— Ну, если доверять слухам, — оттягивала расправу Шайка, — э-э-э, и к тому же снег, знаете ли, такой… белый, как никогда. Я люблю, когда снег, вернее, не люблю. Конечно же, нет…, за что ж его любить?..

— Я у тебя спросил… — тихо зарычал Бардак.

— В общем да, зима, снег, мороз… у-ух! — затараторила мохнатая бестия, перебивая самого Хозяина, а уж этого никак нельзя было делать. Лицо самодержца стало чернеть:

— Так ответь мне тогда, какая гроза может быть зимой?!

— Уж-ж-ж, — зажужжала как муха Шайка, — дажже и не знаю, повелитель… Возможно, в небе что-то перепуталось или заблудилась там… гроза эта. Знаете, ведь там, в небе, деревьев нет, всё одинаково, вот она и заблудилась …эта, как её там?

            — Ах ты, тупая тварь! — Бардак сорвался с места, схватил свою деревянную клюку и принялся колотить завравшуюся рабыню, выкрикивая всевозможные проклятия в её адрес.

Покорно принимая хозяйские побои, та визжала, охала, хотя и не напрягалась чрезмерно в своём желании удрать от этих жёстких и прицельных ударов. Даже её скудный умишко понимал, что повелителю просто нужно «спустить пар», а проклятая гроза, будь она неладна, стала только предлогом для этого.

Бардаку, в свою очередь, очень нравилось воспитывать Шайку подобным образом. Это происходило довольно часто, причём вскипающий яростью царь почти всегда бил её даже не из желания изменить или воспитать. Просто звук от удара клюки по мохнатому и глупому существу был притягательно глух и комичен, а что касалось болезненных кривляний Шайки, то в данном случае они только подливали масла в огонь…

— Ах ты крысиный хобот — бум…! Ух, ты, рыбьи копыта — бум…! Да я ж тебя в жабий рог скручу — бум, бум!

Наконец Шайка упала, поджав под себя короткие, кривые ножки, и наполнила тронную пещеру душераздирающими рыданиями. Получивший удовлетворение Бардак уселся на мягкие шкуры, покрывающие трон, повесил клюку на подлокотник, взял в руки волшебный жезл и прогремел:

— Так-то…. Будешь знать, как за нос водить хозяина. Ишь, раскурлыкалась…

— У-у, больно, — ныла Шайка.

— Хватит! — крикнул царь.

Побитая раба тут же, как ни в чём не бывало, встала и принялась почёсывать ушибленные места.

Бардак смотрел на неё сосредоточенно и зло:

— Всё же, — с досадой произнёс он, — мне надо было сотворить тебя так, чтобы одна нога выгибалась вперёд, а другая назад. Вот это было бы чудище! Или то место, которым ты ешь и чем… наоборот, сделать одним местом. У тебя ведь и так всё через это место…

Взгляд Бардака стал холоден и мёртв, а это уже было гораздо серьёзнее заурядного «перевоспитания» клюкой. То, что мог сделать царь Темнолеса в такой момент, способно было повергнуть во мрак весь белый свет. Шайка, зная это, тут же трусливо бросилась к трону, сняла с хозяина сапоги и принялась услужливо и тщательно вылизывать ему ноги.

Наверное, стоит сказать, что она знала, чем и как ублажить желания повелителя, ведь по большому счёту для того он её и создал. Стоило Шайке увидеть этот страшный взгляд, она вылизывала хозяина, сколько тот хотел, и, как это ни гадко, где он этого хотел.

Внезапно у дверей тронного зала раздался какой-то шорох. Скользя жёлтым, грязным брюхом по полу пещеры, к трону царя ползло мерзкое, голое существо. Оно очень напоминало непомерно большого зайца, абсолютно лишённого шерсти. Беспрестанно тычась в каменный пол длинным мокрым носом, оно даже не пыталось поднять свой взгляд от холодных плит.

Вырвавшись из чар своего гадкого наслаждения, Бардак с ненавистью посмотрел на слугу, посмевшего вторгнуться в его тошнотворные грёзы.

— Если, — прохрипел Бардак, — то, что тебя привело, окажется малозначительным, — я… я не знаю, что с тобой сделаю…

— Владыка, — раздался шипящий, сдавленный голос безшёрстного существа, — там Мор. У него с-с-срочное - с-с-с. Повелитель - с-с-с, Вы же знаете, я не стал бы, …как я могу?

— Заткнись! — Бардак нехотя натянул бережно снятые слугой принадлежности царского туалета и пнул взмокшую от старания Шайку ногой. — Зови Мора…

В тёмном проёме двери появилось что-то огромное. Сделав ещё шаг к свету, «это» явило собой то, что вызывало ужас на любой стороне Леса. Мор имел тело огромного человека, но с когтями и клыками лютого лесного зверя. Даже в лице у него угадывалось что-то медвежье. Конечно, ведь он и был медведем, когда этого хотел.

— Хозяин! — взревел вероломный гость, тяжело дыша.

— Мор, — перебил его Бардак, — хорошо, что ты появился, а то Шайка и Ульянь уже заморили меня тоской.

— Хозяин, — повторил Мор, — у нас беда…

Царь разочарованно поднял брови:

— Беда – плохое развлечение, Мор. Ты, наверное, неправильно меня понял. Надеюсь, не шутки ради ты произносишь это слово?

— Нет, владыка. Меч Индры у мальчишки…

— Меч?!! — крикнул Бардак так, что зазвенели каменные стены зала. — Что ты сказал?!!

— Они владеют мечом Индры, — тихо повторил Мор, отводя взгляд от извергающего искры бешенства царя.

— Как?!! — возопил тот, не желая верить в услышанное. Схватившись за голову, он метнулся дальний угол пещеры. — Твари!!! Тва-а-а-ри!!! Как вы его пустили?!

— Повелитель, — прервал эти вопли негодования Мор, — всё это Говар. Он специально надоумил мальчишку прийти раньше положенного.

— М-м-м-м, — стонал Бардак. — Почему ты не убил этого ребёнка?

— Владыка, я был недалеко от Ямала, когда ни с того ни с сего услышал гром. Подозревая неладное, я бросился к Белой горе. Там я заметил человеческие следы. Я и поверить не мог, что кому-то взбредёт в голову шататься по Лесу в эту пору. Когда след упёрся в ямаловы камни, мне уже ничего не надо было объяснять. «Голова» Ямала рассыпалась, а меч исчез. След был свежий, и мне понадобилось совсем немного времени для того, чтобы настигнуть мальца. Но вдруг на пути к нему я наткнулся на Росу, дочь Запавета. С ней была Хвоя. Девка упорхнула, а вот с рысью…

— Не верю! Не верю, Мор, чтоб ты не справился с этой кошкой…

— Напра-а-асно ты так, Повелитель. Эта кошка едва не вышибла мне дух.

— И всё же, — торопил с рассказом царь.

Мор шумно сглотнул:

— Придушил я её...

— Ну, чёрт побери… дальше!

— А дальше, только я собрался свернуть башку этому малому, как на меня вскочил Мах. И откуда он только взялся? Я думаю, может быть, девка позвала первого из своих, кого только по пути встретила …?

— Хорошо, хорошо, — нервно отмерял шаги вдоль стены Бардак, — но ведь Мах стар. Как можно сравнивать его когти с твоими?

Мор злобно зарычал:

— Я рвался к мальцу, царь. Что мне были бы Мах или Хвоя, когда бы можно было убить ЕГО? Но старая, блохастая собака чуть не перегрызла мне горло, этот Мах просто взбесился! Но… я вывернулся и его зашвырнул как надо. И вот тут мальчишка достал Меч!

Я п-просто не ожидал…. Ведь даже подумать не мог…. Ты же знаешь Силу этого Меча, царь? …И вот, …я ушёл ни с чем…

— Ушёл? — иронично позлорадствовал Бардак. — Ты удрал, удрал, как Шайка от звука Волшебного рога. Ты, самый сильный по обе стороны Горы? М-м-м-мх, — Бардак сдавил голову руками так, словно она вот-вот собиралась лопнуть.

И вдруг он резко опустил руки и повернулся к Мору:

— А Говар? Его-то ты нашёл, убил?

— Нет, хозяин, я только …

— Ой, дубина ж ты, дубина! Да как же это?! Неужто нельзя было сообразить хоть это сделать?

— Владыка, я сейчас… я найду, я …мокрого места от него не оставлю…

— Куда уж теперь? Гляди. Говар, как видно, сидит где-то и только того и ждёт, чтоб ты пришёл и разодрал его. Уж и вымылся, наверное, по такому случаю. Ну и дубина ты, Мор, ну и дубина… Шайка! Принеси рог!

Из тёмноты робко появилась Шайка:

— Хозяин… Владыка, я его так бою…

— Неси рог, я сказал!!! — стены тронной пещеры снова зазвенели от громогласного крика Бардака. Шайка и Ульянь с трудом подтащили к трону царя закреплённый на длинных деревянных салазках, инкрустированный тяжёлыми металлическими кольцами Рог.

Бардак раздулся, как пузырь, и, приложившись к железному мундштуку, затрубил. Чудовищный вой стал буравить затхлый воздух пещеры, словно коловорот. Казалось, что для него не было ни границ, ни расстояний. Даже когда царь оторвался от тёмного, заостренного мундштука, гул продолжал жить в оглушённых головах присутствующих, в мелкой вибрации каждого камня, в каждой веточке и стволе дерева на многие мили вокруг.

Бардак отложил рог и задумчиво уставился в пол. До прибытия главных сил Темнолеса оставалось время, и его нужно было использовать максимально верно. Взгляд царя упал на лежащий у трона волшебный жезл. Кисточка кошачьих усов, венчающая его набалдашник, требовательно топорщилась, призывая Бардака немедля явиться к Сухому колодцу — храму Тёмной нежити…

 

Войско Темнолеса притихло. На плоский, высокий камень, грозно высящийся у входа в замок, медленно и чинно вышел сам царь. Он окинул придирчивым взглядом свою разношёрстную рать и прогремел:

— Все вы собрались по моему зову! Не скрою, я рад тому, что все вы слышите и слушаете своего царя. Пришло время по достоинству отблагодарить вас за отзывчивость и терпение. Мне известно о лишениях, которые возникают из-за того, что многим из вас уже давно стало тесно на нашей ограниченной территории. В Темнолесе нам живётся легко и привольно, именно потому-то мы и расплодились выше всякой меры.

Теперь радостные новости. Пришёл-таки час вздохнуть полной грудью! Мы достаточно терпели, косясь в сторону скупого соседа, захватившего едва ли не всё пространство до Большой воды. Их безмерная жадность и наглость дошла до того, что вчера вечером, намеренно скрываясь под пологом сумерек, они вторглись на нашу территорию и украли одну очень важную вещь, находившуюся у нас, а, стало быть, и принадлежащую нам.

Войско недовольно загудело...

— Так вот, — продолжал Бардак, — с этого часа мы объявляем войну Светлолесу…!

В воздухе повисла мёртвая тишина. Сотни преданных слуг царя и простых жителей Темнолеса замерли, не понимая, как реагировать на его слова.

— Чего вы молчите?! — вдруг разорвал молчание чей-то властный и сильный голос. — Что, испугались слов Повелителя? Ничего же страшного не произойдёт, ведь необъявленная война идёт уже давно. Получается, что сказанное Владыкой нас не сильно отяготит.  …Или я ошибаюсь, Повелитель?

— Ошибаешься, — язвительно ответил Бардак.

Снова наступила тишина. Присутствующие лениво рассматривали выскочку Вурдала, огромного и злого оборотня, ещё юнцом изгнанного из Светлолеса за свою подлость и кровожадность и прижившегося здесь. Взращённый и воспитанный при пещере Бардака, он всегда мог себе позволить гавкнуть что-нибудь эдакое несуразное.

Неприлично затянувшуюся паузу прервал сам царь:

— Слуги мои верные! Да, на самом деле, мы и раньше совершали набеги на Светлолес, случались даже стычки, но всё это мелочь. Теперь не следует сглаживать отношения с подданными Запавета. Пусть они почувствуют нашу реальную силу! Не мне вам говорить, что против их массы наше менее многочисленное, но в основном хищное войско имеет преимущество. Уверяю вас, что пред нашей мощью многие из медведей, волков Маха тоже перейдут на нашу сторону, а вместе с ними и их земли…

            Теперь о случившемся. Все из вас знают о том, что меч Артакон должен положить конец Темнолесу, так уж сказано в предании... Но! Несмотря на несговорчивость Недоли[33], мы не поднимем лапки вверх, а будем стоять насмерть, защищая своих детей и свой Лес.

Услышав о случившемся, я тоже было подумал, что древние пророчества начинают сбываться, но тут как нельзя кстати пришла помощь. Теперь многое из того, что раньше было нам недоступно, будет служить Темнолесу. Опираясь на эту помощь, я плевать хотел на все предсказания. Ими, — Бардак указал пальцем в землю, — мне дана великая Сила и власть. Тёмные Силы не оставят нас…!

По толпе прокатился одобряющий гул. Все оживились и утвердительно закивали. Каждый знал и чтил Тёмную Силу Бесов и Кощеев, имеющих безспорную власть над миром…

Бардак продолжал:

— Мы низвергнем Светлолес, и всё станет нашим!

Вдруг из толпы крикнули:

— Повелитель! А как же с мальчишкой и этим… как его там? Если мы захватим Светлолес, они ведь услышат об этом и сразу дадут дёру. Ищи их потом…

Бардак, расплываясь в довольной улыбке, гулко похлопал себя по брюху:

— Это уже не ваши заботы. С ними я разберусь сам. Думаю, у меня хватит на это сил, или скажете, нет?

Войско снова зашумело: как же, ведь их царь всем воинам воин…

Бардак ехидно ухмыльнулся:

— Пока ещё их небесный ставленник может пользоваться Мечом только для того, чтобы осветить угол, в который ему сейчас должно забиться от страха...

В толпе довольно загоготали. Им нравилось, что их царь был так уверен в себе. Теперь уже никто не сомневался в том, что победа сама свалится в руки поданных царя Темнолеса.

— Вперёд! — вскричал их Повелитель, указывая в сторону Белой горы. — Бей, пока двое! Бей, пока трое! Бей, пока твоим не станет чужое! Наведите шороху — и в кусты. Через день снова. Так, глядишь, вскоре и всё у них отберём! Идите же…! Вурдал, Мор и Шельма останьтесь…

Царь долго и величественно взирал на разбредающееся меж деревьев войско. Площадка у пещеры медленно опустела. Бардак обернулся и в сопровождении своих приближённых отправился в замок.

Войдя в тронный зал, он бросил на трон свою длинную бобровую шубу и сел на неё. Выждав, когда Шайка захлопнет ворота за последним из приближённых, он гулко ударил клюкой в пол и сказал:

— Что ж, мои разлюбезные, теперь пришло время и с вами потолковать. — Царь

хитро прищурился и осмотрелся. — Силой, данной мне свыше, — начал он, — сегодня же

я сниму заклятие со звезды Инглии возле старого Капища! Мне сказано, что она уже потеряла свою силу, и теперь нет смысла прятать её от глаз людских. Из этого источника уже всё выпито.

Есть у меня  задумка, как под это дело обустроить и наши с вами дела. Давайте же сейчас всё обстоятельно и обсудим, кто и что будет делать. Мы все должны очень постараться для того, чтобы наш герой Вурдал стал ещё большим …героем, и, главное, чтоб ему никто в этом не помешал…

 

КЛУБОК 9

Сани, запряженные волками, влетели во двор. Чабор на ходу спрыгнул с них и, не удержавшись на ногах, упал. Вскочив в спешке, он наскоро отряхнулся от снега и взбежал на порог Вежи Атара. Тяжелая обмёрзшая дверь открылась неохотно. Дед сидел у очага и что-то читал.

— О! Чабор, — обрадовался он, с трудом поднимаясь на встречу, — я всё знаю. Мой мальчик, это Великое оружие! Вот, я нашёл тексты, в которых сказано, что ваш Бог…

— Дедушка, — выдохнул запыхавшийся Чабор, — там волки. Они запряжены в сани. Помоги, мне их нужно сейчас же отпустить…

Парс удивлённо поднял брови, но переспрашивать и что-либо уточнять не стал.

Они вышли во двор, где безчинствовал вырвавшийся на простор Вайю. Снег был и на земле, и в воздухе, причём, как казалось, и там, и там он присутствовал в равном количестве. Вся эта снежно-ледяная масса металась в лапах безумного ветра, превращая вечер в сущий ад.

Атар был потрясён — волки в упряжи, словно собаки! Внезапный жуткий ураган в тихий зимний вечер…!

То, что ему довелось познакомиться с домовым, рассказавшим ему, что Чабор стал обладателем божественного меча из арсенала самого Индры, казалось уже днём вчерашним. Что ни говори, а события происходили слишком быстро.

Как и просил Говар, волков распрягли и тут же отпустили. Лёгкие плетёные сани спрятали в хлев. Всё это время, перекрикивая рёв обезумевшего ветра, юноша с увлечением рассказывал Атару о произошедшем с ним в лесу. Заканчивал он свой удивительный рассказ уже в доме, после чего до глубокой ночи они обсуждали этот богатый на события день.

Назавтра проснулись уже засветло и за обыденными домашними заботами не заметили, как солнце нырнуло в серую тяжёлую тучу, ускоряя тем самым приближение скорого зимнего вечера. Новый знакомый старика, малыш Домовой не спешил проявляться пред юными очами Чабора, и даже сотворённая стариком треба[34] не смогла заставить показаться этого домашнего Духа. Судя по всему, он был пуглив и осторожен, впрочем, чему тут удивляться?  Звездочёт успокоил своего воспитанника, уверив, что Домовой не позднее сегодняшнего заката всё же появится.

С самого утра Атару нездоровилось. Жгучая боль в груди и сопровождающее её удушье заставили старика собраться на короткую прогулку во двор. Чабор же решил остался дома, отговариваясь тем, что ему было вполне достаточно впечатлений от вчерашнего.

Атар прекрасно понимал своего ученика. Просто тому хотелось остаться наедине со своим волшебным оружием, дабы полюбоваться им как следует без посторонних глаз. И тут нет ничего удивительного. Ведь все мальчики в его возрасте были бы не прочь иметь свой меч, впрочем, как и заполучить в своё распоряжение что-нибудь волшебное. Чабору несказанно повезло: вчера он получил и то, и другое.

Старик улыбнулся этой мысли. Он открыл дверь, вышел на порог и замер. Посреди заснеженного двора выложенная плоским булыжником лежала девятиконечная звезда, в самом центре которой покоился большой малахитовый шар Мироздания[35].

Атар мог поклясться, что никогда за долгое время жизни здесь он не видел даже намёков на что-либо подобное, а тут вдруг такое! Складывалось впечатление, что камни были тёплыми. Они будто протаяли сквозь снег. 

Парс смотрел на это чудо во все глаза. Огромная, размером с молодую репу сфера малахита так и тянула прикоснуться к своей идеально отполированной поверхности. Старик сделал несколько неуверенных шагов и, остановившись прямо посреди звезды, присел у круглого зелёного шара. Он в этот миг жалел только об одном – что не имеет возможности позвать Чабора. Боль в его старом сердце всё усиливалась, и Атар, испытавший пусть и приятное, но всё же потрясение, уже с трудом мог вдохнуть.

            «Вот как, — тихо прошептал он, сжав зубы от боли, — не хватало ещё здесь помереть…».

И вдруг, словно вспышка молнии, перед глазами старика пронеслись картинки звёздных карт. «Ведь сегодня тот самый день…»!

Чабор был наверху. В это время он как раз примерял старый кушак[36], недавно привезённый старостой от Орея. Атару он был ни к чему, потому как старик не подпоясывал рубах на расенский манер, ну а Чабору эта вещица пришлась сейчас как нельзя кстати. Сами подумайте, не валяться же полезной вещи в углу, когда новоявленному парубку[37] не на что прицепить своё оружие?

Вдруг чьи-то мягкие ножки часто затопали по полу в нижней комнате.

«А, — догадался юноша, — треба даром не прошла, всё же явился Домовой, как и было обещано Атаром…

— Оум! Оум! О-о-ум! — как голодный медвежонок, взывал к кому-то Дух дома, продолжая беспокойно бегать из угла в угол.

Чабор не решился сам спуститься вниз и завязать с ним знакомство, а потому отложил кушак и, подойдя к окну, решил посмотреть, где же Атар? Старик стоял прямо посреди двора и растерянно озирался по сторонам. У его ног лежала неведомо откуда взявшаяся выложенная камнем звезда.

И вдруг возле хлева мелькнула неясная тень! Огромный чёрный волк в одно мгновение, словно молния, пересёк двор и, бросившись к старику, убил его!

«Не-е-ет!!!» — истошно закричал Чабор, бросаясь к своему оружию. Ножны отлетели в сторону, а комната озарилась небывалым светом. Пылающий, словно солнце, меч Индры искрился от неистовства и тянул юношу вниз. Чабор кубарем скатился по лестнице, почти не касаясь пола, пролетел к двери и, ударившись в неё, вывалился во двор.

Было уже поздно. Страшный, безхвостый оборотень исчез, а тело бездыханного старика неподвижно лежало в луже собственной крови.

Меч, переставший чувствовать опасность, начал остывать. Юноша нерешительно подошёл к окровавленному телу Атара. Опустив оружие, он стал перед ним на колени и в безсилии заплакал. Позади Чабора, словно сплетаясь из порывов холодного ветра, извиваясь огромными кольцами, появился чудовищный змей. Страшная пасть открылась над самой головой ничего не подозревающего юноши, а зелёные немигающие глаза сузились в предвкушении близкой, полной жизненной силы добычи…

Меч Индры вдруг взвыл и просто взорвался светом. Оторопевший Чабор не смог или,  вернее, не успел понять, что произошло. В одно мгновение его руки сильно рвануло, а тело развернуло так быстро, что неготовый к этому хребет пугающе хрустнул.

Перед его глазами зияла чудовищная пасть Змея! Меч Индры безстрашно метнулся к врагу, увлекая за собой зажмурившегося от страха Чабора. Удар…! Неудержимая сила меча заметно ослабела. Юноша нерешительно приоткрыл глаза и увидел, что голова змея лежала на земле отдельно от его истекающей чёрной кровью огромной туши. Было понятно, что в силу вступило какое-то колдовство, поскольку в следующий же миг туловище и голова посланника Пекла рассыпались по снегу лёгким серым пеплом…

 

… Хоронили Атара втроём: Чабор, староста Иваш и Орей. О том, как погиб старик, юноша, конечно же, им рассказал, умолчал только о сайвоках, мече, Змее и прочих событиях, которые могли быть неправильно поняты друзьями звездочёта. Им хватило повествования и об оборотне. Староста, не на шутку перепугавшись, предложил похоронить парса тайно, чтоб народ не чесал языки попусту. Пусть-де думают, что умер он, как и жил, …тихо. …Так и похоронили…

Иваш настаивал на том, что Чабору следует немедленно перебраться в село, но юноша воспротивился этому. Он не смог бы прожить там и дня, да и зачем ему это, когда рядом есть целый Лес — котёл Мира. Не помогли делу угрозы и запугивания старосты и Орея. Умудрённые опытом мужчины были просто уверены в том, что та тварь, что убила Атара, наверняка не оставит в покое и юношу. Оставаться в брошенном Капище одному было очень опасно. Чабору теперь была одна дорога – отправляться в скит Бабы Йоги.

Само собой, Чабор многого не мог рассказать старосте и Котоме, а потому, ловко уклонившись от их настоятельных просьб, он попросился напоследок переночевать ещё одну ночь в Веже Атара. Мужчины, скрепя сердце, согласились.

Покидая двор, они заверили Чабора в том, что дают ему только одну ночь, а завтра, что бы он ни говорил, заберут его в весь. Юноша, соглашаясь, молча кивнул, а оставшись в одиночестве, твёрдо решил: «В Лес. Не могу больше видеть эту Вежу, эту «звезду», эту треклятую зиму… она всё равно скоро кончится…»

Ночь прошла тихо. Капище словно омертвело без своего хозяина. Не потрескивали балки, не поскрипывали половицы, старое и такое живое раньше здание теперь не издавало ни звука. Наверное, даже Домовой покинул его, поскольку он никак больше себя не проявлял.

На другой день с самого утра Чабор собрался, оделся потеплее и вышел во двор. С собой взял только увесистый узелок со съестными припасами да притороченный к потрёпанному кушаку меч Индры.

Едва юноша отошёл от порога Атаровой Вежи, как с досадой сплюнул себе под ноги. Из-за угла появилась запряжённая в сани гнедая старосты. Иваш ещё накануне почувствовал что-то неладное, отмечая странную молчаливость повторно осиротевшего юноши, а потому решил сегодня приехать пораньше.

Староста, окинув взглядом путника, сосредоточенно сдвинул брови и спрыгнул с саней:

— Ты никак на охоту собрался? — то ли шутя, то ли всерьёз спросил он.

— В лес я, — сухо ответил Чабор.

— Понятно, что не к бабке Маланье в сарай охотиться — ясно, в лес.

— Совсем я в лес. Прощай, дядь Иваш, — отрезал юноша. — Распорядись тут, пусть берут, кто чего хочет. Книги и свитки свои не забудь, да и Атаровы не бросай. Пусть у тебя будут, может, ещё кому сгодятся...

— Эй! Ты чего? — не на шутку взбеленился староста. — Стой! В лес, вишь, погулять можно пойти, на охоту, а вот совсем? Как так – совсем? Куда ж там…?

Юноша повернулся и зашагал туда, куда ему было нужно, а староста вдруг умолк. На его глазах рухнуло и превратилось в груду камней старое Дïдово Капище.

Чабор остановился, горько посмотрел на этот каменный завал и снова пошёл своей дорогой. Староста же, когда, наконец, очнулся от произошедшего, только шумно сглотнул да сказал осипшим от страха голосом:

— Коли так, разве ж тогда нельзя? Так-то оно конечно можно…. Иди…. Эко вышло-то…!

 

КЛУБОК 10

Ближе к сумеркам всполошилась вся весь. С самого утра только и было разговоров, что о развалившейся Веже да ещё о том, что и старосте тоже перепало от этих бесовских штучек — до сих пор никак в себя не придёт. Многие, в том числе и дети, приходили посмотреть на развалины Капища. Тогда-то и не заметили, что меж других детишек тёрся сын Перехуда — Неврем. Откровенно говоря, на него вообще никто особого внимания не обращал, потому как отроду это дитя было умом обижено. В свои четырнадцать он соображал не лучше грудного младенца. Ну, …жил парень и жил. Худого никому не делал, а что ума Боги не дали, так что тут поделаешь?

В тот день он вместе с другими детьми ходил по заваленному камнями двору Капища. Кто-то из них даже видел, как Неврем нашёл какой-то странный предмет, похожий на охотничий рог, спрятал его за пазуху и пошёл с ним куда-то в сторону леса. Как стало темнеть, хватились, но, сколько бы ни искали, так его и не нашли…

 

Чабор прошёл по лесу не больше версты[38], пока не сообразил, что рог сайвоков остался под каменными завалами Атаровой Вежи. Раздосадованный этим он отчаянно шлёпнул себя по лбу и собрался было возвращаться, однако тут же решил повременить с этим. В глазах его поплыло какое-то марево, а силуэты деревьев начали закручиваться вихрями. Где было Чабору знать о том, что порой таким образом является людям уже небезызвестный ему дед-Берендей Говар.

Старик уже знал о произошедшем с Атаром. «Что ж, — коротко заключил он,— неспроста сказано в древних письменах о том, что Сварожья ночь[39] сейчас вступает в самую силу».

Они углубились в лес, стараясь отойти подальше от границ царства Бардака. Всю дорогу Говар торопил и будто горох рассыпал слова о каком-то дальнем путешествии к Рипейским горам. Вскоре юному гостю Светлолеса стало понятно, отчего старик так торопится и нервничает. Оказывается, и в Лесу со вчерашнего дня стало твориться что-то неладное. Дед-Берендей рассказал и о том, откуда ему стало известно о смерти Атара. Теперь-то Чабор понял, отчего Домовой больше не появлялся. Оказывается, домашние Духи всегда сторонятся посланцев Тёмной Нави. Сильная Нечисть попросту их губит. Этот же первый раз чудом спасся ещё в те времена, когда и сам Чабор едва не погиб, попав лапы чёрной Нави. Застигнутый врасплох в этот раз, Домовой просто сошёл, ловко проскочив через порог явного Мира.

Меч Индры, погубивший пекельного[40] Змея, открыл ему путь быстрого исхода. В тот день Тёмные явились внезапно, сразу после рассвета. Домовой, сторонясь их, спрятался, так и не успев предупредить людей. Как только он увидел, что с помощью чёрного колдовства нави вытянули из-под земли малахитовый Шар Мироздания, в ближних Мирах запахло серой.

Дух дома зашился в самый дальний угол. Он сидел там тише мыши, всё сильнее чувствуя влияние чёрной Нави. В конце концов, безумный страх выкурил его оттуда и вынудил проявиться.

Чабор, услышав это, рассказал Говару о том, как Домовой бегал по нижней комнате и неустанно повторял: «Оум, Оум, Оум…».

— Его можно понять, — сказал дед-Берендей, — ещё неизвестно, что за лазейку нащупали Бесы между Мирами. Ведь как-то же в этот раз они пробрались к нам в Явь?

Вот, мой мальчик, исходя из этого, я и говорю тебе, что здесь тебе не безопасно. Нужно идти туда, где издревле ревностно хранят рубежи между Мирами, позволяя бродить меж ними только Просвещённым. Я говорю о Белом Городе асов, который в народе называют Свентоград. Он стоит в Рипейских горах, посреди земель Могучей Асии. Правит народами веров и потомками асов Великий асур[41] Вулкан.

Видно, всё же мы с тобой подтолкнули колесо времени, раз волею судьбы тебя сразу же выносит под Светлые стены этого города. …М-да, — старик бережно огладил серебристую бороду, — мне бы с тобой пойти, да как же это сделаешь? Пока грызня между Бардаком и Запаветом не уляжется, мне отсюда пути нет.

Ничего не скажешь, рьяно зашевелилась чёрная паскудь, чуют, что тебя проспали. Добро ещё, что только дважды серьёзно на свет Божий пробрались, а то давно бы тебя погубили. Видно, и вправду, парень, крепко тебя хранят Светлые Боги и Предки-заступники. Ну, — дед поднял руку и махнул кому-то, — на Бога-то надейся, а сам не плошай.

Вдали, меж стволов вековых сосен, мелькнула неясная тень. Юноша дрогнул. Мягкий настил иглицы у его ног ощутимо отдался глухим ударом. Это была рысь.

— Узнаёшь? — хитро спросил дед. — Да, да, — добавил он с улыбкой, — это та самая, что билась с чёрным медведем Мором.

— Х.. Хвоя? — неуверенно спросил Чабор.

— Да, это она.  Я ж тебе говорил – очухается. А вон ещё один твой знакомец…

Снег у дальних сосен поднялся и превратился в белого волка Маха. Чабор даже рот открыл от удивления, а старик продолжил:

— Хоть он и пустил кровь этому оборотню, однако ж и Мор скоро очухался, даже быстрее, чем Мах и Хвоя.

Атар говорил тебе, Чабор, о том, что твоё имя вписано в книгу Урманного Леса? Придёт время, и ты вернёшься сюда, только уж тогда, сделай милость, меж прочих недругов дай поговорить своему «Артакону» и с этим кровопийцей. Думаю, лишившись головы, эта мразь оставит наш лес в покое. А для того, чтобы ты не позабыл об этом, скажу тебе, что и у тебя с Мором есть свои счёты, ведь это он убил твоего отца.

Просчитались они. Тогда, не зная, что ты уже в чреве матери, потом, когда не нашли тебя после её смерти, и в последний раз, дав тебе овладеть мечом Индры. Однако, время. — Говар поднял испещрённое тонкой вязью морщин лицо к небу, закрыл глаза и прислушался. — Тёмная Навь, — хрипло сказал он, — снова закрылась, однако ветер Яви говорит, что твой след ищут многие. Пора.

Дед открыл глаза и упёрся взглядом в Чабора:

— Меч Индры с тобой, поэтому бояться нечего, но это только в том случае, если Бесы не придумают что-нибудь из ряда вон выходящее. Будь готов ко всему. Я чувствую, как недоброй силой наполняется ближний лес. Что тут поделать: недобрые семена прорастают даже зимой. В путь, Чабор, пора в путь.

До границы Темнолеса тебя проведут Мах и Хвоя. Дальше белый волк оставит вас. Уж слишком много у него врагов на территории Бардака. Так или иначе, а по их землям если кто и в силах провести тебя незамеченным, то только Хвоя.

За Темнолесом тебя встретят сайвоки. Я пошлю с кем-нибудь быстрым и крылатым весточку Таратору. Они проведут тебя своими ходами до самого Свентограда Рипейского. Прощай, парень, доброго пути…

 

Дорога до Белой горы сильно измотала Чабора. Шли быстро, понимая, что время дорого. Но вот деревья расступились, и вдалеке, на краю открывшейся перед ними опушки, появился уже знакомый ему идеальный полукруглый силуэт. Вокруг горы сновали волки. Мах, издали заметив своих собратьев, стал чутко внюхиваться в морозный воздух, улавливая едва ощутимый запах опасности. Светлолес кончался. Он свою задачу выполнил и мог спокойно оставить человека на попечение хитрой и мудрой рыси.

Хвоя повела юношу в обход, дабы не привлекать к себе внимание стаи. Несмотря на то, что ветер дул со стороны горы, прекрасный нюх каждой из волчьих голов способен был различить человеческий запах на достаточно большом расстоянии. Приходится признать, что, к сожалению, далеко не каждый из стаи Светлолеса разделял взгляды Маха касательно присутствия в лесу своих заклятых врагов – людей.

Мах был сильно удивлён, заметив, что на порубежье[42] Светлого и Тёмного леса за исключением годовалых щенков сбежались все его собратья. Едва вожак стаи Светлолеса предстал пред ними, ему тут же сообщили, что волки Темнолеса прислали гонца, сообщившего, что их стая вышла на Машин луг и хочет драться.

Значит, волкам Маха и Вераса снова придётся делить территорию, только вот из-за чего? Между волками обеих стай уже давно не было ни ругани, ни стычек. Думается тот, кто первым бросил вызов, сможет всё объяснить, дабы стаи не просто так, за здорово живёшь, рвали друг другу глотки. Такая сходня большая редкость. Мах за свою долгую жизнь ещё никогда не участвовал в подобном. Последний раз битва была в те времена, когда единственной едой этого белого волка, ставшего позже вожаком стаи, было только молоко матери.

Правила предельно просты: кто победит — тот и отхватит себе любую территорию, которую пожелает. Участь проигравшего – сдаться на милость победителя и, что называется, тихо жить и не тявкать супротив него до самой своей смерти. Может случиться так, что кто-либо из вожаков или даже оба погибнут. Что ж, тогда водить победившую стаю по отвоёванной земле будет уже кто-то другой…

Все тонкости волчьих законов знали только старейшины стай или главы больших семей. И тех и других было предостаточно среди собратьев Маха и Вераса.

К слову сказать, стая последнего уже давно собралась на Машином лугу. Вожак волков Тёмного леса спешно пересчитывал ряды своих воинов. Он был охотник, впрочем, как и Мах. На что им объявленная Бардаком война? Получается, что вся его беда состоит только в том, что он и его предки прожили всю свою жизнь на  стороне Темнолеса, а Мах и его пращуры на другой стороне. Отдавая должное Бардаку, нужно сказать, что тот никогда не вмешивался в дела своих волков, поставив ещё в незапамятные времена перед ними только одно условие. За долгие годы своего правления, он всего лишь второй раз обратился к ним за помощью. «Я, — говорил он  когда-то, — не стану лезть в ваши дела, заставлять делиться пойманной на моей территории добычей, но! Как только придёт время и в лесу объявится кто-либо из моих врагов, стая должна будет стать на защиту наших границ так же, как и каждый из жителей Темнолеса».

Сейчас, как видно, пришло время стае отдавать Бардаку долги. Верас, завершая обход собравшегося войска, был озабочен. К своему удивлению, он не обнаружил в нём шестерых своих помощников. Решив, что это не столь ощутимая численная потеря, он отправил стаю во главе с Шелестом к месту схватки, а сам пошёл по следу своих внезапно пропавших товарищей.

Догнать их было не хитро, но бывалый охотник решил не спешить попадаться им на глаза. Ему показалось правильным вначале проследить, тем более что шли они в сторону Белой горы, а стало быть, по пути следования стаи. Верас никак не мог понять, почему эти волки шли отдельно? Что-то тут было не так….

 

Неврем, тот самый слабоумный мальчик из села, что нашёл рог сайвоков, забрёл далеко в лес и заблудился. Мороз не щадил одинокого человека. Полуживой юноша шёл по лесу, не видя пути. Заметив человеческие следы возле округлой горы, он обрадовался и тут же решил идти по ним. Вскоре следы вывели его на широкую поляну, поросшую кустарником. И вдруг мёртвую тишину зимнего леса нарушил какой-то шум, доносившийся сзади. Юноша, радуясь тому, что его нашли, повернулся и к своему ужасу увидел, что прямо на него мчались волки.

Всё было кончено в один миг. Худого и хилого Неврема растерзали, растаскав по глубокому снегу его окровавленные останки и разодранную одежду. Из ярко-красного снега, блестя мокрым от крови мундштуком, торчал только уцелевший рог сайвоков…

 

Верас услышал запах свежей крови ещё издали. Почуяв неладное, он медленно приблизился к пологой части Белой горы – и вдруг перед его глазами предстало это кровавое зрелище! То, что здесь произошло, не было охотой. Это была самая настоящая расправа. Части тела человека валялись разбросанными по снегу и были нетронутыми. Но зачем это было сделано? Теперь становилась объяснима петля, которую его помощники сделали в лесу. Они попросту путали след.

Опытный охотник обнюхал рог. Его запах показался очень знакомым Верасу, но вспомнить, где он его слышал, старый волк так и не смог.

Решив не отставать от беглецов, вожак стаи Темнолеса взял кровавую улику в зубы. Его пасть моментально наполнилась слюной, а голодное брюхо судорожно дёрнулось, чувствуя запах еды.

Он перепрыгнул красное месиво и, косо глянув на огромные куски мяса и внутренности человека, пошёл от греха подальше по следам беглецов. Повторно догнать эту странно ведущую себя компанию ему не составило большого труда. Ослеплённые яростью, они остановились невдалеке, судя по всему, ожидая кого-то ещё.

— Дело сделано, братья, — заговорил один из них. — Теперь любой скажет, что волки Вераса убили Чабора.

— Да, да, — подхватил другой. — Скажут: «Убили и сожрали безоружного юнца…»

— Безоружного?! — удивился третий. — А где же меч?

— Наверное, мальчишка оставил его дома, — предположил первый из говоривших. — Дом возле кладбища развалился, Бардак говорил. Вот меч и присыпало обломками. А этот, видать, только и успел, что прихватить с собой рог сайвоков…

Верас осторожно нагнулся и, разжав зубы, опустил рог на снег. «Так вот что это за запах…!» — осенила его догадка.

Меж тем беглецы продолжали разговор:

— Жаль, что не взяли тот рог с собой…

— На кой он тебе? Возиться только зря. …Где же этот Вурдал? Ни тебе помочь мальца оприходовать, ни явиться вовремя. Кто работу-то принимать будет, нам ведь нужно спешить. Битва там, за горой, вот-вот начнётся. …Не забыли, что Бардак приказал? Нам ещё надо так ловко всё провернуть, чтобы под шумок всеобщей грызни, уложить в кучу мёртвых Вераса и Маха. Вот когда обе стаи станут нашими, тогда и расскажем Вурдалу о том, где валяются потроха этого сосунка, будь он неладен. Сейчас же надо бежать и бросаться в драку, пока нас не хватились…

— Не очень-то спешите! — разорвал рыком воздух сильный голос Вераса. — Драка для вас уже начинается, прямо отсюда, …здесь же она и закончится!

Он безстрашно разогнался и прыгнул на них, хватая и убивая всё тёплое и живое, что попадалось на его пути. Заговорщики даже не успели опомниться. Пятеро были убиты в один миг, а шестой, полуживой, безпомощно трепыхался в зубах Вераса, схваченный за загривок, как нашкодивший щенок. Старый охотник лишь на миг отпустил перепуганного пленника, да и то только для того, чтобы приказать ему взять в зубы рог сайвоков.

Дрожащий от страха беглец покорно выполнил приказ вожака. Верас снова схватил его за загривок и поволок через лес…

 

Шелест не верил в трусость главного волка Тёмного леса. Когда вышло время ожидания, он, понимая, что наверняка с вожаком произошло что-то неладное, сам вывел войско на битву.

Мах уже давно стоял во главе своей стаи и терпеливо ждал своего соперника. Согласно порядку, главной битве всегда предшествует схватка вожаков. Шелест таковым не являлся, значит, не имел права драться с вожаком стаи Светлолеса. Для того чтобы разобраться в чём тут дело, в центр вышли старейшины стай.

Слово взял Хват:

— Наше войско готово к битве, нас ведёт вожак. Скажи нам, Шелест, почему Верас не вышел на бой?

— Хват, — ответил вместо Шелеста Сивер, — если уж на то пошло, мы соберём совет стаи и сейчас же изберём другого вожака, Шелеста. Бою быть, и вы не ищите отсрочки!

— Мне кажется, ты хочешь сказать, что мы боимся?! — зарычал Мах. — После схватки вожаков не убегай далеко, я лишу твою семью главы!

Мах и Сивер оскалились, и если бы не голос старого волка Полога, которого уважали на обеих сторонах леса, бой начался бы прямо сейчас, без всяких правил.

— Перестаньте! Вы же волки, а не собаки! Шелест не может драться с вожаком, поскольку сам не вожак, а переизбрать его нельзя, пока неизвестно, что случилось с Верасом. Тут надо бы расспросить, кто чего слышал или видел. Ну?..

Шелест, успокоившись, стал вспоминать:

— Верас пошёл в лес, — неохотно произнёс он, — а меня оставил вести войско. Сам обещал быть к бою. Верас не трус, раз обещал – значит будет! Видно, что-то тут нечисто. Шестеро наших пропало прямо перед выходом. Вожак пошёл искать их по следу...

Вдруг войско Шелеста загудело и стало расступаться. В образовавшемся проходе появился Верас, тащивший за загривок одного из ранее пропавших собратьев. Тот совсем притих и лишь трусливо косился по сторонам, зажав в пасти какой-то рог. Вожак стаи Темнолеса выволок пленного в центр к старейшинам и бросил его на снег, придавив сверху мощными передними лапами.

— Братья! — хрипло крикнул уставший, запыхавшийся Верас, и обе стаи притихли. — Всем вам известно, для чего мы тут собрались, но бою не быть! Те горячие головы, что уже давно накопили друг на друга злобу, могут отойти в сторону и грызть глотки хоть до скончания века! Те же, кто, не выслушав меня до конца, скажут, что Верас трус, могут в тот же миг попробовать силу моей хватки на собственном загривке так, как попробовала эта подлая собака в волчьей шкуре! ...Хотя, наверное, даже людские псы не способны так предавать свою стаю, если живут в ней.

Верас тотчас схватил пленённого волка зубами за ухо и оторвал его. Ослеплённый страхом и болью предатель по-собачьи взвизгнул и выпустил из пасти рог сайвоков.

— Говори, — требовательно зарычал Верас, — кто ещё был с вами в сговоре? Ну?! Говори, или я оторву тебе второе ухо!..

— Их, с-сговорившихся, осталось всего трое, вожак! — проскулил придавленный к земле пленник.

— Заяц тебе вожак, — огрызнулся Верас. — Кто они?

— Сук, Хил и Лева…

— М-м-м? — озадачился главный волк стаи Темнолеса и поднял голову, всматриваясь в своё войско. — Верно ли это? Где они?

Волки зашумели, пропуская вперёд тех, чьи имена назвал предатель.

— Ну, что скажешь, Хил? — Испепеляя заговорщиков взглядом, вопрошал Верас. — То, что о вас говорит этот выблюдок, правда? 

Вожак намеренно сделал паузу, отпуская пленённого, который уже с трудом мог дышать под грузом его тяжёлых лап. Придавленный страхом к снежному настилу волк так и остался лежать вверх брюхом, трусливо поджав трясущиеся ноги.

Обвинённый в предательстве Хил ответил за всех стоявших подле него:

— Это правда, Верас.

— Так скажите мне тогда хотя бы одну причину, по которой можно было бы оставить вас в живых? …Молчишь? Убить их! И этого пса тоже…

Предатели бросились вглубь войска, где их участь была быстро решена. Верас подобрал рог сайвоков и отнёс его в сторону. Терпеливо дождавшись, когда воины его стаи прикончат последнего из заговорщиков, он продолжил:

— Братья! Эти псы, вступив в тайный сговор с Вурдалом и Бардаком, хотели столкнуть две стаи и обернуть дело так, чтобы оба вожака погибли в схватке. В награду за выполненное предательство они, по заверению царя Темнолеса, получили бы полную власть над теми из вас, кто остался бы в живых! Мало того, они совершили ещё одну страшную вещь: они убили человека всё по тому же высочайшему приказу.

И вот теперь я спрашиваю вас, в кого мы превратились?! В тех, кто за положение в стае решается пойти против покона Предков?! Кем станем мы, потомки Великих охотников, убивая друг друга ради чьей-то прихоти?

— Верас, — перебил его Мах, — нас никто не заставлял идти на бой. Волки Темнолеса вышли первыми.

— Признаю, — ответил Верас, — в том моя вина. Мне до этих пор пока ещё не были известны подобные хитрости, а потому Бардак и его окружение провели меня в этом деле как щенка неразумного.

Скажи, Мах, три лета назад, в голодное время, разве не пустили вы наших охотников на свою землю, спасая от верной погибели? Прошло уже столько времени, а мы, позабыв о прошлом, как охотились в Мокрой ложбине, так и охотимся. А ведь это ваша земля! Так кто нам сможет помешать жить в полном понимании и спокойствии и дальше? Я считаю, что нам следует объединить стаи и выбрать единого вожака. Я охотник, война мне не нужна!

В наступившей тишине сотни глаз вопросительно смотрели на белого волка. От его слов зависело сейчас всё.

— Ты прав, Верас, — ответил Мах. — За завесой храбрости и воинственности все волки не желали убивать друг друга…. Верас прав! — сказал белый волк громче. — Лишь глухой не услышит дельного в его словах! Стаи нужно объединить в одну, свободную от любого влияния. Теперь слово за старейшинами семей и за каждым из вас. Решайте, как всё обустроить и жить дальше. Вожаком свободной стаи пусть станет Верас. Да, Верас!

Дело в том, что я знаю, кому принадлежал этот рог. Смерть Чабора – я говорю об убитом человеке – заставляет меня уйти из стаи. Не спрашивайте, почему. Решение моё обдуманно. Теперь я одиночка. Старейшины, дайте клич!

— Изго-о-о-ой! — нерешительно завыли волки Совета. Стая неохотно подхватила их вой, но, понимая, что белый волк своего решения не переменит, вскоре дружно дала клич о появлении нового волка-одиночки.

Теперь Мах не имел права жить с ними до тех пор, пока не создаст семью с чужой волчицей. Он добровольно пошёл на это. Гибель Чабора повисла над ним жестоким укором. Теперь все скажут: «Волки убили…», и никого не будет интересовать, кто, из какой стаи и по чьему приказу. Сама смерть человека — страшный грех, смерть же Чабора... Значит, Хвоя не уберегла его. Что же теперь станет с Большим Лесом?..

 

КЛУБОК 11

— …и, пожалуйста, быстро, я тебя прошу! — взмолился Таратор, застуканный врасплох происходящими вокруг событиями.

— Да иду я, иду, — как всегда, спокойно, размеренно растягивая слова, ответил его сын Водар.

Он был настоящим тёмным пятном на чистом и большом теле своей известной семьи сайвоков. Долгие годы отец, мать, братья и сёстры — все безуспешно пытались хоть что-то вбить в его голову, но поручить Водару даже самое плёвое дело, означало загубить его на корню. И откуда у него такое?

Мыслимые и немыслимые показатели в его судьбе, а уж они-то были изучены мудрецами досконально, указывали на то, что этот сайвок поднимет, …ну, скажем, должен поднять, имя своего Рода на небывалую высоту, а его собственное имя «Водар» вовсе должно запечатлеться в веках!..

— Повтори, — настаивал Таратор.

— Идти, — нехотя ответил Водар.

— Уже не идти… бежать! — крикнул, выходя из себя, отец, пытаясь хоть криком пробудить своего сына к активности.

— Бежать на пологую часть горы… — не сдавался Водар.

— Белой горы…

— Да, Белой горы. Оттуда старыми, брошенными ходами за Темнолес. Там встретить мальчишку и вести его сюда…

— Правильно, — вздохнул сайвок-отец, — вести сюда быстро и не болтать лишнего.

— Не болтать лишнего? — отчего-то удивился Водар.

— Да иди же ты, горе моё! Бегом! Это же надо такому случиться, — стенал взбешённый Таратор, — все куда-то разбежались! Когда ты кому-то нужен, тебя на краю света сыщут, а вот как тебе кто-то понадобился вдруг, так под рукой только неумёха Водар. Хоть сам беги к этим дальним галереям...

Водар не стал дослушивать сотрясающие небеса крики отца, а повернулся и исчез в проёме двери. Для себя он сразу решил, что пробираться к заброшенным ходам у Белой горы будет тайными тропами, известными, как он думал на тот момент, только ему одному. В случае удачного выполнения отцовского задания это гарантированно повышало его авторитет в глазах придирчивых родственников.

«Как же, — уже слышал Водар голос удивлённого родителя, — вы же говорили, что он неумёха? Такого не может быть! Посмотрите, как лихо справился он с этим непростым заданием. Молодец, сынок».

В глухой темени коридоров ясно рисовалось мокрое от счастливых слёз лицо матери. «Да, — скажет отец, обнимая заплаканную супругу, — я всегда говорил, что мы ещё будем им гордиться…».

В голове молодого сайвока зазвенели радостные вопли братьев и сестёр: «Мы гордимся тобой! — кричали они. — Как мы были неправы, извини нас…».

Разыгравшиеся мечты подхватили и понесли одуревшего от счастья Водара в дальние, заброшенные галереи. Так несёт вешняя вода кусочек сосновой коры, так играет ветер с обронённым птицей пёрышком. Молодому сердцу было легко и весело. В глазах вспыхивали какие-то розовые пузыри, и сайвок бежал от хода к ходу, пока не упёрся в каменные стены подземной части Белой горы.

Красочные пузыри тут же лопнули, столкнувшись с проблемами действительности. Оказалось, что подняться наверх было не так уж и просто, и теперь истинная суть Водара, трусливо спасовав пред ликом внезапных затруднений, опустила свои крылышки и явила себя во всей красе. Чему тут удивляться, ведь если бы всё прошло ровно и гладко, этот сайвок просто перестал бы быть самим собой. Видно, попадать в разные неприятные истории и был урок его непростой жизни.

Старательно уклоняясь от изучения жизненной Мудрости волшебного народа сайвоков, Водар в данное время имел весьма приблизительное представление о том, как следует проходить сквозь толщу каменных стен. И если умение прошивать земляные преграды сформировалось у него благодаря постоянной практике, то отсутствие более глубоких знаний сейчас могло стоить ему жизни.

Но и тут всё не так просто. Вместо того чтобы отступить, пойти другим путём, он, гонимый природным упрямством, попытался выбраться наверх с помощью всяких хитростей, позволяющих сайвокам сжимать или растягивать собственное тело. Результатом всех его усилий стало то, что наш волшебник-недоучка попросту застрял в узкой каменной расщелине. Попав в это затруднительное положение, он окончательно понял, что капризная девица удача, слегка поманив его издалека теми самыми розовыми пузырьками, и в этот раз подло обманула его ожидания, поскольку застрял он так неудачно, что и сам выбраться не мог, и помочь ему со стороны было достаточно сложно.

Перспектива того, что ему, словно заморенному таракану, придётся помереть в этой сырой и холодной щели, заставила перепугавшегося Водара зареветь на весь подземный мир страшным, чужим голосом. С ужасом взирая на то, что его правая рука, под влиянием какого-то странного волшебства, стала превращаться в уродливую драконью клешню, сайвок заревел ещё страшнее, но! Даже услышав эти чудовищные звуки, пещерные Духи отчего-то не спешили явиться к нему на помощь. Кто знает, возможно, они просто испугались этого звериного рёва. Так или иначе, но, в отличие от остающихся безучастными к судьбе ревущего сайвока Духов, его старший брат всё же услышал  призыв о помощи.

Увидев застрявшего в расщелине Водара, Перестар так громко расхохотался, что вскоре к месту этих событий сбежалось что-то около трёх десятков молодых сайвоков. Стоит ли говорить, что началось потом...

Вообще, из когорты тех, кто неистово потешался над несчастным Водаром, его братьев и сестёр следует отметить особенно. Кому-то из них показалось мало просто хохотать и тыкать в него пальцем. Их решение разнообразить вдруг свалившееся на голову развлечение созрело спонтанно. Сайвоки как по команде стали подпрыгивать и дёргать застрявшего бедолагу за штанишки. Некоторым даже удавалось повиснуть, схватив его за ногу. Предмет их издевательств отчаянно брыкался и, в конце концов, под всеобщий хохот и веселье рухнул на пол, заливаясь горькими слезами обиды. Никаких драконьих клешней или чешуи на его теле уже не было. Как видно, это Водару просто показалось от страха. Эх! Где было знать всем этим пересмешникам, что Водар шёл куда-то по делу… по очень важному делу.

Времени была потеряна просто уйма. Расстроенный сайвок взбеленился и, разогнав по близстоящим тоннелям своих обидчиков, вернулся к земляным ходам и, наконец, выбрался наверх. Погрузившись в омут тяжких дум о неуступчивости суровой судьбы, он пересёк пологую часть Белой горы и спустился в заброшенную галерею. «Хорошо, — думал Водар, — что я не додумался им рассказать о своей чешуе, а то этот хохотун Перестар просто лопнул бы от смеха».

Здесь, в брошенных ходах, Водара никто не видел, и он, давая, наконец, полную волю чувствам, отчаянно разрыдался, после чего, сам не понимая почему, бросился бежать сломя голову в самый конец длинного, извивающегося хода. 

Отец говорил ему, где можно будет подняться наверх, и уж в этот раз заплаканный сайвок нашёл выход и выбрался наружу безо всяких проблем. Вытирая обильные слёзы обиды, он мысленно проклинал тот непогожий день, когда его угораздило появиться на белый свет.

Пройдя не больше ста шагов к востоку, Водар остановился как вкопанный. Снег перед ним представлял из себя страшное кровавое месиво. Упав на колени, сайвок дрожащими руками прикоснулся к красному, заледеневшему снегу и почувствовал, как Душа его начала больно сжиматься в комок:

— Как же теперь? — горько прошептал Водар. — Это же …человеческое. Отец…, что скажет он?!

У сайвока уже просто не было сил плакать. В отчаянии он вдруг вскочил и бросился бежать. Ноги несли его в сторону гор, подальше от этих мест, туда, где его никто никогда не найдёт.

Нужно сказать, что, гонимый чувством вины, бежал он довольно долго, старательно отодвигая порог надвигающейся усталости. Однако всему есть свой предел. Вскоре измотанный долгим бегом Водар стал спотыкаться и падать. В конце концов он устал настолько, что после очередного падения уже просто не нашёл в себе сил подняться…

В это самое время неподалёку в глубокой задумчивости брёл Чабор. Огромные стволы векового леса, словно стена, вставали на его пути. Ветви деревьев, густо сплетающиеся вверху, даже теперь, зимой, находили в себе силы встать на дороге солнечного света. Сторонясь дремучих мест, пугающих его мраком, юноша старался идти от полянки к полянке. На них, в местах, где заметно отступали лесные сумерки, ютился куцый кустарник и было не так страшно.

С Хвоей они расстались уже достаточно давно. Пройдя с ним весь отмеренный ей путь, в какой-то момент рысь просто взобралась на дерево, давая понять, что на этом их дорожки расходятся, и растворилась где-то в ветвях близстоящих деревьев. Стоять и ждать чего-то Чабор не стал, в лесу подмораживало. Рассудив, что его должны встретить в этом направлении, юноша решил идти навстречу сайвокам.

Пройдя около версты, он вдруг отчетливо услышал справа от себя шум. Кто-то ломился через ближайшие кусты напролом. С молодых елей, возвышающихся неподалёку, мягко упали снежные шапки…

— Лось или олень, — дрожащим голосом, сказал вслух Чабор. — А может, Говар? Но зачем ему так спешить?

Развязка близилась. Кусты снова сильно качнуло. Колючий иней осыпался снежной мукой на землю и …всё затихло. Чабор замер в ожидании. Лес, как ему показалось, наполнился какой-то тревожной тишиной.

Выждав немного, юноша осторожно подошёл к кустам. Заметив что-то в снегу, он, высоко задрав нос, попытался посмотреть поверх них.

— Эй! — негромко выкрикнул Чабор. — Слышь? Меня не испугаешь. Ишь, прикинулся, а подойди к тебе – я знаю – как прыгнешь!…

Ответа не последовало. Стараясь рассмотреть незнакомца, Чабор сделал ещё пару шагов. Судить о размерах любителя понежиться в снегу, было довольно сложно. Успокаивало хотя бы то, что он был в одежде. Хоть не зверь, и то ладно…

Юноша поднял короткую, увесистую палку, торчащую из снега, и, не церемонясь, швырнул её прямо в незнакомца. Природный снаряд угодил в снег рядом с целью и окончательно засыпал её лёгким, искрящимся пухом.

Чабор с досадой вздохнул и тут же, сорвавшись с места, прыгнул на недвижимую жертву, ловко сгребая её в охапку. Не встретив никакого сопротивления, осторожно ослабляя хватку, юноша приподнялся и посмотрел вниз. Удивлению Чабора не было границ, ведь у него в руках оказался сайвок!

С лесным жителем было худо. Он пребывал без сознания, а вместо тихого размеренного дыхания из его горла вылетал какой-то нездоровый хрип.

— Эй! — дёрнул Чабор его за рукав. — Слышишь, ты? ...Помирает, что ли?..

Водар открыл глаза. В воздухе летали «золотые мухи» и стояла серая пелена. В голове шумело, будто шла гроза.

— Ой, как мне плохо, — подумал сайвок. — Вон уже и рука дёргается. Может опять шипами да пластинами обрастает, как там, в расщелине? …Э-э, да это не она дёргается, а её кто-то дёргает?! Мама милая, это ж, наверное, волки! Меня уж и есть начали!

Сайвок вскочил на ноги, как ошпаренный, ловко схватил палку и что было сил ударил своего обидчика по голове.

— А-а-а-а!!! — вскрикнул кто-то так, что спугнул ворону с близстоящего дерева. — Ты что, сдурел?!

Водар и соображал, и видел пока очень плохо, однако ж про себя задался вопросом, отчего это волки вместо ответа стали браниться человечьим голосом? Для прояснения ситуации он размахнулся и ударил ещё раз.

— У-у-ой! — снова отозвались на удивление миролюбивые волки. — Ах, ты, мелочь пузатая!..

Дальше силы сайвока оставили, и он снова свалился в снег. Когда же он вновь очнулся, то увидел невдалеке от себя морщащегося от боли человека, прижимающего к темечку увесистый снежок. Судя по всему, кошмар с юношами, приносящими неприятности, продолжался.

— Чего уставился? — с трудом поднимая измученное безумным бегом тело, спросил Водар. — Что, сайвока никогда не видел?

— Так близко не видел.

— Ну, раз посмотрел, тогда катись колёсиком по полям и просекам…

— Гляньте на него, — возмутился Чабор, — я его из сугроба откопал, а он…

— Кто откопал? — возмутился сайвок.

— Дед Никто…

— А волки где? — продолжал недоумевать малыш.

— Тьфу на тебя, — с опаской оглянулся по сторонам Чабор, — какие волки?

— Они ж меня хотели съесть, — вспоминая недавние видения, серьёзно заверял сайвок, — а я им палкой!..

— Им?! — вознегодовал юноша. — Не им, это мне ты палкой, дуралей, ни за что ни про что. Вон шишак какой вздулся! Благо, зима, а не лето. Что б не шапка, гарантированно бы ты меня …того.

Сайвок набычился:

— Видать, парень, тебя и правда кто-то по голове неслабо шибанул. Что я, такого дурня, как ты, от волка не отличу?

— Сам ты дурень, — обиделся Чабор. — Я вот тебе сейчас в глаз как тресну, чудик малорослый, узнаешь тогда…

— А я тебя в жабу оберну! — сайвок угрожающе поднял руки, но тут же качнулся и безпомощно сел в снег.

— Что? — глядя на это, решил поиздеваться юноша, понимая, что сайвок безсилен, — «Лошадка-то» не несёт?.. А ещё «в жабу оберну!» Сам вон расселся, как жаба. Да будь я даже жабой, всё равно бы накостылял такому чародею, как ты. У-у, — без всякой злобы пригрозил юноша вызывающему жалость лесному жителю, — связываться с тобой не охота…

Чабор повернулся и побрёл меж деревьев, жалея о том, что ему пришлось убить уйму времени на какого-то неблагодарного сайвока. Этот малохольный никак не мог быть обещанным ему посланником. Как же теперь добираться до ворот Свентаграда? Неужто зря Чабор покинул то место, где оставила его Хвоя?..

Сайвок жутко ругался где-то позади, грозил страшными проклятиями, но недолго. Внезапно его выкрики оборвались на полуслове. Пришлось сердобольному Чабору возвращаться обратно, чтобы узнать, что же случилось с этим несчастным? А случилось  следующее: сайвок снова лишился чувств.

— Вот те на! — тяжело вздохнул юноша, схватил малыша за плечи и попытался его поднять. — Вставай, горе-чародей!..

Всё напрасно. Сколько бы ни тряс Чабор малыша, ни растирал его лицо снегом – ничего не помогало. Сайвок спал просто мертвецким сном, иначе и не скажешь. Меж тем день заканчивался, а ночь грозила крепким морозом. Небо над ними было высоким и чистым.

Делать нечего, Чабор взял сайвока на руки понёс его. Очень скоро стало ясно, что ноша, несмотря на размеры, досталась не из лёгких. Бросить сайвока Чабор уже не мог, а потому упирался и, стиснув зубы тащил на руках этого малого до глубокой ночи. Он останавливася всё чаще и чаще, пока и сам не свалился в снег, будучи не в силах больше держаться на ногах.

Светила луна, рисуя сказочными сплетениями теней неясные картины на посеребрённых снежных одеялах. Где-то далеко-далеко выли волки. Чабору отчего-то тоже захотелось завыть, его давили слёзы отчаяния. Единственное, что сейчас от него требовалось — идти, а идти-то как раз он уже и не мог. Усталость вязала по рукам и ногам и накрывала его плотным пологом сладкой дрёмы. Ему стало тепло и хорошо. Чабор откинулся назад и прислонился спиной к сосне.

Откуда-то издалека его звал голос матери.

— Мама… мама, — шепнул он слабеющими губами и уснул…

 

Водара трясло от холода. Вначале он не хотел просыпаться, думая, что всё это ему просто снится. Он недовольно ворчал, ворочаясь в снегу, и шарил в полудрёме вокруг себя рукой. Наверное, ему казалось, что он дома, а холодно только от того, что свалилось одеяло. «Ничего, — успокаивал себя сайвок, — сейчас придёт мама и накроет меня».

Разумеется, мама к нему не пришла, и вскоре сонного Водара так лихо заколотило, что  хочешь не хочешь, а пришлось просыпаться.

— Бр-р-р-р, — лязгая зубами, выдохнул он, глядя вокруг, — что за дурацкие шутки…?

Сайвок с трудом поднялся. Не загруженная всякого рода серьёзными знаниями память разгильдяя хранила безсвязные обрывки вчерашних событий. Обнаружив позади себя спящего человека, малыш с досадой пнул того ногой:

— Вставай, …слышишь? Ты куда это меня затащил? …Хватит спать, обморозишься. Вставай, говорю…!

Чабор медленно приходил в себя. Кто-то больно тёр ему уши, толкал, а после этого принялся безпощадно колотить и осыпать его пинками…

«А, плевать, — пребывая в глубоком безпамятстве, думал юноша. — Пусть трясут… О-о-о, это уже больно, …чёрт!»

Человек шевельнулся и застонал. Сайвок не унимался и вскоре с горем пополам уже помог тому подняться на окаменевшие от холода ноги.

— Гх-де я? — прошептал Чабор.

— Тхы, — подражая юноше и припирая его спиной к сосне, ответил сопевший от напряжения сайвок, — там же, где и я. Это ведь не я тебя сюда приволок. Он ещё спрашивает, где.. Да очнись ты, отклейся от дерева, походи…

— Н-не мог-гу, — трясся Чабор.

— А кто тебя спрашивает? Надо, коли жить хочешь. Вот как, смотри, — сайвок, как перепивший браги медвежонок, принялся прыгать, и остервенело хлопать себя руками. — О-о-о! — довольно кряхтел он, — хорошо! Ну и мороз…

Вскоре усилия лесного жителя, который вдруг перестал быть таким воинственным, дали свои плоды. Чабор, пусть и не без проблем, смог медленно пересечь полянку, на которой они едва не умерли от холода. Дальше — больше. К рассвету окончательно отогревшийся юноша уже медленно брёл по глубокому снегу, пробивая дорогу плетущемуся позади сайвоку. Сил и желания разговаривать не было ни у того, ни у другого.

В холоде и молчании незаметно пролетел короткий зимний день. Ели на ходу. Собранный дома узелок Чабора пришёлся весьма кстати. Снедь от мороза была твёрдой, словно камень, однако даже такую пищу, они вкушали с большим удовольствием, продолжая отмалчиваться …каждый по своей причине.

Человек корил себя за собственную доверчивость и глупость: «Как же, — злился он, — отличился я, пошёл чёр-те куда. Скорее, …навстречу. И что же теперь? И Говар зря хлопотал, и Хвоя с Махом провожали впустую. Вот расскажи всё этому малому – ведь засмеёт. Да и стоит ли рассказывать? Кто знает, что у него в голове? Тайна меча Индры – штука непростая, о ней лучше помалкивать…

Чабор коротко обернулся, оценивающе глянув на тащившегося позади него сайвока. Где было знать человеку, что лесной житель, вспоминая свой вчерашний день, в данный момент переживал очень близкие ему чувства. Разумеется, сайвок даже не догадывался о том, что один из основных предметов его нешуточных переживаний твёрдо и размеренно шагает всего-то в пяти шагах впереди него.

Так, мучаясь и маясь, они дождались того момента, когда небо потемнело и в свои права вступил морозный зимний вечер. Первым долгое молчание нарушил сайвок:

— Куда ты нас ведёшь? — спросил он вдруг, заставив этими словами человека обернуться.

— Что? — не понял тот.

— Куда ведёшь нас? — повторил малыш, уже громче.

Чабор негодующе вскинул брови:

— И кого это «нас»? Лично я иду к асуру веров Вулкану, а вот ты? Я не знаю, куда ты идёшь.

Сайвок, услышав имя великого правителя, насторожился. Немногие из людей знают о Вулкане.

— Ты не очень-то важничай, — с опаской продолжил сайвок. — Хоть у тебя и меч, прям как у взрослого, выглядишь ты, скажем прямо, не как взрослый человек.

— Ты на свой рост посмотри, — колко ответил Чабор. — Ишь ты, неважно я выгляжу. Видел бы ты тех «важных». Они, как что не так, сразу грозят тебя в жабу обернуть…

Сайвок осёкся, его задело. С волшебством и вправду у него было не очень...

— Если бы я с тобой не возился, — продолжал Чабор, — уже давно был бы на месте.

— Конечно, — притворно согласился Водар, — ближний свет до Вулкана-то. Только по Догору дней пять топать, да и то «прямыми».

— Прямыми? — переспросил Чабор.

— А ты что, — ловко перехватывая инициативу в свои руки, улыбнулся сайвок, — собрался к Вулкану идти пешком и по лесу?

Ты кругом посмотри, дурила. Если этой ночью обошлось, то следующей точно в сосульку превратишься. Кабы не я, так и остался бы там, под той сосной навсегда. Ладно, будем квиты. Теперь не дрейфь. Со мной, парень, не пропадёшь. Кажется, знаю, куда нас завели твои ноги…

Чабор возмутился:

— Не примазывайся, сайвок, иди своей дорогой. И без поводыря тошно, а с таким поводырём, как ты, и вовсе …хоть в петлю лезь.

— Зря ты так. Я сайвок, а сайвоки — лучшие провожатые в лесу.

— Ну да, — съязвил Чабор, — все, кого вы провожали, давно уже пропали.

— Ух, — отчаянно выдохнул малыш, — и злой же ты, парень, на язык. Столько вместе мёрзнем, а ты всё норовишь поругаться. Не надоело ещё? Я, между прочим, тоже к горам иду… к горным сайвокам.... — Ну, — продолжал он, довольный собой, — скажи, чем я тебе не попутчик? Вместе-то дорога короче. Сейчас самое время поесть да отогреться, а уж потом можно и к Вулкану идти. На ночь, я думаю, под землю спустимся. Там ветра нет, снега нет, и не так холодно…

Юноша внимательно смотрел на болтающего без умолку сайвока.

— Умник, — задумчиво произнёс он в момент, когда тот, наконец, замолчал, — что ж мы тогда столько мёрзли?

Малыш простецки пожал плечами:

— Но ведь ты ничего и не спрашивал.

— А сам? Сам-то ты почему до сих пор не удрал под землю?

Глаза малорослого хитреца жуликовато забегали:

— Куда ж я без тебя, — ловко вывернулся он, — не брошу же помирать в лесу.

— Ну, хорошо, — слабо веря зардевшейся от стыда рожице, ответил Чабор, — допустим, я соглашусь, но! Как меня затащишь в свою нору?

— Не переживай, — спокойно ответил малыш, — в наших норах тебе вполне хватит места, чай не лось. Нам-то ведь хватает. Живём под землей и горя не знаем. Та-а-ак, — сайвок осмотрелся. — Постой-ка немного здесь, злоязыкий мой спутник. Сейчас увидишь, как тебе со мной повезло…

Сайвок зашёл за дерево и исчез. Чабор насторожился. И вдруг под зёмлей что-то гулко бухнуло, …потом ещё, и ещё. У самых ног юноши, отзываясь на эти глухие удары, стал подпрыгивать снег. Внезапно он вздыбился, поднимаемый вверх деревянной крышкой подземного хода.

— Эй! — весело крикнул сайвок снизу, — а вот и я. Добро пожаловать…

 

КЛУБОК 12

Рыхлый снег осыпался в чёрное жерло норы. Тяжёлая деревянная крышка, покрытая промёрзшим мхом, замерла, подпираемая снизу толстой, сучковатой палкой. Из открывшегося хода дохнуло теплом, в воздухе появился запах земли. Чабор осторожно приблизился к зияющей дыре.

            — Цепляйся за край и виси, — скомандовал из непроницаемого мрака сайвок. — Потом ― отпускай руки…. Только поскорей, не теряй времени. Со сквозняком холод идёт быстро, и если кто из наших близко, сразу услышат. Тогда ни тебе, ни мне не поздоровится…

Чабор не стал спорить и послушно спустился вниз, в густой мрак подземного мира. Они  совместными усилиями закрыли ход, и пока юноша, пребывая в кромешной тьме, думал, куда бы ему подевать освободившуюся подпорку, он вдруг перестал слышать шорох находящегося до того рядом сайвока.

— И что теперь? — спросил пустоту перепуганный гость подземного мира и на всякий случай выставил вперёд палку. Кто мог ему ответить? Сайвок в это время был наверху. Искусно скрывая вход в подземные галереи, он забрасывал его снегом. Вскоре в этом укромном уголке леса уже ничто не выдавало их недавнего присутствия. Оставшийся чётко прорисованный след резко обрывался далеко в стороне от замаскированного люка.

Дело было сделано, Водар с чувством выполненного долга зашёл за дерево и провалился под землю, …ну, вернее, вошёл в подземный ход известным только сайвокам способом…

— Это ты? — спросил Чабор, слыша тихие шаги и холодея от страха.

— Ага, попался? — нарочито грозно сказал где-то совсем рядом сайвок. — Опусти палку и слушай меня внимательно. Во-первых, запомни: что бы ты ни делал, делай это как можно тише. Нас никто не должен слышать, в противном случае и ты, и я расстанемся с жизнью. У нас с чужаками и теми, кто им помогает, шутить не любят.

Во-вторых, командовать под землёй буду я. Ты ведь всё равно ничего не видишь в темноте. Знаешь, ведь мы, сайвоки...

Чабор бросил на землю палку и, чувствуя, как окружающий его мрак наполняется страхом, присел у стены и, прижимая к себе изрядно похудевший узелок, обречённо произнёс:

— Как скажешь, только давай уже отсюда уходить, главнокомандующий…?

            Оставим же их во власти подземного царства, где Водар, даже будучи неучем, всё равно как рыба в воде. Им предстоит опасный путь к пещерам горных сайвоков асура Вулкана, а мы же в это время заглянем во дворец царя Запавета…

 

— А ведь ты, Таратор, ко всему ещё потерял и сына, ведь Водара так и не нашли?

— Нет, Говар, не нашли. Сайвоки и живут, и умирают незаметно.

В воздухе снова повисла гнетущая тишина. Всё изменилось после смерти Чабора. Светлолес от этой оглушительной новости просто помрачнел и затих. Пользуясь этим, назойливые соседи вконец обнаглели, совершая набег за набегом. Вот в эту тяжкую годину и позвал к себе царь Запавет Говара и Таратора.

Ожидая назначенной встречи, они почти не разговаривали, да и что тут скажешь? Наконец к ним вышла Верба, придверная царя:

— Таратор, Говар. Царь ждёт вас, — сказала она и повернулась, оставив дверь в тронный зал открытой...

— Как думаешь, — спросил сайвок, — Запавет уже знает?

— Конечно, — ответил Говар, — он ведь царь. Кому, как не ему, узнавать обо всём первым? Идём, мой старый друг. Не век же нам тут у дверей маяться…

— Владыка! К тебе Таратор и Говар! — громко объявила о появлении придворных Верба.

— Пусть войдут, — тихо ответил Запавет, грозный и справедливый царь Светлолеса. Слова, произнесённые им только что, были едва ли не самыми первыми за сегодняшнее утро. Царь всегда был жизнерадостным и полным сил, но …не сегодня.

В широкий светлый зал, вопреки зиме украшенный зелёными молодыми ветками растущих вдоль стен деревьев, вошли Говар и Таратор.

— Входите, …я всё знаю, — прикрыв потемневшее от горя лицо рукой, сказал царь. — Не вините себя, я виновен не меньше вашего. Останки Чабора похоронят со всеми почестями…

— Царь, — спросил вдруг Говар, — меч Индры теперь у Бардака?

— Меч? — переспросил Запавет, — Что им меч?

— Говар имел в виду, — вмешался Таратор, — что хотя никто из них не сможет даже достать его из ножен, меч можно просто спрятать, и тогда уже никто и никогда…

— Хватит! — с болью в голосе прервал сайвока царь. — Теперь уже всё равно «никто и никогда»…

В зал вошла Роса — дочь Запавета, и будто весна появилась в тронном зале вместе с ней, словно свежий ветерок в знойный, душный день ворвался в это наполненное горем помещение.

— Отец, — просто и легко произнесла она, отвечая на приветственные поклоны Говара и Таратора, — ты идёшь гулять? Смотри, какое утро!

— Роса, доченька. Я не смогу сегодня пойти с тобой. Да и ты…. Побыла бы дома. В нашем лесу теперь нужно во сто крат быть осторожнее.

— Я всегда осторожна, — возразила Роса и тут же колко заметила, — и гулять одной, между прочим, мне тоже уже не привыкать.

— А та встреча с Мором?

— У, вспомнил. Ведь обошлось? Тем более, как мне потом рассказали, Мор удирал оттуда, как мышонок от лисицы. Тоже мне – «грозный Мор»! Мальчишки испугался…

— Этот мальчишка …погиб, — прервал царевну Говар.

— Чабор погиб? — переспросила Роса, чувствуя, как горький ком вдруг подступил к её горлу. Она испуганно посмотрела на отца. — А как же предсказание? Кто теперь объединит Лесдогор?

— Не задавай столько вопросов, — вздохнул царь, — мне больно думать об ответах.

Царевна повернулась и, опустив взгляд, направилась к выходу, но вдруг она остановилась:

— А Мах и Хвоя? — спросила она. — Они тоже погибли?

Во взглядах сайвока и Говара появился немой вопрос. На самом деле, ведь они должны были быть с юношей, хотя бы один из них? Царь, заметив обращённые к нему взгляды, тяжело вздохнул:

— Ну что вы бередите рану, призывая надежду? Мах оставил его у Белой горы, а Хвоя — далеко в Лесдогоре…

— Но ведь останки-то нашли у горы? — оживился Говар. — Почему? Может, наша надежда и призрачна, царь, но что-то мне подсказывает, что…

— Меня и самого донимают вопросы, — признался Запавет. — Может, и была бы надежда, да ведь на месте гибели найден рог сайвоков. Скажи, Таратор, ваш это рог?

— Да, — глухо отозвался сайвок, — нечего и сомневаться. Я думаю, что Чабор по какой-то причине вернулся обратно к Белой горе. Но что его заставило это сделать?

— Наверное, — отвечая на этот вопрос, заключил царь, — то же, что оборвало жизнь старика Атара…

Роса, чувствуя, что не может больше сдерживать слёзы, вышла прочь, а Царь, проводив её взглядом, принялся медленно шагать у трона так, словно пытался уйти от своих невесёлых мыслей.

— Царь, — нарушил тишину Говар. — У меня есть просьба, прошу, выслушай её, не оставь без внимания.

— Слушаю тебя.

— Я всё равно не смогу здесь спокойно жить, — начал Дух Леса, — чувство вины не унимается. Это останется со мной навсегда. Я перестал многое слышать, ощущать. Понятно, ты тоже переживаешь не лучшее время, царь, однако, в отличие от меня, ты не можешь бросить Лес и на время уединиться. Мне же сейчас необходимо уйти, обрести помощь. Моя глупость со старостью не сходится.

— Бросаешь меня? — обернувшись, спросил Запавет.

— Нет, царь. Скорее, себя. Я должен уйти в горы, к Вершине.

— Говар, ведь Вершина только повод, — царь Светлолеса вдруг почувствовал, что мир рушится у него на глазах. Делать было нечего: раз старик решил уйти, его теперь не удержать. — Иди, Дух Леса, — горько выдохнул он, — только пообещай вернуться.

— Скорого возвращения не обещаю, а после… — Говар вздохнул. — Что будет после, знают только Боги…

Старик поклонился и вышел, оставив царя наедине с сайвоком. Запавет, скрестив руки на груди, прислонился к стене и стал рассматривать украшенный зелёными кронами деревьев потолок своего тронного зала.

— А ты, Таратор, — спросил он вдруг, — может быть, и ты тоже куда-нибудь уйдёшь? К горным сайвокам или ещё куда?

— Зачем, царь? — тихо ответил тот. — Я останусь с тобой, если ты не против. Нужно же как-то жить, ведь жизнь и смерть соседи. Спроси у любой берёзы, думает ли она о смерти, когда Вайю, забавляясь, перемешивает во время бури землю и небо? Наверное, нет. Деревья знают, что они часть этого мира, а Вайю, может, и не старался бы так, если бы мир людей не слышал его голос в кронах этих деревьев. Представить только величие и силу Вайю… Но если бы не эти нежные, стройные берёзки, никто бы даже не слышал голоса Духа Ветра.

— Не мудри, Таратор. Итак голова идёт кругом, — царь, оторвавшись от стены, подошёл к трону. — Благодарю тебя за то, что остался, — сказал он. — Да и Говара я понимаю. Без совета Дїя Вершины нам теперь не обойтись...

 

Над Белой горой промчалась тень большой птицы. Сильные крылья рассекали морозный воздух, являя заснеженной тайге великолепное зрелище полёта. Не зря говорили пращуры: «Птицы познали истину потому, что умеют летать». Царь Светлолеса знал истину, и когда он был в небе, сам Хозяин Ветра Вайю сопровождал его….

 

— Доброй охоты, Мах!

— Царь?! — волк не скрывал удивления. Он совершенно не был готов к тому, что за ним следят с дерева. Сам царь здесь и, наверное, так давно, что старому охотнику нужно было бы постыдиться того, что он до сих пор этого не заметил.

— Ты удивлён? — спросил величавый орёл, внимательно вглядываясь в лес.

— Да, царь. Подвело чутьё. Ты так неожиданно…

— Я слышал, — не дал договорить волку Запавет, — волчья стая теперь живёт вольно?

— Да, это так, — ответил Мах, радуясь тому, что разговор перестал касаться его досадной ошибки.

— Ну а если так, почему ты не у Белой горы, где собралась на совет стая? Что ты ищешь в лесу?

—  Правды, царь…

— Правды? — удивился Запавет. — Твои братья у горы, избирая лучших из лучших в новый совет,  тоже её ищут, однако ты почему-то здесь?

— Я не могу быть с вольной стаей… отлучён… безволен. Месть — моя воля.

— Месть слепа, Мах. Она бывает и порождением Тёмного мира.

— Знаю, царь, но как быть? Нельзя же оставить виновных безнаказанными?

— Мах, я тоже виновен в той смерти…

— Ты уже наказан, царь.

Только теперь орёл опустил свой взгляд на волка. Мах из тех, кто не считает искренность порождением глупости. Белый волк всегда как думает, так и говорит. Слова Маха задели царскую гордыню, но, встретившись взглядом с белым волком, Запавет не стал давать волю едва зарождающемуся гневу.

— Прости, царь, — запросто извинился волк. — Зло слепо. Обиды не видим, пока не обидим.

— Ты не обидел меня, Белый Мах, и всё же я не услышал ответа, какой правды ты ищешь в лесу?

— …Я решил пройти следом Чабора до конца леса.

— Зачем?

— Волки читают следы, государь.

— И что же ты прочёл, Мах?

— Следы Чабора оказалось довольно сложно найти. Весь его путь до Лесдогора истоптан так, словно по нему бродил весь Темнолес.

— Темнолес? — удивился царь. — С чего бы это?

— Да, Темнолес. Их-то следы я знаю. Все следы там, исключая мои и Хвои, принадлежат соседям.

— Я так понимаю, Мах, они здесь что-то искали, верно?.. И что?

— Меч.

— Меч? — заинтересованно спросил Запавет, снова чувствуя, как призрак надежды больно вцепился в его раненое сердце. — Разве меч не у них?

— Царь, я точно знаю, что они так усердно ищут. Мы поймали убийц Чабора. Эти подлые псы так боялись за свою шкуру, что рассказали всё. У убитого с собой не было меча, был только рог…

— Мах, я что-то не совсем понимаю…

— Я и Хвоя, как тебе известно, провожали Чабора. Я его оставил у Белой горы. Меч был с ним. Рога я не видел, а ведь его так просто не спрячешь, не иголка.

— Ты уверен? — спросил Запавет, чувствуя, как нити надежды начинали сматываться в клубок.

— Уверен, царь, как в том, что сейчас вижу тебя.

Орёл взмахнул крыльями, нырнул вниз и ударился о землю. Из взметнувшегося вверх снежного вихря вышел Запавет уже в человеческом обличии.

— Мах, — тихо спросил царь, — ведь это даёт нам надежду…. Я хотел сказать, это может значить…

— О, царь. Я тоже боюсь своих догадок, но могу ещё кое-что добавить. Хвоя указала мне место, где они расстались.

— Да не тяни ты, — Запавет, не чувствуя под собой ног, сел на покрытый снегом пень, — говори!

— Следы Чабора идут далеко в Лесдогор, царь.

— Но как же…, а здесь?

— Здесь, — продолжал Мах, — их сильно истоптало доблестное волчье войско, идущее на битву. Только потому, что я шёл оттуда сюда, и мне помогала Хвоя, я нашёл его след здесь и прошёл по нему.

— Боже правый! — Запавет схватился за сердце. — Что же вы не…. Тот след, в Лесдогоре? Кто мне ответит, да или нет?!

— Сайвоки, царь.

— Кто?

— Да, владыка Светлолеса, ты не ослышался. С ним был сайвок. Они встретились в Лесдогоре, долго шли вместе, а потом их следы пропадают.

— Как это может быть, Мах? Ты же сам знаешь, что сайвоки стараются вообще не ходить по снежной целине. Даже если такое и бывает, сайвок идёт по чужому следу, скрывая под ним свой. В мире нет никого, кто бы ещё умел так искусно прятать своё присутствие на поверхности. Я не представляю, что должно было случиться, чтобы кто-то из сайвоков оставил собственный след?

— Я согласен с тобой, царь. Но Чабор идёт с сайвоком. Следы того то появляются, то исчезают. Только в глубине леса его след ясно идет рядом с человеческим следом. Сайвок, Владыка, нечего и сомневаться, впрочем, как и в том, что Чабор жив.

Запавет медленно встал, набрал в ладони снега и умылся им:

— Пусть же будет так, Мах. Уж не знаю, кто тогда погиб вместо него, но я верю тебе. Что в той игре судьбы,  в чём её урок? Давай же, Мах, оставим всё тайной. Нужно только предупредить Хвою и пустить слух, что меч Индры у меня.

— Царь, — ответил Мах, — Хвоя была первой, кто предложил добавить ещё одну тайну нашему Лесу. Одной больше, одной меньше…

Запавет осенил себя огнеперстием Перуна:

— Пусть же погибшему будет оказана должная честь, и не заслонит лицедейство боли утраты. Смерть человека — горе, кто бы он ни был. Мир его праху…

 

Безконечный путь под землёй... Чабор уже давно потерял счёт времени с того момента, когда они спустились вниз. Теперь, по истечении, как казалось, долгого времени, юноша постоянно боролся с соблазном поскандалить с лесным малышом, мирно шагающим где-то впереди и изредка дёргающим за верёвку, связывающую их пояса.

Всякий раз, когда Чабор уже начинал твёрдо верить в то, что он видит в темноте, он тут же больно ударялся головой о что-то свисающее со свода потолка или цеплялся ногой за что-то торчащее из земли. Как только это происходило, возникала короткая перебранка, во время которой каждый из связки обзывал другого парой-тройкой крепких слов, специально приготовленных для такого случая.

По известным причинам ругаясь тихо, они совершенно не слушали друг друга, иначе они бы ещё и передрались. А так, Чабор поднимался, если падал, или тёр ушибленное место. Верёвка натягивалась, и они снова шли и шли…

Наконец наступил день… или ночь, когда в конце очередного перехода сайвок тихо, невзначай, сказал, что «закромки» сайвоков закончились, и теперь их ждёт хоть какое-то разнообразие в пути.

Наверное, стоит сказать, что те самые «закромки» позволяли их животам хотя бы изредка заниматься своей привычной работой. Запасливые малыши-сайвоки оставляли в дальних ходах подобные склады еды на всякий случай. Эти склады или, скорее, складики вяленого, солёного мяса или сала, помещались в дубовых ящичках в стенных нишах. Засыпанные солью поверх льняных оберток, они могли храниться достаточно долго, но трудяги-сайвоки старательно следили за этими схоронами, не позволяя портящимся сухим продуктам перелёживать. Их периодически меняли, выбрасывая ненужные наверх, заменяя другими, пригодными для употребления в пищу. Водар ещё в начале пути сообщил своему спутнику, что существуют даже специальные сайвоки, которые занимаются только «закромками», и вообще, пусть де юноша не думает, что житель подземного мира собирается безконечно подъедаться из его худого узелка.

Наверное, стоит также вам напомнить, что имени того юноши, которого сайвок должен был привести к отцу, Водар не знал, поэтому, познакомившись со своим спутником, он совершенно не придал значения тому, что имя Чабор он уже где-то слышал. Но вернёмся  к закончившимся «закромкам» сайвоков.

Для гостя подземного царства это были приятные места во всех отношениях. Можно поесть, отдохнуть, поговорить, а тут они почему-то кончились…

— Э-э-э, постой, — остановился Чабор, — какие это «разнообразия» нас ждут?

В ответ верёвку сильно дёрнуло. Чабор послушно сделал ещё несколько шагов, думая, что сайвок, оставшийся подозрительно миролюбивым к этим резким словам, по пути объяснит, что он имел в виду. Но Водар молчал.

Чабор снова требовательно дёрнул веревку:

— Ты что, язык проглотил? — спросил он.

— Разнообразие, — ответил, наконец, сайвок. — Оно в том, что есть нам теперь не придётся. А в остальном всё будет так же, как и раньше…

— И надолго это разнообразие? — спросил Чабор, чувствуя, что как раз сейчас что-нибудь с удовольствием пожевал бы.

— Нет, — ответил из темноты Водар. — Потом появится ещё одно. Мы так проголодаемся, что не сможем спать.

— О-о-очень смешно, — протянул Чабор, считая юмор сайвока неуместным.

— А как ты думал!? — взорвался вдруг негодованием ранее терпеливый малыш. — Не век же тебе тут прятаться на дармовых харчах?

— Ты, — тут же заметил Чабор, — однако, тоже наверх не особо рвёшься. Даже от своих соплеменников прячешься. Видать, набедокурил там и сбежал. Я сразу заметил: рожа у тебя хитрая и глаза бегают…

— А нечего в глаза сайвокам пялиться, мы этого не любим, знай наперёд. Вот отметелю тебя в темноте, чтобы знал…

— А я, — перебил Чабор, — те мечом промеж ушей тресну, чтоб глаза твои белёсые и хитрющие уже порознь бегали.

— Ха-ха-ха! — нарочито ехидно засмеялся сайвок. — Куда ж ты треснешь, коли дальше своего носа, ничего не видишь. Да и носа-то…

Чабор, махая кулаками, сорвался с места, но в темноте проскочил мимо уклонившегося в сторону сайвока. Верёвка выпала из рук малыша, и юноша, шагнув ещё несколько раз, онемел от ужаса! Под ногами что-то жутко затрещало, будто пол был услан ореховой скорлупой…

Чабор замер на месте:

— Водар, — тихо шепнул он, — что это? Ты слышал?

— Как тут не услышать, — издевательски ответил сайвок.

— И что?

— Всё… — хихикнул малыш украдкой. — Он ещё спрашивает. Допрыгался? Вот оставлю тебя этим шубуршунам, будешь знать, как на сайвока руку поднимать.

— Шубурш… — пробормотал Чабор.

— Ох, и любят они свежее мясцо, — злорадствовал Водар. — М-м-х, одни косточки оставят, а те полежат здесь лет пятьсот – и тоже будут хрустеть под чьими-нибудь ногами.

Юноша молчал, а сайвок как ни в чём не бывало подошёл к нему. Хруст под его ногами стоял просто неимоверный:

— Сухой стоишь, Чаборушко, или уже весна в штанах?

— Не пугай. Будь другом, скажи, что это?

— Что? — с важностью знатока сказал сайвок. — Вода тут была…. Мно-о-го воды. Потом всё высохло, вот земля и потрескалась, а ты вломился, как лось в гон, по сухостою…. Тот тоже такого шороху наведёт, что аж самому страшно становится, и прёт тогда напролом….

Да не трясись ты так, бояться-то не стоит, вода ведь уже ушла. Только вот интересно, откуда ж она тут взялась? Это вопрос так вопрос... — рассуждал себе под нос сайвок. — Для весны ещё рановато…

Чабор шумно выдохнул, вытирая проступивший на лбу пот. Его перепуганное сердце норовило стукнуть побольней то в животе, то в горле, то в ушах. Для того чтобы убедиться в том, что сайвок говорит правду, юноша согнулся и потрогал землю.

— Тхы, чудила! — рассмеялся Водар. — Не веришь? Что ты её трогаешь, будто свет переворачивается вверх ногами?

— Горячая…

Водар тоже присел и так же, как  юноша, ощупал землю.

— Ой-ёй! — испугался и он. — Давай-ка скорее двигать отсюда. Давай, давай, пока нас живьём не сварило…

Чабор почувствовал, как сайвок схватил его за рукав и припустил бегом. Перемещение в таком темпе не предвещало для юноши ничего хорошего, но, наверное, сайвок знал, что делал.

Бежали они долго, до тех пор, пока земля под ногами не перестала трещать. Несколько раз Чабор падал, но, чувствуя руками горячую почву, заставлял себя подняться. Водар снова хватал его за рукав и тащил дальше. Пот заливал лица, противно струился по спине, но, несмотря на это, они бежали и бежали, пока оба не свалились от усталости.

Водар нашёл в себе силы подняться первым. Он хрипел, как загнанный конь:

— Вставай! Надо бежать дальше и… чем дальше, тем лучше…

— Не трогай меня, — просипел Чабор. — Дай умереть…

Неутомимый сайвок схватил юношу за воротник и потянул его вверх:

— Я говорю – вставай, медведь брюхатый, надо идти.

— А куда идти-то? — запротестовал было Чабор, но, слыша тревогу в голосе сайвока, всё же поднялся.

— У-у, гад! — выругался глядя на это Водар. — Прикидывался? Да на тебе ещё пахать можно.

— Я не гад.

— Га-а-ад! — протянул сайвок. — Те тоже часто прикидываются дохлыми.

— Ладно тебе. Куда дальше?..

Они снова побежали. Из пересекаемых боковых ходов всё отчётливее нарастал какой-то странный шум. Чабор не строил догадок о том, что  это могло быть, ведь здесь, под землёй, Водар был его глазами.

Наконец сайвок остановился:

— Сдаётся мне, — тяжело дыша, сказал он, — мы пришли…

И вдруг впереди них появилась неровная цепочка огней. Чабор закрылся от ударившего болью в глаза света руками и упал на колени. Вокруг метались чьи-то расплывчатые силуэты. Затхлый воздух подземелья разрезал грозный голос:

— Стойте где стоите!

— Всё, — тихо и обреченно заключил Водар. — Точно пришли. Куда стремились, туда и ввалились…

Их схватили, связали, а на глаза надели повязки. Затем долго водили по коридорам, пока не усадили у какой-то стены. Когда же захватившие их существа, освободив пленников от верёвок, удалились, не решающийся пока снимать повязку Чабор тихо спросил:

— Водар, ты здесь?

— Куда ж я от тебя денусь? — неохотно отозвался сайвок где-то справа.

— Хорошо, — успокоился юноша, — хоть вместе.

— Куда уж лучше, — съязвил сайвок. — Знаешь, как у нас говорят? «Кто к «горным» попадёт, тот навеки пропадёт».

— А кто эти «горные?»

— Сайвоки…

— Простые сайвоки?

— Да не простые, а горные сайвоки. Потому их так и зовут. — Водар тяжело вздохнул, представляя ужасные картины пыток и истязаний, в которых «горные» были большие умельцы.

— Может, — рассуждал вслух Чабор, — не такие уж они и лютые?

— Лютые, ты не сомневайся.

— Ну, — достаточно смело заявил юноша, — коли так, ведь и мы с тобой не лыком шиты.

— Гляньте, — хихикнул Водар. — Тоже мне герой сыскался. Да если каждый второй «горный» тебе в лоб по шелобану треснет, тебе на пять голов до смерти хватит…. Он ещё пыжится. Знал бы ты, куда мы попали. Хотя, конечно, Чаборушко, может быть, за твоим худым армяком я просто не рассмотрел богатырских плеч да мясистых рук. Сиди уж, вояка…

— Зря потешаешься, — пропустив мимо ушей колкости в свой адрес, спокойно ответил Чабор. — Раз меч оставили, может, ещё поживем, а?..

 

ЛАРЬ 2. ВЕРШИНА

 

КЛУБОК 1

— Пресветлый асур, к тебе дочь.

— Которая? — не отрываясь от бересты, присланной из Светлого города, спросил Вулкан.

За спиной Уступа, придверного стражника, появилась Божена. Она безцеремонно вытолкала застывшего у дверей молодца за порог и тут же плотно закрыла за ним дверь.

— Отец, — прозвенел медью её властный голос, — ты должен наказать Кратора.

Верховный Родомысл веров, чью голову никак не покидали тревожные вести, присланные из Свентограда, наконец оторвал взгляд от рядов чéрт[43] на бересте и удивлённо спросил: 

— С чего это вдруг?

— Он назвал меня гусыней и выставил с кухни, как служанку.

Вулкан вскинул вверх брови:

— Ах, во-от ты о чём? А скажи-ка ты мне, дорогая моя дочь, что тебе было делать на дворцовой кухне? Она ещё смеет жаловаться. Это тебя бы мне впору наказать. Додуматься только…

— Отец, я просто хотела в День Воина устроить угощение к празднику, — начала оправдываться Божена.

— Угощение?! — вознегодовал асур. — Да вся кухня чуть ли не полдня всякие сладости выготавливала. Додуматься только, четникам[44] — ватрушки да кренделя…! Конечно, Кратор рассердится. Что ж он за кметь[45] асура, коли его войско не кормлено? Они ведь при такой кормежке от ветра в поле повалятся. Воину должно есть, пока есть, а в праздник ещё и пить, кому не бдить, а ты? ...Жаль, меня там, на кухне, не было, я бы тоже добавил тебе за старания…

— А что — не сдавалась асурова дочь, — скажешь, мама тебя в молодости сладостями не баловала?

— Так то меня, а то войско, — с напускной злостью ответил царь народа веров, где-то в глубине Души просто ухохатываясь над выходкой дочери.

— Пусть я не права, — наконец признала ошибку Божена, — но нельзя же, как служанку. Отец, я ведь…

— Хорошо, хорошо, — не дал ей договорить сердобольный родитель, — я поговорю с ним серьёзно и обстоятельно…

— А он ещё и позавчера меня обидел, этот медведь…

— Не хочу даже слушать, — отмахнулся асур. — Вот отдам тебя за него замуж, сразу помиритесь. …Только мне и дел осталось, как выслушивать подобное каждый день.

— Замуж?! За Кратора?! — задыхаясь, вскричала царевна. — Да скорее я… мне… — она вдруг села на ступеньку у трона и, уткнувшись в ладони, заплакала.

Наверное, стоит сказать о том, что над родомыслом Вулканом не имело весомой власти такое понятие как страх до тех пор, пока он в первый раз не увидел плачущей одну из своих дочерей. Поэтому в данный момент он тут же сорвался с места, присел рядом с Боженой и принялся её успокаивать.

В дверь тронного зала снова постучали. Царь Родов веров вздохнул, поцеловал дочь, быстро взобрался на трон и спросил нарочито лениво, будто сидел здесь, не вставая, целый день:

— Что ещё?

Дверь распахнулась, вошёл придверный. Украдкой бросив взгляд на заплаканную дочь правителя, он громко объявил:

— Пресветлый асур, к тебе дочь!

Он сделал шаг в сторону, пропуская в зал Мирославу, вторую дочь Вулкана. Едва она вошла, как тут же резко повернула придверного лицом к выходу и, подобно явившейся ранее Божене, безцеремонно вытолкала его прочь.

— Отец! — обратилась Мирослава к отцу, — Ратибор не разрешает моим воинам брать из оружейной луки!

— …А на кой они тебе? — повторно озадачился Вулкан.

— Стрелять! — непонимающе ответила Мирослава, растерянно глядя на заплаканную сестру.

— Да ну? — колко выдохнул родитель. — А я думал – так просто, поиграть…. Ты ведь знаешь, что я тебе скажу по этому поводу? Твоим воинам должно думать, как детей рожать, а не как в штоурмвоев[46] с асуровой дочерью играть. Рожать воинов от воинов — вот для девок доброе дело, а по горам бегать, как козы, да от работы отлынивать, потакая заигравшейся царевне – это никуда не годится. Так что я Ратибора за бдительность и сохранность нашего оружия ещё и награжу. Это ж надо, а?! …Нет, конечно, за Отечество стоять – дело святое, но ведь – слава Богам – есть кому это и без вас делать. Оно давно бы пора  Ратибора отметить за старания, да всё недосуг за жалобами дочерей.

— Отец…

— Что «отец»? Ведь Ратибор за тебя рожать не собирается, а вот ты за него в доспехи лезешь. Вот возьми как-нибудь, попробуй на него своё платье натянуть…  Хотя ты сама-то когда последний раз платья да сарафаны одевала…?

Божена, до этих пор сидящая на ступеньках перед троном и тихо наблюдающая за происходящим, вдруг перестала плакать и хихикнула, представляя начальника дворцовой стражи в женском платье.

— Правильно и делает Ратибор, — громыхнул, повышая тон, начинавший выходить из себя царь веров. — Нечего вам с оружием…! И на том разговор окончен!..

Страсти накалялись. Разозлившийся не на шутку самодержец сжал кулаки и, казалось, вот-вот пальнет перуновыми молниями по расписным потолкам тронного зала, но! Внезапно сменив гнев на милость, он хитро произнёс:

— Я знаю, …да, знаю, как тебя успокоить. …Воевать ей надо. Ну, уж нет. Лучше я тебя, моя дорогая, замуж отдам за Ратибора. Вот тогда и воюйте, где мужу и жене положено…

От этих слов Божену повторно дёрнул смешок.

— Меня за него замуж? Он же… я… — стала, словно рыба, выброшенная на берег, хватать воздух ртом Мирослава.

— Пойдёшь, пойдёшь, — дразнил царь, — и парней нарожаешь, десятерых, не меньше, чтоб их тятька не маялся с ними, как я с вами. Вот дал Бог, народились одни девицы! Наверняка, с парнями было бы меньше хлопот. Ратибор муж из боярого Рода. В их хоромах сплошь человечи крепки Духом и Мудростью…

Мирослава, пропуская мимо ушей старательно перечисляемые отцом доблести Ратиборова Рода, села позади сестры, изо всех сил пытаясь сдержать неподобающие деве-воину слёзы. Божена же, к этому времени, будучи уже не в силах подняться от смеха, глядя на сестру, только отодвинулась от неё подальше.

Асур Вулкан, рассуждая тем временем над положительными сторонами родства с одним из самых знатных Родов Куманов[47], внешне держался весьма серьёзно, и только глаза отца выдавали глубоко скрытую улыбку.

Божену тем временем разбирало всё больше. Не в силах видеть недоумённый взгляд Мирославы, она отползла от греха подальше на самый край широких тронных ступеней.

Едва царь собрался сказать, что негоже девушке её положения в присутствии других столь разнузданно веселиться, как в дверь снова постучали.

— Придверный! — вместо этого простецки крикнул царь. — Кто там сегодня на посту? Заходи…

Дверь осторожно открылась, снова вошёл Уступ:

— Пресветлый, к тебе дочь…

— Зо-о-ови-и-и…, — обречённо выдохнул самодержец.

В тронный зал вошла Добромила, старшая из его дочерей. Едва только она повернулась к двери, придверный, зная, чем сегодня заканчиваются подобные визиты дочерей асура, в этот раз решил обойтись без посторонней помощи и сам, словно ошпаренный, выскочил из зала, плотно закрыв за собой дверь. Добромила, глядя на это, только непонимающе пожала плечами и повернулась к трону.

Справа от отца на полу сидела Божена и, глядя на вошедшую сестру, буквально кисла от смеха. Слева расположилась Мирослава, вся в слезах, но тоже уже с улыбкой на лице. «Что это с ними? — промелькнул немой вопрос во взгляде Добромилы, — Ну, да ладно, мне сейчас не до этого».

— Отец, — сказала она, — я бы хотела попросить тебя…

Новый приступ смеха заставил Божену спрятать лицо в ладони. Она видела, как грозно смотрел на неё отец, но ничего не могла с собой поделать.

— …попросить, — продолжала обезкураженная смехом сестры Добромила, — чтобы Светозар…

— Ха-ха-ха! — умирала со смеху Божена.

— Отец, я не понимаю, что тут смешного? — обиделась старшая дочь. — Божена, нехорошо так беспричинно веселиться! Стыдись!... Так вот, отец, Светозар купался в моём источнике. Что, ему своих не хватает? Ночью пробрался и ну плескаться и фыркать, как бобр. Ты должен ему запретить…

Тут (не было печали) пробило на смех и Мирославу. Царь снисходительно улыбнулся и встал с трона:

— Добромила, сначала я должен запретить тебе подглядывать за Светозаром во время его купаний. Добро, что в твоей памяти остались только фырканья да плескания. Светозар отвечает за состояние всех вод нашего царства, в том числе и за твой источник с «воздушной» водой. Он великий чародей, последний из одного из Родов Невров[48] и держит себя в полной чистоте. А чистить источники я ему сам велел. Что тебе, жалко? Да нырни Светозар в болото – в нём не то купаться, из него пить можно будет. Ничего страшного не случится с твоим источником, если он разок в нём искупается, почистит.

— Разок? Да он через день там купается, — не сдавалась Добромила.

— Ну и пусть, вода чище будет.

— Да? Разреши ему это делать через день, он начнёт купаться ежедневно, а мне только этого и не хватало...

— Замолчи! — снова начинал выходить из себя Вулкан. — Если бы Кратор бухнулся бы в твой источник, получил бы как положено, а Светозар может купаться где и когда захочет, на то ему был мой указ. А будешь противиться…

В этот момент Мирослава и Божена залились таким звонким смехом, что Добромила невольно дёрнулась. Сам царь едва сдержался, чтобы не рассмеяться вместе с ними, но в последний момент собрался и привычно закончил:

— Будешь противиться – отдам тебя за него замуж.

— За него? — стараясь выглядеть невозмутимой, переспросила Добромила. — Никогда, отец.

Божена и Мирослава ползали по полу, хватаясь то за животы, то за бока.

— Что значит «за него никогда…»? — переспросил вельможный асур. — А за кого тогда? Кто мне внуков рожать будет? Глядите, дождётесь, что младшие подрастут и всех ваших женихов расхватают. Девки растут ладные, шустрые, не вам чета. С вами тремя в детстве мать и няньки как с одной справлялись, а эти две егозы за полдня Душу из всех вынимают.

Добромила снова смерила взглядом расхохотавшихся сестёр:

— Будет смеяться, — разом приструнила она их, — смешливые больно!

Она и только она на правах старшей сестры могла в любой момент поставить каждую из них на место. Мирослава и Божена быстро успокоились, понимая, что на самом деле слегка перебрали.

— Так что, — продолжал отец, — догонят и перегонят младшенькие-то сестрёнки.

Добромила глубоко вздохнула:

— Вот пусть Светозар и женится на той, что быстрей поспеет. Сейчас ему не до того. Ты к нему с вопросом… так, поболтать, а он наплетёт с три короба, ничего не понять, как же — учёный, у самого Дїя Вершины в учениках ходит. Возится целый день с книгами, свитками, с корешками, с жабами… только не с баб…. Мг, — вовремя спохватилась Добромила. — Так что, —  продолжила она, — отец, к тому времени, как он опомнится и станет о жене думать, младшенькие как раз дозреют.

— Эка грусть-печаль, — вздохнул асур. — Доченьки, милые. Ведь не тороплю я вас, нет. Но старость моя и матери уж близко, а старость без внуков — пустой орех. Наследника Бог не дал, хоть вы уж тогда не обижайте. Разве ж я вас не понимаю? Тоже ведь был молодым, — царь мечтательно поднял глаза к потолку.

— Отец, я тебя прошу, не начинай? — остановила нахлынувшие, было на родителя воспоминания Добромила. — Про твои подвиги все знают…

— А про которые не знают?! — Вулкан весело подмигнул старшей дочери, громко хлопнул в ладони, сгрёб в объятья Мирославу и Божену и закружил их, прижимая к себе.

Добромила с нескрываемой завистью посмотрела на своих сестёр. И ей не меньше  хотелось оказаться сейчас в крепких объятиях отца, кружиться, визжать от восторга, на весь тронный зал, но! Что делать? Она старшая из дочерей и взамен этого имеет безконечное уважение и внимание со стороны отца. С её мнением он считается, доверяет, говорит серьёзно, как с равной, хотя и в его голосе иногда звучат нотки матери. Добромила единственная из сестёр имеет полную самостоятельность, свой, пусть и небольшой, терем у восточной стены, прямо у горы. И мать, и отец любят её ничуть не меньше других сестёр, но вот так веселиться…

Царь Вулкан был высок, силён, красив. Чёрные длинные волосы спадали на широкие богатырские плечи. Синие глаза, прямой нос, густые изогнутые брови, отливающая сединой, короткая, стриженая по-военному борода…

Каждая из дочерей, включая Добромилу, всегда представляла своего избранника именно таким, как их отец. Добрым и сильным, грозным и справедливым, простым и весёлым, когда дело касалось семейных отношений, и таким… красивым. Иначе и быть не могло. Редкий отец отдаёт столько любви и внимания своим детям. Ему можно было доверить любую тайну, говорить на любые темы. С матерью не подурачишься. Там всё чинно и серьёзно…

В дверь снова постучали:

— Уступ! — весело крикнул царь, отпуская дочерей из своих крепких объятий. — Если опять ко мне дочь, впускай, не церемонясь!

Вошёл придверный:

— Пресветлый, к тебе Говар из Лесдогора.

— Ну вот, — с сожалением вздохнул Вулкан, — только собрался с вами почародеить…. Простите, дочки, простите, милые: дела.

Девушки поклонились отцу и вышли. Царь веров кивнул придверному, и он тоже удалился за дверь.

У входа появился Говар. В коричневом балахоне, с раскрасневшимся от мороза лицом. Он низко – в пояс – поклонился, приветствуя асура.

— Входи, вольный старец, рад тебя видеть, — Вулкан подошёл к двери, встретил Говара и лично проводил его в зал. — Придверный! Уступ! Справу дорогому гостю!

Придверный и кто-то из стражи быстро принесли Справу — высокий, дубовый стул, обитый дорогой кожей и украшенный тонкой резьбой до самого подголовника. Его установили справа от трона, как и было положено при встрече дорогих гостей.

— Садись, Говар, — пригласил Вулкан старца на справу, сам же устроился где и должно асуру – на трон. — Будь гостем.

— Благодарствую, царь Вулкан. Пошли Род благодать твоей семье и народу веров.

— Отобедаешь со мной? О, что я, неразумный, путника же не спрашивают. Уступ!

— Слушаю, — отозвался придверный.

— Поторопи обед, предупреди царицу и дочерей, что обедает гость.

Уступ удалился, а асур, повернувшись к Говару, осмотрел его с ног до головы. Сколько Вулкан себя помнил, он всегда видел Говара таким. «Я и сам немало на свете пожил, — рассуждал про себя царь веров, — но его помню старцем с далёких дней своего детства. А ведь ещё мой дед мне про Говара сказки баял».

— Ну, расскажи, Говар, пока беседа к обеду, чем Лесдогор живёт? Как с Бардаком граничите, может, пособить чем?

— Что говорить, Вулкан? Царские это беседы о границах да  врагах. Моё ж дело  – мести бородой, пока ешшо живой.

— Ну, что ты, вольный Дух Леса. Ещё мой отец говорил, светлая ему память, что ты обещался его внукам и правнукам былины на сон целящий петь. В твоих былинах — великая сила, это я по себе знаю. Ты уж держи своё слово, не гневи усопших.

— Добро, царь. Пошли Род благодать тебе и царству за то, что усмирил слабость мою… Вести невесёлые в Светлолесе. Одолели меня думы тяжкие, вот и расскрипелся, как старая липа в бурю. Давай уж оставим беды на время после обеда?

— Вот, — сказал довольно Вулкан. — Узнаю. Это уже настоящий Говар, а то испугал меня. Ведь это же твои слова: «Оставляй все беды на после обеда, а после еды — уже не до беды»?

— Нет, царь. Это дед мой говорил, а не я.

— Скажи на милость, — покачал головой Вулкан, — а я уже слышал эту поговорку пересказанной от Кратора да думал – вот умно воевода речёт, наслушался умных людей.

— Раз речёт так твой воевода, значит, так и думает. А раз воевода думает, это уже неплохо.

— Это ты, Говар, точно подметил. Дум у него сейчас хватает. Это правда.

— Что за напасть? — обеспокоился старик. — Снова аримы[49] напирают? Или в Свентограде что?

— Оно-то… и то и другое, — простецки вздохнул царь. — Но не в этом дело. У него во дворце враг объявился.

— Кто ж это? — всерьёз удивился старик.

— Божена…

— У-у-у, — улыбнулся Говар. — Старое предание. Красавицы всегда норовят обидеть или задеть побольней витязей. То от любви, никак не от ненависти. Видать, асур, так оно и есть. В таких играх — кресало с кресалом — быть пожару.

— Во-от, — подтвердил Вулкан слова старца, — ты меня понимаешь, Говар. Я давно про них в уме держу, да и не только про них. Всё выходит, что козни всякие по любви, а потом вдруг засомневался. Думаю, а что, ежели я неправ? Я ведь отец. Может, чего и не замечаю. А ты меня успокоил. Знать, и впрямь погуляем на свадьбе-любомире, а, дед Говар?

— Что ж, — отчего-то с грустью сказал старец. — Будет время, будет и бремя. Никуда они не денутся, только не торопи их…

Появился Уступ:

— Прости, Пресветлый, и ты прости, вольный старец. «Горные» лазутчиков поймали, у себя держат. Бородач просит к тебе привести, на допрос.

— Ко мне? — удивился Вулкан и потемнел лицом. — Ты что ж это? Сам хоть понимаешь, что говоришь? …Чёр-те что…

Уступ прямо побелел. Как же, кому-кому, а уж ему-то не нужно было объяснять, с какими делами ходят к асуру. И всё же придверный набрался смелости и выдохнул:

— У одного лазутчика вроде как меч Индры…

Грозные морщины на лбу царя стали ослабляться. Он вопрошающе скользнул взглядом в сторону старика. Гость в ответ на это трясущимися руками нервно огладил свою окладистую бороду.

— Пресветлый, — сказал слабым голосом Говар, — если можно учесть просьбу гостя, вели привести тех лазутчиков.

Царь веров кивнул придверному, и тот вышел.

Во взгляде Вулкана сквозило непонимание.

— Последнее, что я слышал, — сказал он, — это то, что Оружие Небесных кузниц у мальчика…

— Он был у него, — так тихо, чтобы слышал один Вулкан, ответил Говар, — «Нечистые» сгубили и старика Атара, и Чабора…

— Но кто, кроме мальчика, может владеть Мечом? Я чего-то не понимаю…

— Чабор погиб у Белой горы, — твёрдо заявил старик и встал, в нетерпении глядя на дверь. — Вот сейчас и посмотрим, кого «горные» поймали…

Следуя примеру старца, Вулкан тоже поднялся. Что ж, он сам совсем недавно спрашивал у него новостей. Вот тебе и новости. Всё же явились беды и до обеда. Да уж…

Первым, обгоняя придверного, в зал вошёл царь горных сайвоков Бородач. Вулкан и Говар вскользь поприветствовали его и тут же направили заинтересованные взгляды в дверной проём. На их короткое, едва заметное приветствие Бородач ответил целой серией поклонов. Он так увлёкся, что едва не забыл, зачем явился. Ещё бы, ведь не каждый день увидишь, чтобы царь веров тебя встречал стоя.

Главным достоинствам царя горных сайвоков была строгость и точность во  всём, а среди недостатков чаще всего проявлялась забывчивость. Как с царём (а он ведь тоже был царь!) люди обращались с ним крайне редко, поэтому он, само собой, опешил от подобного приёма, и его волшебная борода, способная передавать настроение хозяина, испуганно обвила кольцами его небольшое, но достаточно упитанное тело. Нервно постукивающий по ноге «хвост» (а бороду Бородача иначе никто и не называл) притянул к себе взгляды Говара и Вулкана. Они сосредоточились на сайвоке, ожидая новостей, а Бородач упорно молчал, рассуждая о том, как всё-таки здорово быть царём!

— Ну? — сказал, наконец, Вулкан, утомлённый ожиданием…

В ответ Бородач выдал новую, ещё более изысканную серию поклонов. Усердно выкидывая коленца, сайвок, вглядываясь в глаза асура и Говара, будто говорил: «… если уж и так вам не нравится, то я не знаю, как ещё поклониться»? И вдруг старую, седую голову осенило. Явился-то он сюда совсем не за тем! «Ну» царя Вулкана, обозначает совсем не «ну, чего не кланяешься»? Скорее всего, оно означало: «ну, где?» А то, зачем царь горных сайвоков явился, как раз в этот миг напрочь вылетело из его старой головы.

Вулкана же просто убивало его затянувшееся молчание. Гигант – а по сравнению даже с Говаром царь был высок – подошёл к сайвоку, нежно взял его за плечи, поднял, как куклу, и, шепнув ему в ухо: «Где лазутчики? Если плохо слышишь, я скажу громче, будет некрасиво», — поставил на место.

Бородач тут же всё вспомнил, часто заморгал и так же часто затараторил: «Да, да, да, да…».

Вулкан, глядя на это, даже подумал, а здоров ли сайвок? Оказавшись на твёрдой поверхности, Бородач долго извинялся, так долго, что едва снова не забыл, зачем явился. Снова повторённое Вулканом волшебное слово «ну!?» тут же вернуло ему память:

— Мы, это, — не зная, как начать, но стараясь замолить свою внезапную забывчивость, мычал и запинался сайвок. — Лазутчиков поймали… двух. Один, это… наш, а другой, значит, ваш.

— Уж не есть ли ты их собрался? «Ваш», «наш», — недоумевал Вулкан. — Как ты их там делишь? Может так статься, что они мне оба не нужны?

— Н-не, не так, — снова начал заикаться Бородач. — Один из них сайвок, это который «наш», а который «ваш» — не сайвок, у того с собой меч Индры.

— Ты уверен? — спросил Вулкан, все ещё не доверяя безсвязной речи Бородача.

— Сайвок, сайвок, что я – сайвоков не видел? — закивал царь тех самых сайвоков.

— Я про другого лазутчика! — начинал терять терпение Вулкан.

— Тут вопрос, — заметил Бородач. — Из всех «горных» только я один знаю узор на рукояти и ножнах меча, потому как видел… один раз. Так вот, если верить мне, то это меч Индры. Что я, мечей не видел? Сразу видать и рисунок, и силу. Её-то не спрячешь? Мои трудяги боятся свещенного оружия, да и я тоже. Ведь все знают, что на всём белом свете сейчас его может держать в руках только один человек. Вот, привели парнишку к тебе. Сайвока, правда, себе оставили, пусть отдохнёт в протравном колодце. Это ему за то, что людей по ходам водит. Молчит, пёс шелудивый, не говорит, кто он и откуда. Может, потом разговорится… Если выживет..

— Ну, — опять повторил чудесно действующее на Бородача слово Вулкан. — Веди пленника.

— Пленника? — направляясь к двери, хмыкнул сайвок. — Пленнику оружие не оставляют. Эй! Что вы там, задремали? Не оставишь ни на миг. Спят на ходу, скорее!!!

В зал ввалилась целая толпа сайвоков, одинаковых, как одуванчики на лугу. Все снимали с голов колпаки, кланялись, здоровались и почему-то краснели. Наконец, ввели того самого лазутчика. Вулкан сразу узнал меч, а Говар мальчика. Ноги старика подкосились, и он в безсилии сел на справу. Смущала только повязка на глазах. Если бы не было её, пожалуй, старец вовсе лишился бы чувств.

Вулкан, заметив безпомощность старика, грозно, как и подобает асуру, спросил «горных»:

— Отчего он в повязке!?

Сайвоки вздрогнули. Они вообще не выносили шума, а тут…

— Глаза, — пояснил Бородач спокойно (как царь царю). — Если снять повязку, он ослепнет. Видно, долго шли «прямыми» под землёй. Сайвоку-то хоть бы хны, а человеку… надо бы попривыкнуть к свету.

— Понятно, — исчерпав допустимые вопросы, заключил Вулкан. — Старче, — обратился он к Говару, — может, ты чего хочешь разузнать?

Старик оживился и, к удивлению присутствующих, изменяя голос, спросил:

— Скажи-ка, добрый молодец, своё имя?

— Чабор.

— Так. А вот тебе ещё загадка. Чем угощал тебя, …то есть Чабора, у себя в гостях берендей Говар?

— Щами, — не скрывая удивления, ответил юноша.

Вулкан только удивлённо покосился на седовласого старца, думая: «Вот так вопросы для допроса…», а  меж тем этот самый допрос и далее продолжался в своём ключе:

— Скажи, кем обернулся Говар?

— Оленем, — тихо ответил Чабор, задумываясь, а не сболтнул ли он чего лишнего?

— Нет, — сказал вдруг басом старик. Всё враньё, это не Чабор, и меч это не тот. Царь Бородач, — вдруг скомандовал Говар, — отпусти своих подданных, а сам останься.

          Сайвок, окрылённый тем, что его вслух назвали царём, чуть ли не пинками вытолкал гудящих, словно пчёлы, «горных».

Пленник продолжал стоять неподвижно посреди зала. Руки его лежали на эфесе меча. Волшебное оружие было холодным, бояться было нечего.

В это время Говар подошёл к Бородачу, согнулся и стал что-то шептать ему на ухо. Задержавшиеся в дверях сайвоки сразу превратились в слух, поскольку были страшно любопытны, но, увы, так ничего толком и не расслышали.

— А! Конечно, — громко согласился с услышанным Бородач. — Вот оказия какая…

— Да, — в такт царю «горных» тихо повторил Говар, — я узнал этого юношу. Его зовут… Лесной. Никакой он не Чабор.

Последние слова заставили пленника открыть рот, но, слава Богу, не заставили его ответить на неправду. Возможно, это случилось только потому, что он узнал звучавший без искажения голос. В наступившей короткой паузе Чабор собрался было что-то сказать, но его больно ущипнули за руку. Сомнений не было, это знак молчать, да и что говорить, когда тут Говар? Уж он-то в обиду не даст, а остальное – это его штуки. Главное, что старик сам понимает, куда клонит.

Сайвоки высыпали из зала, обезкураженные криками Бородача.

— Вот болваны! Да и я хорош… Простого меча от волшебного не смог отличить! Старею, наверное?..

Голоса сайвоков стали затихать. Говар закрыл дверь и подошёл к Чабору:

— Раз смолчал, слыша неправду, — тихо сказал он, — значит, узнал мой голос. Забудь на время своё имя, так надо. Само время укажет, когда Чабор должен будет «воскреснуть». Теперь ты Лесной, и никто, даже я, не смею звать тебя другим, настоящим именем. Ты меня понял?

Чабор, соглашаясь, кивнул. Он услышал шаги, и вдруг сильный, властный голос, не принадлежащий Говару, произнёс:

— Может, объяснишь мне хоть что-нибудь, старче?

— Постой тут, — тихо попросил Чабора старик и отошёл. Далее был слышен только шёпот. Слов невозможно было разобрать. Юноша старательно вслушивался, но напрасно. «Жаль, — подумал он, — что Водара нет, тот бы обяза… Водар! Его же бросили в какой-то колодец, и за что? За то, что помог мне сюда добраться? Ведь он не украл, не убил…. А вообще, — стал сомневаться Чабор, — его могли и за какие-то прошлые грешки прихватить? Ведь было заметно, он от кого-то прятался. …Не-ет, — отвечал сам себе Чабор. — Он ведь сайвок «лесной», а они «горные», откуда им про него знать? Хотя, конечно, на то он и Водар… Может, про него уже все на свете знают, кроме меня. Смешно получается: Водар «лесной», и я теперь Лесной. Не забыть бы только».

— Ну, что ж, …Лесной, — вдруг прозвучал рядом голос Говара, — знакомься. Это Пресветлый царь народа веров Вулкан. Я тебе о нём рассказывал…

Чабор, не зная, как положено приветствовать асура, просто кивнул.

— Добро пожаловать, Лесной, — сказал Вулкан совсем не там, куда кивал юноша, — поживи у меня, будь гостем. Старче, я распоряжусь насчёт вас, а вы пока обговорите, как жить и во что сейчас играть, добро?

— Царь! — не откладывая разговор в долгий ящик, вдруг обратился к асуру Чабор, —  Могу я попросить?

— Что ж, почему нельзя? — ответил тот уже где-то из-за спины.

— Прости, я не обучен говорить с важными людьми…. Со мной был сайвок, Водар. Если только можно, пусть его отпустят?

— Не могу я, Лесной,  выполнить твою просьбу, — вздохнул Вулкан. — Из моего царства лазутчиков не отпускают. Под горными вход в страну Подземного Солнца, а он забрался с тобой в их самые глубокие ходы.

— Но ведь он умрёт в колодце!

— Бывает, ничего не поделаешь, — снова вздохнул царь, — это ж протравный колодец, а не баня.

— Лесной, — дёрнул юношу за рукав Говар, — не о том тебе сейчас думать надо. Твоя жизнь круто переменится, понимаешь? Что тебе до того протравного колодца?

— Мне не до колодца, — не сдавался Чабор. — Водар мне друг и пострадал из-за меня. Я тоже лазутчик. Давай, Говар, и меня тогда в колодец.

— Эко ты? — странно улыбнулся Говар, бросая вопросительный взгляд в сторону Вулкана. — Мы, поди, в гостях, а ты тут требуешь…

— А я ведь не за стол прошусь, — смело заявил юноша. — Что б не Водар, где бы я был? Не взыщи, Говар, и ты, великий асур, мне без моего друга дел далее нет.

Царь посмотрел на старика. По всем дворцовым укладам как гость, как тот, кто моложе – со всех сторон этот юноша был не прав, бросая подобный вызов, но…! Он ведь просит не за себя, а за друга. И не просит, а требует! «Что ж, — рассуждал Вулкан, — дворцовые правила ему неведомы, пока он подчиняется только сердцу. Несмотря ни на что он не предал друга, молодец! Отстаивает своё мнение, невзирая на авторитеты – тоже хорошо»…

— Пресветлый, — вкрадчиво, чтоб не накликать беду (от царя веров сейчас можно было ожидать чего угодно), спросил Говар. — Что за колодец такой?

— Колодец, как колодец, — спокойно ответил Вулкан, о чём-то размышляя. — Туда сайвоки бросают отжим от отваров и лекарств  и прочий мусор. Вонища там, прости, Говар, даже мухи летом не суются.

Асур направился к двери:

— Попробую вернуть сайвока твоего, слышишь, парень? Коль живой он ещё, всё равно не отпущу на волю, оставлю с тобой, мучайтесь с Вулканом-извергом. Может хоть тот сайвок царей уважает, а? — с этими словами асур покинул тронный зал.

— Эх ты, простота, — прошептал Говар, — обидел царя… Благо это Вулкан, а не Бардак.

— Не со зла я, — оправдывался Чабор, — по незнанию…. А попроси иначе, наверняка бы царь отказал.

— Эх, — вздохнул старик, — учиться тебе парень и учиться…

 

— А ну, все за труды праведные! — орал Бородач. — Ишь, раскудахтались.

Сайвоки, привычные трудиться, но непривычные к крику своего царя, мигом разбежались по своим местам. В любом случае, заниматься делом приятнее, чем языки чесать. За трудами жизнь идёт, а без них — тает.

Бородач жадно хлебнул набрал в ковш водицы и жадно хленул. Ему нужно было освежить сорванное горло. Как ни крути, а кричать или громко командовать ему никогда ещё не приходилось. Сидел бы себе, как и раньше, да камешки оценивал, какие куда, а тут…

«Да, нелегко быть царём, — заключил сайвок. — Накричишься…. Это ж какое горло надо? Пожалуй, чем больше народ, тем больше горло….»

Где-то далеко послышался звон. Вскоре явился один из смотрителей:

— Бородач, — сказал он и тут же осёкся. Сегодняшний день перевернул всё вверх дном. — Царь Бородач, — исправился смотритель, смешно выпячивая живот. — Приходил Уступ, придверный царя Вулкана, просит вытащить и отдать ему того лесного сайвока, что в протравном колодце сидит. Чего делать, а, …царь Бородач?

Два последних слова едва не вышибли слезу у царя горных:

— Кхе-кхе, — важно кашлянул Бородач и сам приосанился, — конечно, нужно отдать. Чай, не кто-то там просит, а царь. Я так понимаю, царь царю помогать должен?

— Всё это так, …царь, — выливая этими словами нектар на сердце своего правителя, услужливо сказал смотритель, — но что, ежели  «лесной», что в сидит колодце, уже околел?

— У-у! — вывалился из своих грёз главный горный сайвок. — Скорей туда! Всех!!! Быстро! — снова заорал мелкий самодержец. — Достать, поставить на ноги, оживи-и-ить!!!

Смотрителя словно ветром сдуло. Он нёсся по коридору, не видя и не слыша ничего, кроме свиста ветра в собственных ушах и душераздирающего крика Бородача. Словно камень, пущеный из пращи, он летел по пустым ходам и орал, как безумный: «Все к колодцу-у-у-у!!! Тащи-и-и-ить!!! Оживи-и-и-ить!!! Царь приказа-а-а-ал!!!»

Через миг вслед за ним неслась уже целая толпа сайвоков. Кто-то отставал, возвращался с верёвкой, лопатой, палкой, фонарём. Топот стоял такой, словно по ходам неслось стадо взбесившихся коров.

В один миг у колодца собрались чуть ли не четверть всех «горных». Страх перед гневом крикливого и ставшего вдруг грозным Бородача просто творил чудеса. Никого не пугал даже запах. Завязали носы и рты повязками. Двое сели в корзину, а остальные опустили их в колодец. Несмотря на то, что в темноте морщившимся от окружающей вони сайвокам показалось, что бездыханный пленник покрылся какой-то рыбьей чешуей, все исполнялось быстро и точно, как обычно требовал их грозный (с чего вдруг!) царь, а поскольку тот стал больно крут, всё делали быстрее быстрого. Их не пугало ничто….

К приходу Бородача лазутчика уже вытянули и отнесли к лекарям. Едва царь «горных» явился к своему народу, один из них, запыхавшийся от старания, доложил громко и точно, как войсковой новобранец, что лазутчик, вроде, ещё жив, но не очень, и над ним уже трудятся лекари, поскольку тот едва не превратился в какое-то чудище.

— Чудище? Ну, …добро, — сказал Бородач тихо, рождая величайший вздох облегчения у окружающих, — двое дежурить здесь, у двери лекарей, докладывать мне все новости об этом «лесном», остальные по местам. Молодцы, благодарю!

Для того чтобы не гневить своего переменившегося правителя медлительностью, сайвоки исчезли просто моментально. Как и было приказано, двое из них тут же застыли у дверей.

Царь деловито осмотрел добровольцев, сказал привычное «добро», и чинно побрёл в свои покои.

— Если что… — едва произнёс Бородач, а ему уже тут же ответили: «Да, да», — Сразу ко мне. Докладывать о здоровье лазутчика трижды между звонками, ясно?

— Ясно, царь! — ответили сайвоки в один голос.

К вечеру, если быть точным, к десятому звонку, по докладу придверных, лазутчик «… очухался, перестал походить на чудище, попросил пить, выругался, сказав, что от лекарей жутко воняет (далее в докладе нехорошее слово)».

«Добро, — умозаключил по этому поводу царь, — раз унюхал что-то, жить будет».

К двенадцатому звонку пришёл доклад: «… разбросал примочки, поколотил старого лекаря, обозвав его вонючкой. Потребовал освободить какого-то друга Чабора, угрожал обернуть всех в жаб, если того не освободят…»

— Чабор, Чабор… — задумался царь сайвоков. — Где-то я уже сегодня слышал это имя. А, это, наверное…. Ну, да ладно. Молодцы, лекари, умельцы. После награжу, чем смогу. Поднимите его на ноги до конца, чтоб был как новенький…

К четырнадцатому звонку: «…лазутчик ломал полки, обещал за Чабора (кто такой?) разнести всё в пыль. Жаловался, что с носом у него что-то сделалось неладное. Лекарей к носу не допускает. Говорит, чтоб сначала вымылись, вонючки».

К шестнадцатому: «…пьёт много воды. К себе подпускает только травника Девясила. Просит, чтобы не мучили «коней», помрут без отдыху…».

— Коней? — удивился Бородач и простецки покрутил пухлым пальчиком у своего виска. — Он что, …того?

— Нет, царь, — улыбнулся посланник, — он нас так называет нашу охрану у дверей. Ему, видите ли, пóтом аж и из-за дверей пахнет…. Ему все не так пахнут.

— Добро, — привычно ответил царь, взяв себе на заметку информацию о способности пленника к подобному распознаванию запахов на расстоянии, — что ещё?

— Ещё? — переспросил гонец, — А, да, лазутчик хотел поговорить со старшим. Предлагает выкуп за какого-то друга Чабора.

— Не пойду, — сразу ответил Бородач,  наскоро прикинув, что эдак спасённый сайвок и у него что-нибудь не то унюхает. Ещё обзовёт крепким словцом, не «отмоешься» потом…. – Чабор, Чабор… — повторял царь, — а ведь я где-то и до сегодняшнего дня слышал это имя. Ты не знаешь, может, кто-нибудь про этого Чабора вспомнил?

— Девясил вспомнил, царь, — ответил гонец. — Говорит, что в Лесдогоре погиб какой-то Чабор, а кем он был, никто не знает.

— Добро, то есть жалко, конечно, — поправил себя Бородач. — Нужно будет сказать нашему… гостю, что погиб его друг…

Ко второму звонку: «…уснул. Храпит. Больше сообщений пока нет. …Да, царь Бородач, все лекари как один просятся в баню, помыться…»

 

КЛУБОК 2

Время за полночь, а сон, блуждая по коридорам дворца, никак не хотел заглядывать в спальню к царевнам. Пятеро девушек, включая Добромилу, оставшуюся у сестёр пошептаться, удобно устроившись на мягких кроватях, не спали. Старшие всё ещё не могли отойти от разговора с отцом, касающегося в частности его желания выдать их замуж, а младшие, Тарина и Смирена — от ужина в компании гостей, старика Говара и юноши с завязанными глазами.

Со старшими всё было ясно. Всем троим, как говорится, уже пришла пора, и только некий невидимый барьер сдерживал стремление их избранников на пути к сватовству. Отец, сам того не понимая, а может, и наоборот, сегодня только озвучил тайные желания старших дочерей.

Избранники девушек, разумеется, остающиеся в неведении того, что они являются таковыми, и не надеялись на то, что царевны способны на что-то кроме издёвок и пререканий в их адрес, а Божена, Мирослава и Добромила в силу многих обстоятельств не могли говорить и делать всё то, что желали их сердца.

Красавицам царевнам было и невдомёк, что тот, от кого по странному велению случая зависела судьба их свадебных грёз, был уже совсем близко. Этот, с позволения сказать, сват-сайвок, как раз в это время видел неясные сны, выдавая неимоверные трели счастливым для многих чудо-носом.

Младшие дочери Вулкана тоже грезили,  каждая о своём. Смирена вообще была не от мира сего. Всем давно известно, что Дїй[50] ведун и кудесник Вершина в своё время заберёт её к себе, к упирающимся в небеса горам Химават[51]. Дїй всегда был чем-то занят, поэтому появлялся редко, но с самого рождения пристально следил за этой девочкой, взгляд которой, как он говорил, был под стать взгляду Светлого лега[52]. Что скажешь о легах? Так и о Смирене. Во время сегодняшней трапезы она услышала слова Говара о том, что вот-вот в замке Вулкана появится Вершина, и теперь думала только о том, что, возможно, уже на этот раз она отправится с ним.

Царевны Тарина и Смирена уже успешно покинули детский возраст и наряду со старшими сёстрами были просто примером сочетания красоты, добродетели и ума.…

Царица Дзевана — мать девочек, была немногим старше их, когда пришла в эти края, посланная кудесником Тибетом в ученицы к Вершине. Он готовил её в Диссы[53] горного храма Богини Лады-Матушки. Не уследил тогда чародей за красавицей, и она подарила своё сердце молодому царевичу Светомиру, ставшему впоследствии асуром народов веров Вулканом.

Дїй Вершина осчастливил всех своим появлением уже на следующий день, и пребывающий до того в полудрёме дворец загудел, словно растревоженный улей. Чародей пришёл не один, с  ним был его помощник, старый сайвок Мирота. Стоит ли говорить о том, сколько нового привнесли эти гости в размеренный уклад дворцовой жизни? Тишина и привычная степенность длилась лишь половину первого дня, пока Вулкан, Вершина и Говар вели долгие беседы за закрытыми дверями. В день же второй...

Дочери Вулкана повторно собрались в одной из спален дворца для того, чтобы снова обсудить события прошедшего дня, и беседы сестёр-царевн ничуть не уступали по длительности серьёзным беседам мужчин. Девушки в этот день совершенно не торопились отправляться ко сну, обсуждая всё, в том числе и поведение того самого странного юноши по имени Лесной. Старшие царевны всё чаще задавались вопросом о том, что же привело сюда этого гостя? Все прибывшие занимались какими-то делами, а этот? Единственное занятие, за которым его до сих пор можно было застать, было безцельное хождение по широким коридорам их дворца…

Собственно говоря, два дня было именно так, впрочем, и утро третьего тоже не баловало Чабора разнообразием событий. Он на своём собственном опыте узнал, что устать от безделья можно гораздо больше, чем от тяжёлого физического труда. Едва с его глаз сняли повязку, раздавленный величием и красотой замка юноша вначале просто опешил, бродя под высокими сводчатыми потолками, а теперь…

Снова отправившись путешествовать по пустынным коридорам (а бродить Чабору разрешалось не всюду), он вдруг понял, что это ему уже порядком надоело, поэтому заходя на второй круг, он сразу же отправился к оружейной палате – месту, вход в которое ему был разрешён. Там, за тремя замками, в огороженной комнате оружия самого асура теперь хранился его Артакон.

 Увидев в глубине оружейной начальника дворцовой стражи, Чабор остановился у придверных. Ратибор, в свою очередь, тоже заметил юношу. Нужно сказать, что начальник стражи дворца имел чёткие инструкции, касающиеся этого. Сам царь дал ему указание в случае, если Лесной пожелает, провести его в оружейную, открыть стенной ящик асуровой оружейной палаты и тут же удалиться, ни в коем случае ни о чём не расспрашивая юного гостя. Что же касаемо самого меча этого странного мальца, то Ратибору теперь было строго-настрого запрещено подходить к стенному ящику оружейной асура, где он хранился, разумеется, кроме случаев, когда её нужно было открыть для Чабора.

Но это всё на словах, на деле же, видя мающегося у кованых решетчатых ворот парнишку, Ратибор, смягчившись сердцем, махнул тому «зайди». Лесной тоже имел ряд ограничений, непосредственно относящихся к соблюдению тайны его волшебного оружия. Но как тут быть? Куда ещё ему было податься?

            Он вошёл, перебросился парой-тройкой слов с начальником дворцовой стражи и, получив короткие и чёткие ответы на все свои вопросы, снова отправился гулять. Ратибор, отличающийся своей неразговорчивостью, был только рад тому, что Лесной не стал задерживаться и ещё о чём-нибудь выспрашивать. Говоря юноше на прощание привычное: «Ну, заходи, если что…», он и не думал, что их общение вскоре возобновится.

            Уже назавтра по странному стечению обстоятельств их встреча состоялась в том же самом месте, у оружейной. Главный страж дворца даже заподозрил, а не ожидал ли его здесь этот паренёк? Снова зазвучали вопросы, которые юный гость Вулкана, как видно, специально подготовил к этой встрече. То да сё, слова зацепились за слова, и вскоре ранее немногословный Ратибор, проникся уважением к вдумчивости и обстоятельности мальца, интересующегося оружием. Неожиданно для самого себя он провёл царского гостя в оружейную палату и показал ему всё, что в ней хранилось. Когда же главный страж, так, ради забавы, продемонстрировал Лесному несколько приёмов обращения с большим и малым мечом, юноша попросту пришёл в восторг, вызвав тем самым в Ратиборе море симпатий.

Где было неискушённому в дворцовых делах Чабору заметить, что всё это время за ними пристально следят. Ранее в тёмных коридорах, теперь в оружейной палате – везде, где бы он ни был, внимательные девичьи глаза не упускали его из виду.

Ратибор, не в пример Лесному, сразу же обратил внимание на неясные движущиеся тени, едва уловимые шорохи и тончайшие, сладкие запахи в тёмных гулких коридорах, примыкающих к оружейной. На то он и начальник стражи, чтобы всё видеть и слышать.

Оставив Лесного за приятным тому занятием и предполагая, что это Мирослава следит за ними для того, чтобы при случае колко поддеть Ратибора острым словцом, он вычислил засаду наблюдательницы и, собираясь разоблачить её, зашёл со спины, благо дворец он знал назубок. Когда же в тени колонн вместо Мирославы начальник дворцовой стражи увидел спину юной Тарины, всё перемешалось в его в голове.

Красавица царевна, получившая своё имя в честь Великой Богини Тары, младшей сестры Бога Тарха Перуновича, не замечая Ратибора, подсматривала за юным гостем дворца, тщетно пытавшегося повторить показанные ему движения с оружием.

«У-у-у, — в отчаянии подумал главный страж, — а ведь эдак и Мирослава может подсматривать за мной да посмеиваться? Значит, не так уж неприступны сердца асуровых дочерей? Эх, мечты, мечты…. Нет уж, в чём я в своей жизни уверен наверняка, так это в том, что Мирослава так следить не станет». С этими мыслями Ратибор безшумно растворился в темноте.

Разумеется, девушка и не догадывалась, что её тайна раскрыта. Да и как тут догадаешься, ведь уже через миг начальник дворцовой стражи был рядом с Лесным. Снова и снова, на удивление элегантно (чего за ним никогда не водилось) показывал он юноше новые приёмы обращения с оружием.

Лесной…. Странное имя, но оно прочно засело в душе юной царевны с той самой первой встречи и безсонной ночи. Будто какое-то колдовство вступило в силу, приковав её сердце к этому непростому парню, не по годам пользующемуся уважением Говара, отца и даже самого Вершины. Интересно, откуда он сюда пришёл?

Тара ловила себя на мысли, что ей нравилось всё, что касалось этого юноши. Едва только её взгляд попадал на него, что-то жаркое охватывало пламенем её сердце и сбивало дыхание: «Это колдовство, — думала Тарина, — великое колдовство»…

Меж тем страсти в оружейной комнате накалялись. Начальник дворцовой стражи, и Лесной уже не шутя рубились учебными деревянными мечами с тяжёлыми круглыми набалдашниками. Ратибор был рад поразмяться, даже не сразу вспомнив, что соперник-то его – юноша, который совершенно не имеет никаких навыков боя. Все движения и тактика юного гостя указывали на его полную безграмотность, однако, каков напор, старание, какая смелость, ловкость!..

Подбадриваемые стражами у дверей оружейной комнаты, они перебрались в коридор. От усердия Ратибор и Лесной взмокли, сопели, но рубились без устали. Главный страж, по понятным причинам, улыбался во весь рот, демонстрируя показную удаль во все стороны. Лесной, напротив, был сосредоточен и мрачен: конечно, ведь ему так ни разу и не удалось «достать» опытного воина. Меж тем безуспешность атак не убавляла наступательного пыла сопевшего от усталости юноши.

Что были все эти старания для закалённого в боях и схватках Ратибора? Стараясь показать прятавшейся за колоннадой царевне красивую картинку, он только легко и элегантно защищался, даже не помышляя об атаке.

Полумрак в центре коридора, куда распалённых боем соперников занесло, совершенно не давал царевне возможности рассмотреть всё как следует. Ещё миг – и Тарина совершенно потеряла дерущихся из виду. Нужно было срочно менять место наблюдения. Лёгкой бабочкой она проскользнула за спинами стражей. Те не заметили её, будучи, как и она, увлечены схваткой. Теперь, скрытая от стражей рядом колонн, царевна  могла спокойно наблюдать за Лесным и Ратибором.

А они уже были у выхода на лестницу. Лесной очень устал и бил, что называется, только на силу, доламывая своё деревянное оружие и чувствуя, что для нанесения очередного удара скоро вообще не сможет поднять рук. Тарина снова стала перебираться поближе к ним – и вдруг! За одной из колонн она упёрлась в чью-то спину. Царевна с трудом сдержала крик и отпрыгнула назад, готовясь завизжать, но двинувшийся было наружу звук, вылетел прочь вздохом удивления: перед ней была Мирослава.

Сёстры, не говоря ни слова друг другу, мило улыбнулись и тут же устроились вдвоём наблюдать за разворачивающимся перед ними увлекательным учебным поединком.

Чабор уже едва мог поднять меч, казавшийся ему теперь тяжелее железного. Он собрал всю оставшуюся силу и вложил её в один удар, со свистом обрушив его сверху вниз на своего соперника. Ратибор прекрасно видел, что на большее юноши просто не хватит, и потому решил красиво закончить эту схватку. Зная, что за ними следит юная царевна, он, как только мог элегантно поставил завершающую вольту защиты, но! Ударившись, деревянный меч Лесного с треском лопнул, а его тяжёлый набалдашник, словно пращевой камень, глухо ударил начальника царской охраны прямо в незащищённый лоб.

Ратибор весомо и гулко рухнул на пол. Перед его носом закружились мириады золотых искр. Ещё мгновение – и их нестройный рой, растворяясь в опускавшейся дымке, завертелся вихрем, увлекая за собой теряющего сознание Ратибора.

Тарина и Мирослава дружно охнули и, позабыв об осторожности, бросились к месту схватки. Стражи у дверей испуганно переглянулись, никак не ожидая того, что в коридоре есть кто-то ещё.

— Убийца! — кричала Мирослава, подбегая к закатившему глаза Ратибору.

— Сам хорош, — выросла впереди Лесного Тарина. — Нечего лезть. Тоже мне, нашёл равносильного противника...

— Мама, милая, — причитала старшая сестра, поддерживая голову пребывающего без чувств начальника стражи и зачем-то дуя ему в лицо, — Ратиборушко, не умирай…. Пожалуйста, ну открой глаза…

— Холодного бы ему на лоб, — осторожно выглядывая из-за плеча Тарины, посоветовал Лесной, — …железяку какую…

— Я вот тебе сейчас дам железяку! — пригрозила Мирослава, хватая валяющийся на полу наконечник сломанного меча.

— Не трогай его! — отважно закрыла собой Лесного Тара.

Мирослава отбросила в сторону роковой снаряд и стала нежно ощупывать растущую прямо на глазах шишку на лбу Ратибора:

— Шли бы вы оба, — тихо сказала она. — Тая, сестрёнка, позови Мироту, помощника Вершины, и никому ни слова, хорошо?

Тарина повернулась к застывшему в ступоре юноше и, пользуясь тем, что тот неотрывно смотрел на безчувственного начальника стражи, заглянула в его серые глаза.

— Волшебство, какое же в нём волшебство! — снова заключила про себя Тара.

Она смотрела на него и не могла даже двинуться. Сладкое оцепенение твёрдо сковало её тело. Посмотри она так ещё немного и…. Сейчас она видела лишь свет. Не чувствовала холода, но дрожала как осиновый лист…

— Тая, — снова позвала её сестра, — я же просила…. В голосе Мирославы звучала горечь. Хорошо, что Тарина сейчас не могла услышать этой перемены. Как же? Ведь это храбрая и сильная Мирослава. Никогда младшие сёстры не видели её ни плачущей, ни подавленной. Впрочем, как и любую другую из старших.

— Тарина! — исправляя незамеченную ошибку, гораздо твёрже повторила сестра, — не заставляй меня….

Пребывающая в полубезсознательном состоянии девушка вздрогнула и будто проснулась.

— Да, — коротко ответила она, обошла Лесного и направилась вглубь освещаемого редкими факелами коридора.

— Иди за ней, Лесной, — сдержанно сказала Мирослава, и перепуганный гость, словно козлик на поводке, поплёлся следом за удаляющейся царевной.

Чабор был совершенно подавлен: «Почему так случилось? — спрашивал он себя, — ведь я не хотел? Но, с другой стороны, если бы не хотел, то, наверное, и не случилось бы этого? Значит, всё-таки хотел? Как же я глуп. Теперь асур Вулкан точно меня накажет. Со мной одни неприятности. И за что всем такое наказание? Вот и царевны расстроились. Та, старшая, даже выгнала. «Иди!» — говорит. А эта вовсе молчит. Теперь расскажут царю и…. Ну и попадёт же мне… и Говар не поможет».

Всё то время, пока Лесной шёл далеко позади, Тарина, как могла, боролась с совершенно обезумевшим сердцем. «Это колдовство, — снова думала она, — иначе с чего ему так ныть и брыкаться?» Но вот царевне стало совсем худо. Она оперлась рукой о стену, не в силах больше стоять на ногах. В глазах потемнело, поплыл потолок …

Чабор подбежал к ней и ловко поднырнул под руку. «Он здесь», — подумала она и безвольно повисла у него на руках. А Чабор подхватил царевну и заключил: «Боже, теперь ещё и это. Как же всё-таки мне сегодня «везёт»!»…

 

— Можно мне войти? — осведомился вновь прибывший, открывая огромную, тяжёлую дверную створку.

— Входи, беглец, — отозвался знакомый голос.

— Говар? — удивился сайвок.

Старик отстранил Водара в сторону, выглянул в коридор, осмотрелся, а затем плотно закрыл за собой дверь.

— Ну, рассказывай, — зло прошипел берендей, — как досюда докатился?

— Известно как, — спокойно ответил сайвок, — «прямыми».

— Один шёл? Отчего отца бросил? Совсем Таратор извёлся, говорит – погиб мой мальчик, а мальчик-то вот он.

Водар почувствовал, что мир снова рассыпается на части прямо у него под ногами. «Сейчас старик спросит о самом страшном»…

— Не один, — ответил он слабым голосом, — с попутчиком….

— А сбежал-то чего?

— А то ты не знаешь? — тихо прошептал малыш.

— Не знаю, — напирал Говар, — ты расскажи, а то так и помру в неведении. Тебя куда отец послал?

— Забрать мальчишку за Темнолесом…

— Отчего ж не забрал?

— Задержался.… А его убили.

— Убили?.. А ты знаешь, как звали того, за кем тебя послали?

— Не знаю, отец не говорил…

— Ах, значит так?! — страшно засмеялся старик. — Получается, ты не знал? Ну, так я тебе скажу, безтолковый. Того, за кем тебя послали, звали Чабор.

Водара словно поленом по голове огрели:

— Чабор?!

— Да, так. И с тобой сюда тоже шёл Чабор, правда…?

Старик медленно обошёл вокруг опешившего сайвока и, поглаживая бороду, продолжил:

— Слушай меня внимательно. Там, в Лесу, погиб кто-то другой. Чабор, за которым тебя, олуха, послали, жив, здоров и, благодаря тебе находится сейчас в безопасности. Уж и не знаю, с чего это Макошь-Судьба к тебе так благосклонна? В гибели того, другого, ты не виновен, а вот к спасению Чабора причастен. Ей богу, никак в толк не возьму, куда там, сверху, смотрят, вверяя чьи-то судьбы таким, как ты? Пройти через водяную нору сухим, протащить через неё и подземный Лом человека, остаться целым, угодив к «горным», выжить после протравного колодца….

Уж воистину: к чему приложили руки Боги, только само себя может погубить или разрушить. Ну, не мне о том судить. Слава Богам, Чабор жив, но! Если ты, дуралей, хоть во сне, хоть наяву или под страшными пытками сознаешься в этом до нужной поры, я тебе… — Говар злобно затряс худым кулаком перед многострадальным носом сайвока. — Не погляжу, что светлые Леги хранят дурня. Рот на замок! Чабора звать только именем Лесной, так надо, понял?…

Пойдёшь в помощники к Мироте, будешь пока при Вершине. Чувствуешь, куда попал? Тот, если что не так, враз тебя в пень обернёт. Уж если и Мирота от тебя толку не добьётся, иди куда хочешь, учись у ветра в поле…. Никакой лени в учении и работе, а так же упрямства и недовольства. Вершина и Мирота баловаться не станут. Главный во дворце Вулкан, против него здесь сам Вершина не рискнёт слово молвить. Так вот знай, что это именно Чабор на свой страх и риск выхлопотал пред асуром, чтобы тебя вытащили из колодца и оставили в живых. Чтоб не он, ты сейчас уже с Предками бы разговаривал, а не со мной…

С этими словами Говар схватил сайвока за руку и поволок его, как куклу, по кривым коридорам дворца. Вот тут-то Водар с горечью вспомнил совсем уж недавнее время ― сегодняшнее утро, когда у лекарей все перед ним буквально ходили на цыпочках. Из всего этого сайвок заключил, что хорошо быть вечно не может, и теперь ему придётся совсем не сладко. Уж слишком точно были осведомлены лесные сайвоки о нравах Вершины и его помощника Мироты. «Одно хорошо, — подумал Водар, — первый раз в моей жизни нашёлся хоть кто-то, кто за меня вступился».

Дверь распахнулась, и Говар, не церемонясь, втолкнул в неё молодого сайвока.

— Вот ваш новый подмастерье. Будьте с ним построже! — сказал старик нарочито громко, едва заметно подмигнув Вершине.

 

КЛУБОК 3

Прибывшие накануне вечером гонцы из Свентограда доставили тревожные вести. Движение во дворце нарастало. Всюду суетились люди, что-то носили, собирали, укладывали, иные кого-то искали, коротко окликая их по именам…

Асур Вулкан шёл в тронный зал, где намеревался собрать старших четников и вдруг! В конце длинного коридора он увидел Лесного и согнувшегося над безчувственным телом Тарины сайвока Мироту. Мир рухнул в глазах любящего отца.

— Что с ней?! — громыхнул Вулкан и в один миг оказался возле дочери.

Мирота поклонился и невозмутимо ответил:

— Пресветлый, она в обмороке. Я дал ей понюхать соли, сейчас она придёт в себя.

— О, Род-Заступник! — взмолился асур, присаживаясь на корточки и взяв в свою ладонь холодную руку дочери. — Когда же? То ли, что нужно, ты дал ей понюхать, лекарь?

— Не надо спешить, Пресветлый, — спокойно ответил сайвок, — ещё немного – и царевна будет с нами.

Вулкан гладил руку дочери. Он и представить себе не мог, что пышущая здоровьем Тарина может заболеть. Она от рождения имела бледное лицо, унаследовав это от матери, но хворь всегда обходила её стороной. Вершина говорил, что светлый лик Тары — это дар Небес. Само имя Тарина — имя Богини, младшей сестры самого Дажьбога, Хранительницы Свещенных Рощ, Дубрав и Лесов, знак прямого Покровительства Небесных Сил есть её защита.

— Скажи мне, Мирота, — слёзно вопрошал царь, — как отцу, я всё вынесу, что за хвора тянет мою дочь к земле?

— Боги с тобой, — испуганно замахал руками сайвок, — хвори и близко нет, поверь моему слову. Так, перегорела кровушка маленько, сердечко и расходилось, но то всё благое, и в этом мире и за ним. В том Огонь Рода и Свет Его, а Хвора, как известно, сторонится этого Света.

— Отчего ж возгореться крови? — не понял асур.

— Мало ли…. Может, увидела чего… или кого. У Огнии-девы разные бывают позывы. Да ты вот у юноши спроси. Это он принёс её сюда за помощью.

Вулкан грозно посмотрел на Чабора. Тот готов был сквозь землю провалиться. Редкий выдержит такой взгляд:

—  Что случилось, Лесной?

— Там Ратибор, у оружейной, — замялся юноша, — он это, …того. Худо с ним, …помирает, наверное, а она увидела это …и упала вот…

— Как это? — не поверил своим ушам грозный асур. — Не понял я, погоди... Ратибор помирает?! Я не ослышался?

В ответ Чабор отрицательно покачал головой.

— Что за напасть? — всё ещё не верил услышанному царь. — С чего это ему вдруг помирать-то? Боги праведные, чем я вас прогневал? То «жёлтые» люди на Свентоград наседают, то дочь, то Ратибор?!

— Это я его, — ответил вместо Богов Лесной. — Наконечник с меча сорвался и Ратибору в лоб…. Он упал, а Мирослава к нему…

— Мирослава?! — не выдержал Вулкан, — Что с ней? Ну, говори?

— Ничего, — неуверенно ответил Чабор. — Только вот если с горя…

— У-у-у! — по-волчьи взвыл царь. — За что ты Ратибора-то?

— Он сам…

— Сам?! — неистовствовал Вулкан. — Сам себе набалдашником?

— Нет, — замотал головой Чабор, — я же говорю, что это я ему…

— А, значит, всё-таки ты?

— Асур, — легко смягчая своим непроницаемым умиротворением эту непростую ситуацию, вступил в разговор Мирота и указал в конец коридора. Там появился Ратибор. Голова у него была перевязана, а сквозь повязку проступали бурые пятна крови. За ним шла бледная, словно полотно, Мирослава.

В это же самое время рука Тарины шевельнулась, и девушка открыла глаза…

— Тара, доченька, — сжимая её в объятиях, прошептал асур, — ну, что ты? Разве можно так пугать? Посмотри: Ратибор живой… вроде…

Тарина посмотрела на подошедшего начальника дворцовой стражи и не могла его узнать. Его нос, глаза – всё, что было ниже повязки, распухло и заплыло отёками. Ратибор, на котором все остановили своё внимание, сделал шаг назад и с трудом поклонился.

— Пресветлый, — обратился он к царю, — я сам во всём виноват, заигрался. Грех было не заиграться с таким соперником. Давно не встречал подобного. Будь милостив, Великий асур, отдай мне в ученики этого юношу, я сделаю из него настоящего воина.

— Что ж, — задумчиво ответил Вулкан, — ему это не помешает, но всему своё время, сейчас же нам, милый друг, не до того. Не к месту твои болячки, встрепенись, нужно поднимать дружины. На Свентоград снова пришли «жёлтые» люди, …да и не ко мне эта просьба, а скорее к Вершине или Говару. Мирота, — обратился царь к сайвоку, — скажи им о просьбе Ратибора.

Сайвок поклонился в знак того, что передаст это поручение.

Тарина с помощью отца поднялась. В сопровождении его и Мироты она отправилась к спальне…

 

У стен замка трубили в боевые рога. Четники седлали коней, время не позволяло ждать. Асур решил вести войско сам, а в подмогу взять Кратора и Светозара. Дворцовые дружинники прямо рвались в бой, у людей накипело. «Жёлтые» люди давно безобразничали на восточных склонах гор. В этот раз их наглость перешла все границы, ведь они стали угрожать осадой самому Свентограду.

Понять «жёлтых» немудрено. Белый город или как его ещё называли Свентоград – лакомый кусочек. Не город, а сказка. К слову сказать, в рипеях подобных городов с два десятка наберётся, пращуры строили, на века. Каждый город со своим именем, со своим наследием, своими особенностями. В Свентограде, к примеру, росли сказочные голубые цветы. Бывавшие в иных землях говорили, что во всём свете они алые или белые и только здесь — голубые, а иногла даже синие. Смотреть на первозданную красоту этих цветов можно было вечно. Заблудившиеся странники с далёких западных земель называли их Ружы[54] и всегда дивились их цвету пуще любого чуда.

Таких «заблудившихся» немало бежало от предсказанной мудрецами, надвигающейся с тёплых земель беды, что «затмит лживой подменой имена Богов наша». Звались беглые «полешуки[55]», или «невры» и считали себя потомками этого известного древнего Рода. К слову сказать, внешне они почти не отличались от местного люда, приходили и оставались. Нрав имели мирный, славились трудолюбием и терпеливостью, к тому же легко и с интересом постигали всякие науки и охотно отдавали своих детишек учиться.

Восточные же соседи — «Жёлтые люди» или аримы – даже те, которые якобы мирно странствовали в горах в поисках счастья и достатка, изгонялись прочь, будь они по одному или ватагой. На богатых торжищах Великой Ассии только они одни искали кривых путей для торга и прибыли. Они могли легко обмануть, не заплатить вено[56], в общем, больно много среди них было всяких татей да выродков. На почве мщения своенравным верам аримы сдружились с себерцами и рыбоедами[57] и после того начали творить на дорогах да в лесах всякое недоброе, выходящее даже за их жестокие законы.

Раз дело пошло так, веры стали считать всех аримов татями и вообще перестали пускать их на свои земли, благо узнать любого «жёлтого» на фоне светловолосых и серооких веров было совсем не сложно. Аримы узкоглазые, темноголовые. Лица плоские, жёлтые.

И что за народ? Ведь, если брать по чести, других, схожих с аримами чужаков, тоже было предостаточно, но про них-то в народе говорили: «Влас чёрный, да кожа белая». Одни из них больше всех богов почитали Тарха Дажьбога да богиню Тару, потому и звали их Тартары, а земли, где они обосновались – Тартария. Большие они были мастера работать с металлом. Такие люди в каждом городе всегда к месту. Было даже такое время, давно, правда, что «жёлтые» обманом или силой уводили с собой главных мастеров тартаров. Зная, как крепко держатся те за семьи, «жёлтые» воровали детей и заставляли родителей идти за ними.

Хотя тартары-то как раз менее всего походили на «жёлтых», а вот более всех с аримами внешне схожи были народы Дракона[58]. Но эти-то, в отличие от своих злобных и хитрых узкоглазых соседей, порядок знали. Ходили на торги только караванами и всегда в сопровождении царских штоурмвоев Вулкана. Вено вносили полное и с людьми асура не спорили.

За послушание и миролюбие в каждой веси за два каравая хлеба с них брали всего-то гривну железа Хорса, один Царь-корень или две меры белого зерна[59]. В плату шло только что-то одно, а потому торговцы народа Дракона были не в накладе, учитывая, что под опекой штоурмвоев ни один рыбоед или арим к каравану и близко не подойдёт. Плата за охрану и вено были небольшими, поскольку Раданы[60] страны Дракона не искали других путей, доверяя порядочности веров. Те же, примечая, что торговцы сии не творят зла, отстроили им вдоль всего пути на заход множество становищ[61]. В общем, с этим народом у подданных асура Вулкана царили полный мир и взаимопонимание.

Это, впрочем, как и многое другое, злило жадных до чужого добра аримов и пробуждало в них аппетит к богатствам Белого города. Будто мёдом были намазаны его неприступные каменные стены. Велось это издавна, …издавна же обучились и отваживать отсюда «жёлтых», ведь, как известно, «на чужой каравай, рот не разевай».

Одно плохо: расплодились в последнее время хитрые аримы без всякой меры. Оно и раньше бывало, стоит только возмужать какому-нибудь желтопузому вельможе, сразу собирает рать и волочится в неведомую даль, через леса и болота к горам, отвоёвывать у веров торговые пути Свентограда.

На этот раз гонцы вещают, что нагнало их лихим ветром превеликое множество, будто муравьёв у разбитой медовой бочки. Стоят у стен, чего-то ждут. Гонцы чудом прорвались. Кольцо аримов вокруг Белгорода сомкнулось, хотя это сделать совсем не просто.

Оно конечно, можно было бы всё население града не более чем за полдня пещерами увести в горы, но кому ж охота уходить? Да и не сильно испугаешь людей-то, ведь сколько уж отбивались. Но в этот раз, как видно, без помощи царской дружины Белому городу не обойтись. Лучники «жёлтых» бьют по стенам. Стрелы стали длиннее, дерево доброе, наконечники калёные, железные. Видать, всерьёз пришли непрошеные «гости»...

Вулкан распахнул дверь. За большим дубовым столом сидел Дїй Вершина, рядом чем-то дымокурил Мирота ― его верный спутник. Посреди комнаты, держа в руках большой деревянный ларь, стоял Говар, а перед ним – Светозар.

— В добрый час пришёл, асур, — сухим старческим голосом отозвался из-за стола Вершина. — У меня к тебе сразу и просьба есть.

— Что за просьба, Светлый старец?

Вершина тяжко вздохнул:

— Можешь ли ты, великий асур, совладать с праведной яростью и до поры у Свентограда Рипейского войско в бой не бросать? Зрю я в Прави, не твоя это битва, его.. — старец указал рукой на гордо расправившего совсем не чародейские плечи Светозара.

— Выйдет к нему поединщик, пусть померяются силами, а нет — знать, как и раньше, в пустой поход пришли аримы.

— Прости великодушно, мудрый старец, — задумчиво ответил Вулкан, — но моя это битва. Пока я асур веров — мне мой народ и защищать. Аль не гонял я и раньше этих «жёлтых»?

Вершина спокойно встал из-за стола и подошёл к Говару:

— Никто тебе и не велит на печи отлёживаться, — тихо сказал Верховный Жрец, — сказано же: «до поры». И то, что ты царь, мне ведомо, и то, что величие и слава о тебе одним только именем будут ещё многие века врагов от рипейских гор отваживать тоже. Всё это я вещал ещё до твоего рождения и на том и дальше стоять буду, но разгадал я, зачем идут на землю веров полки нового аримана[62]. Не их это прихоть. Серый чужак и колдун Поклад стоит за сим походом. И коль пришлёт он кого, то уж не гневись, родамысл, а схлестнуться с ним Светозару. Чародеи бьются с чародеями, четники с четниками, а цари с царями. Я знаю, что и ты поволшбить силён, но не след тебе сейчас это делать. Тебе и без того у Свентограда силы ещё понадобятся.

Поклад далеко, я не вижу его у Белого города, иначе я сам пошёл бы с тобой. С ним нелегко справиться — великий чародей, великий и страшный. Такого выкорчевать только Божьими руками можно. Сам он к Свентограду не двинулся, однако же и прислать ему сейчас особо некого. Всех, кого он чёрному делу учил, сам же в прошлое лето отослал к джунгарам. Те уж на весь Свет похваляются, что скоро покажут свою силу, на Асгард Ирийский[63] уж взоры бросают. Видно, всерьёз решил Поклад народ сей джунгарский, как полонённую девку, под свою звериную веру уложить.

Вот уж где чёртова болячка, и как от него избавиться? Ну, — отмахнулся от неприятных мыслей Вершина, — то всё …после. Так вот, коли сшибутся Светозар с присланным Покладом кощеем, пусть упираются каждый за своё. Думаю, и ты, царь, не сомневаешься, чья возьмёт. А уж после их битвы защищай, асур, свою страну, как тебе и должно, вот тебе в том моё благословение…

Вулкан поклонился Дїю Вершине, а тот очертил рукой над его головой знак Перуна.

 ― Благослови огненный Сварожич твоё оружие и Силу и ниспошли тебе защиту Великую, славься  с тобою РАСА[64]. — А теперь, асур, — Дїй махнул Говару, и тот открыл ларь, — пришло время и тебе дать  благословение своему чародею.

Вершина вынул из дубового ларца кривой хазарский жезл из тёмного, твёрдого дерева. Вулкан, глядя на него, удивлённо вскинул брови. Искусно украшенный золотом и драгоценными камнями, этот выгнутый символ власти выглядел странно, если не сказать нелепо.

— А вот и твоё оружие, Светозар, — хитро улыбаясь, сказал старый маг. — Это жезлó отобрали четники у какого-то умалишённого хазарина. Этот неразумный на торжище близ Ратуи смущал народ россказнями про какого-то нового бога-мученика. Целый день сновал он меж торговыми рядами да совал людям в лицо то древляную рыбу, то крест с фигуркой распятого на нём человека. Народ вначале отворачивался, оно и понятно, ведь кому придётся по душе смотреть на такое мучение? А уж когда этот хазарин возвещал, что это и есть новый Бог и показал, что такой же крест, только поменьше висит

у него на вые, бабы, что не в силах были на это смотреть без содрогания, позвали четников и отдали этого полоумного им.

Иной бы при таком деле сразу притих, а этот нет. Давай и дружинникам всякие байки рассказывать про этого мучающегося Бога да про то, что он, дескать, такой сильный, что в скором времени всех наших Богов собой затмит, а на земле нашей от древних Покровителей РАСА вскоре и следа не останется.

Четники быстро сообразили, что этот курчавый да немытый просто не в себе, да давай шутить над ним, мол, что ж это за Бог, коль в лапы врагам без боя да драки сдался? Наш-то любой, да хоть тот же Перун, враз бы всех маланкой[65] прошил, тут и делу конец.

А хазарин тот как взбеленится, да как подскочит, будто бес в него вселился. Давай и четникам свои кресты с мертвяком в лица совать да покрикивать на них: «Трепещите! Придёт наш Бог, никого из вас не пощадит, все в землю ляжете! Только мы, рабы Божьи, войдём в царствие его Небесное!»…

            Эхе-хе, — простецки вздохнул Вершина, — ведь ведомо нам, что придёт Сварожья ночь и  испытания ждут нас страшные. И в Ведах Перуновых говорится, что Серые Колдуны и Богов нам подменят, и кровь нашу мешать станут, но! Неужто вот они, вороги? Как можно поверить в то, что народ Великой Асии сменит Богов наших Светлых на этого безвольного убиенного? Ведь и представить немыслимо, что в кумирнях промеж Светлых и Сильных Богов кто-то выставит эдакие кресты с отображёнными муками людскими. Что ж тогда – и дыбы с плахами тоже туда ставить? Тьфу! — не выдержал Вершина. — Пакость какая...

            Мщение Хазар-то понять не сложно. Светлый князь заходних земель Святослав их шедшим на поводу хитрого Чернобога рога посшибал да град, стоявший на крови расенских полонных, что звался Саркел, разрушил. А что ж теперь хазары, злопамятное племя? Святослава уж нет, а они до сих пор, как та раненая собака, за свою болячку норовят любого встречного побольней укусить. Благо, у нас в народе дурней ещё не нашлось, чтоб пред чёрной силой этого жезла сгибаться да тупоумные речи хазар слушать.

В заходних украинах ныне родные сыны Святослава правят, надёжно берегут порубежье от этого паскудства, что с Венеи[66] на нас ползёт. Ну, стало быть, и мы наш рубеж, что аримы с джунгарами всё подвинуть желают, тоже сколько сможем, столько держать будем. И жезло это, — Вершина взвесил в руках тяжёлый вражеский артефакт, — как стрелу, что пошла в зенит, прямо в темечко обратно ворогу и вернём.

Штуку эту бесовскую хазарин, коего задержали наши четники, отчего-то прятал. Может, нёс кому, а может,  думал, что она на разум людской влияние имеет? Теперь уж не спросишь. Она ко мне только в прошлую оусень попала, а забрали её у малохольного хазарина куда как раньше.

Вот, Светозар, — Дїй протянул ученику кривое вражеское жезло, — ранишь ли, покалечишь поединщика, аль вовсе …перестараешься – будь добр, возверни этот колдовской должок Серым Колдунам. На нём сковано наше колечко. Страшной Тёмной Силы в жезле уж нет, а колечко я посылаю им в назидание, чтоб знали, как мы долги возвращаем. Станут снимать колечко, вот тут и почувствуют, кто сильнее и за кем правда.

Главное, Светозар, не забывай. То, о чём я говорил тебе ранее, и то, что снова поведаю сейчас, дабы и царь про сие знал. Ведайте, что Древо земного Времени в эти дни явится людям близ Белого Города. Аримы, по всему видать, за ним только и пришли. Оттого я и говорю, царь Вулкан, что без колдуна они в таком походе не обойдутся. Разумеешь, с чего ещё сей поход «жёлтых»?

Одного только не ведаю: придёт ли посланник Поклада на битву или под завесой войны тихой тенью будет рыскать по лесам да болотам в поисках Древа. Найти это Чудо редкая удача, а найдёшь — сами Небеса тебе станут другом.

Стоит ли и говорить о том, как нужна власть над земным временем, хоть и малая её часть, для Серых Колдунов вроде Поклада? Уж если доберутся они до Древа, получат твёрдое время для воцарения своей власти и веры. Но одно незыблемо: служит Древо каждому хозяину только тысячу лет. После этого срока оно перерождается и появляется вновь в том месте, которое ему укажет сам Числобог[67].

Обычно Древо Времени само находит того, кто ему нужен, да за боями и сечами где тебе, Светозар, такого подарка от Судьбы-Макоши ждать. Уж когда разобьёте «жёлтых», потрудись сам Древо сие отыскать. Не мне тебе говорить, что в линии твоей жизни оно оставит большой след. Гляди только, чтоб не умыкнули его после лихоимцы.

Но Небеса располагают, а человек только предполагает. Про Древо уж и до того достаточно было сказано, тако ж помни обо всём и закрепи поучение моё добрым делом. Что ж, — Вершина осенил себя знаком Перуна, — благослови Сварожич ваш ратный путь!

 

…Коротка ночка в сборах да хлопотах. Вот уже и рассвет лениво тронул бледно-розовым светом холодные горные вершины. Снег постепенно уползал от земли на самый верх склонов перед крепнущим день ото дня солнцем. Стояли морозные, солнечные дни последнего зимнего месяца Студеня[68]. В народе это время называли «окнами», за ними уже и до тепла рукой подать.

Едва только свет выгнал в лес ночные тени, дружина тронулась в путь. Во дворце, при царице Дзеване и царевнах остался лишь Ратибор с отрядом стражи да гости асура Вулкана...

Царь оглянулся напоследок на оставшиеся далеко позади бледно-розовые пики башен дворца. Отсюда они казались просто каменными глыбами, торчащими над неприступными стенами, словно огромные зубы дракона. Дворец специально был выстроен так. Стоит отъехать ещё дальше — и он вовсе станет казаться горой, такой же, как и многие другие. Только два больших деревянных моста, лежащие над бездонными провалами и ревностно охраняемые стражей, могут смутить редких заезжих да любопытных.

Без мостов пути нет, а через них просто так прохожего не пустят. Силой? Так по мосту больше чем десяток конных за один раз не пройдёт, а в случае особой надобности, стража в один миг может обрушить мост, но, за долгие годы этого ни разу не делали…

Всё по той же причине строгого соблюдения количества проезжающих по мосту, дружина выходила на волю малыми ватагами. Другая её половина, более многочисленная, расквартированная в соседних селениях, присоединится к ним уже дальше, за мостами. Ещё вчера Кратор с малым отрядом штоурмвоев отправился поднимать квартирантов по тревоге. Сойдутся вскоре две половины, да и пойдут за дальний перевал. А до того момента сотни и сотни глаз будут сопровождать их, роняя им вслед горькие слёзы. Как же, ведь уходят их мужья, отцы и любимые…

 

Чабор проснулся от того, что возле его двери кто-то начал чихать. Разряжаясь целой цепью громогласного «апчхи!», этот неизвестный поднял такой шум, что кто-то из присутствующих рядом с ним вынужден был угрожающе на него шикнуть.

Грохнула дверь, и окончательно одолевающие кого-то чихи стали доноситься уже из-за стены, причём сильно приглушённые – наверное, чихали в подушку. Сон улетучился безвозвратно, и как далее ни старался Чабор уснуть, шум, издаваемый его соседом, никак не давал ему это сделать…

…Едва успев поужинать, Тарина в тайне от всех снова шла туда, куда звало её сердце. В опустевшем дворце сила действующего на неё чарующего колдовства казалась ещё более ощутимой. Снова ныло в груди, и снова пронизывала тело сладкая дрожь. Там, за углом, Его дверь. Приближаясь, царевна ясно услышала шум, доносящийся оттуда. Толкаемая любопытством, она спряталась за угол, благо, ей в последнее время было не привыкать этого делать.

— Водар! — услышала она голос Лесного.

— Чабо…ой! Э-э-э, Лесной, тьфу ты, забыл, как тебя звать-то теперь! — отвечал ему кто-то преисполненным радости голосом.

Его ошибка, нечаянно сорвавшаяся с языка часть слова, могла бы остаться незамеченной для кого угодно, но не для Тарины. Она поняла, что оговорка не случайна и Лесного на самом деле зовут как-то иначе. Хотя, если быть откровенной, Лесной — для него самое подходящее имя, уж больно он нелюдим и молчалив. Но что же значит это оборвавшееся «Чаб..»?

— Ты живой, — искренне радовался юноша. — Если бы я только знал, кто чихает у моей двери. У-у-у, как здорово, мы соседи! Ну, рассказывай, как ты выбрался из колодца?

— Как? Да не помню, как, — тихо ответил его собеседник, — я очнулся у «горных» уже, когда вытащили. А так, помню только, как опускали в колодец, ну и вонища там, скажу я тебе. …После немного подлечили, а как очнулся — вот он я!

— Хорошо, что ты выжил, Водар. Идём, погуляем…

— А не влетит нам за эти вечерние прогулки?

— Что ты, — успокоил юноша, — не будешь лезть туда, куда не надо, — гуляй, себе сколько влезет.

— Что ж это за радость – гулять, где велят? — тяжело вздохнул собеседник Лесного. — Ну да ладно, пойдём, …хоть поболтаем.

Они вышли и направились прямо в сторону спрятавшейся царевны. Девушка замерла, в страхе вжимаясь в холодную каменную стену. Последнее, что успела она разглядеть, так это то, что друг Лесного был сайвок. Они приближались, и царевна затаила дыхание.

— Стой! — прервал вдруг пустую болтовню друга сайвок и стал принюхиваться к воздуху, будто изголодавшийся пёс.

Юноша остановился, вопросительно глядя на лесного малыша, забавно морщащего нос.

— Ну, вот. Опять, — продолжал сайвок, жадно втягивая в себя воздух. — Тебя ничем ароматным не натирали? ― заинтересованно спросил он. ― Может, маслом или мыли в чём-нибудь таком?

— Что я, царевна? — ответил Лесной, и Тарину словно ударила молния.

— На царевну ты не похож? — продолжал принюхиваться сайвок. — …Нет, пахнешь не ты.

— Водар, — хитро спросил Чабор, — а ты уверен, что «горные» тебя вылечили?

— Очень смешно, — ничуть не обиделся сайвок. — Знаешь, я после колодца очень удивляюсь своему носу, да не смейся ты, правда. Что хошь унюхаю. Вот и сейчас. Наверное, ветром из царских палат потянуло. Чую запах, …аромат. Наверное, так же здорово пахнет в самом Ирии?

Чабор, подражая другу, жадно втянул в себя воздух, но только разочарованно пожал плечами:

— Какие притирания, какие запахи, Водар? Ой, неладно с тобой, ей богу.

Сайвок с досадой вздохнул:

— Вот уж, правда, сколько ни говори дятлу: «Кто там?», он всё равно стучит и стучит. Я тебе говорю, дятел, чую аромат, а ты мне не веришь. Вот дай мне какую-нибудь вещицу и спрячь, а я её по запаху найду, как собака.

Чабор судорожно похлопал по карманам – всё напрасно. Кто придумал такую одежку? В карманы даже руку не втолкнуть.

— Слушай, Водар, может, тот камешек у стены?

— Не годится. Он тут сотню лет лежит и пахнет, как все камни вокруг. Ты что, столько времени во дворце и так ничего и не стащил? Ищи, а то скажешь, что я подсунул тебе своё.

Тарина поняла, что вот-вот её тайное пребывание здесь станет явным. Стоит только Лесному заглянуть за угол — и!..

«Боже, как глупо, — мысленно ругала себя царевна, — как стыдно? Подслушивать и подсматривать, а ещё царская дочь…. Так мне и надо».

По щекам девушки потекли слёзы отчаяния, но едва собралась она вытереть их платком, как тот, по закону подлости, выскользнул из её рук и безстыдно упал на пол. Благо, Лесной бродил далеко, у стены, а сайвок в это время был занят руководством поисков подходящего материала. Достать платок — нечего и думать, сразу заметят.

— Да вот же, — вдруг раздался где-то рядом голос сайвока. Он подошёл и поднял лежащую на полу принадлежность царского туалета.

— Боже, Род Всемогущий, — молила всевышнего Тарина, — только не сейчас, я больше никогда не буду, Боже!

— Что там? — крикнул издалека юноша.

— М-м-м? — сладко выдохнул сайвок, примечая выглядывающий из-за угла край платья. — Стой, где стоишь, парень! Я сам тебе принесу, теперь поверишь! — И тихо добавил: — Ну и дворец тут. За каждой колонной то красавица, то платок…

Перепуганная царевна украдкой выглянула из-за каменного столба, а сайвок, весело подмигнув ей, быстро направился к Лесному, нарочито сладостно принюхиваясь к ажурному трофею.

—  Чей это платок? — удивился находке Чабор.

— Твой, — колко ответил друг. — Говорю же тебе, чую! Гляжу, а он лежит, себе, отдыхает…

— Наверное, царевны обронили, — рассуждал юноша, — и правда, здорово пахнет.

— Дай сюда, — разгоняя просыпающиеся грёзы, вырвал сайвок платок из рук Чабора. — Эдак под подушку себе спрячешь, и будешь нюхать перед сном. Нечего тебе. Хочешь говорить с красавицами — говори. Тебе, кажись, не запрещают с ними разговаривать, а фантазии подобные надобно у «горных» лечить.

— «Говорить», — повторил за сайвоком Чабор, — такие со мной, диким, не то говорить…

— Ух, ты, бедный, иди, пожалею, — вдруг стал серьёзным Водар. — А ты думал, что на шею тебе будут царевны бросаться? Вот, мол, гость драгоценный, королевич с дальних земель, не меньше. Думал, начнут прятаться, следить за тобой? С такими барышнями о-го-го какое обхождение нужно, а ты и два слова связать не можешь.

— Очень мне надо, — отмахнулся Чабор, — вот, пусть с равными себе и …. Я и на самом деле говорить не умею.

— А что умеешь? Ничего.… А ещё царевны…

— Да что ты ко мне прицепился с этими царевнами? Мне до них нет никакого дела...

Юноша прибавил шагу, оставляя сайвока позади.

— Эхе-хе, — вздохнул лесной малыш, и тихо добавил ему вслед, — интересно, какое ж им тогда до тебя дело?

 

КЛУБОК 4

Ожидая прихода войск царя Вулкана, Свентоград мужественно оборонялся в осаде. Все от мала до велика были на стенах города, отбивая многочисленные атаки аримов, обливая их разогретой смолой, осыпая камнями, стрелами да булавами. Павших оборонцев города жгли в кродах, в Город мёртвых уже просто не было прохода. Раненых, как и положено, лечили, уводя вглубь города, сберегая их оставшиеся силы для самой тяжкой годины.

Терпение войск аримов иссякало. Всё же мороз делал своё дело. А когда «жёлтые» узнали, что к Светограду подходит помощь, дальнейший приступ просто потерял всякий смысл. В войске асура Вулкана все витязи как на подбор, и сил для боя с ними понадобится много, потому осада прекратилась. «Жёлтые» начали готовиться к битве, а город в это время наконец-то смог перевести дух.

Разведка доносила ариману Ун Линю, что не далее завтрашнего дня войско Вулкана будет здесь, и не обманула. С рассветом не выспавшийся и злой ариман мог без труда рассмотреть на дальнем заснеженном поле тёмную щетину копий войск противника. Вулкан же, глядя с высоты лесистого холма на войско «жёлтых», весело подмигнул своему чародею:

— Эку тучку натянуло…, а, Светозар?

Ученик Вершины только угрюмо кивнул в ответ.

— Ну что ты задумался, добрый молодец, — продолжал асур, — гляди, вот он – супостат. Как тут понять, кому из нас с тобой начинать с ним биться? Ещё обидятся аримы, коль вовремя драку не начнём, …заплачут да домой пойдут.

Светозар, едва только подошли к Белому городу, стал призывать на помощь все силы Природы, Духов, Предков, а отвечала ему только глухая тишина.

— Что скажешь ты, воевода? — слегка склонив голову в другую сторону и не теряя из виду «жёлтых», спросил царь теперь уже Кратора.

Царский кметь тоже с ответом не спешил. Огромный, сильный и спокойный, он всегда старался подумать, прежде чем ответить. Во всём мире лишь норовистый и игривый конь воеводы мог слегка разбавить всю глобальность и основательность натуры этого воина.

— Оно, конечно, вам виднее, — начал медленно басить Кратор, — однако ж, коли войско теперь не пойдёт в бой — остынет. Так что, либо в бой, либо на покой.

— Верно говоришь, воевода, — поддержал его царь, — худо будет, ежели усталость нас догонит.

— Нет чародея! — поднявшись в стременах, вдруг сказал Светозар и потянул из ножен свой двуручный меч. — За дело!!!

Кратор одобрительно оскалился и вынул из-за спины огромную боевую палицу.

— Добро, — подвёл черту этим действиям асур. — Так, значит, делаем всё, как и договаривались: ты, Кратор, гони конных аримов во-о-он к тому лесу, они не устоят, побегут. Ударишь всей силой, в поддержку себе возьмешь отряд у Светозара. Дай ему, чародей, самых отчаянных и горячих штоурмвоев, чтоб с одного удара половину этих малорослых смяли…

Светозар их ударит слева, а Благовест в центр и ближе к тебе. Как побегут – выделите ещё по два отряда на то, чтобы отсечь пеших ещё до леса. Трудно будет отлавливать потом меж деревьев, если добегут. 

Ну что…. Вроде, всё было уже оговорено заранее, однако ж, прежде чем сойтись рать на рать, пугнуть нужно зайца, чтоб не прыгал на лисицу…

 

Войска заняли позиции и застыли друг против друга на расстоянии полёта стрелы. Ждали… Ветер лениво покачивал стяги дружин, пролетая то над одним войском, то над другим, вырывая из частокола копий одновременно дразнящий и пугающий запах чужаков. Солнце, день ото дня набирающее силу после долгой зимы, не давало глазам сосредоточиться. Снег сиял, словно подсвеченный изнутри, вышибая слезу, делая больно глазам.

Наконец перед войсками веров появился царь Вулкан. Его конь пританцовывал в нетерпении, позвякивая в сухом морозном воздухе серебряными бляшками своей боевой амуниции.

Вскоре зашевелилось и войско аримов, пропуская вперёд своего аримана. Они называли его Радан Ун Линь и почитали как сына бога. Вот и пришло наконец-то время несокрушимому Уну сразиться с достойным противником, грозным асуром Вулканом. И хотя одно имя царя веров вызывало у любого арима дрожь в коленках, каждый из них был уверен в том, что солнцеликий ариман просто не может не победить в главной схватке.

Жители Белого города дружно высыпали на стены, жмурясь от яркого солнца, играющего миллионами лучей на заснеженном поле. Горожане прикрывались от нестерпимого света руками и указывали на тёмные пятна войск. «Се веры», — говорили одни. «Се аримы», — говорили другие, а третьи молись Роду да Перуну Громовержцу, прося заступничества для своих витязей. Внезапно город затих. Фигуры всадников в центре поля начали сближаться…

Четники Вулкана сжимали оружие до хруста в суставах. Каждый из них был сейчас со своим царём. «Ва-ар!!!» — крикнул Вулкан, и его конь прибавил ходу, высоко выбрасывая комья снега из-под стремительных копыт. «Вар! Вар!!!» — ответило ему войско, поднимая вверх оружие так, как делали их Предки и сто, и тысячи лет назад.

Вулкан, хищно улыбаясь, вдыхал полной грудью неистово бьющий в лицо морозный воздух. Он привстал в стременах и подался вперёд, от чего его верный боевой конь, и без того летящий, как птица, превратился в молнию. Ветер пел в ушах избранника Богов безумную песню и раздувал в его сердце, будто в кузнечном горне, молодость и силу.

«Варвар!» — кричал Вулкан, пристально всматриваясь в перекошенное ужасом приближающееся лицо врага. Ариман коротко замахнулся, готовясь ударить первым. Он собирался вложить в этот удар всю свою силу, злобу, весь страх, но асур веров неожиданно присел в седле и, наклоняясь вправо, в одно мгновение рассёк воздух крест накрест. Именно в этот миг противники пронеслись мимо друг друга.

Их лошади медленно остановились. Наступила мёртвая, звенящая тишина. Ун Линь и Вулкан, не оборачиваясь, сидели в сёдлах, каждый лицом к войску своего врага.

Лишь один человек из тысяч, собравшихся на этом поле брани, знал, что сейчас происходит. Он снова хищно улыбнулся морозному ветру и, выбросив в небо очередной боевой клич, безстрашно бросился на плотные ряды аримов. Передние из них от неожиданности дёрнулись и попятились. Некоторые даже уронили оружие, бросились бежать, и в этот миг Радан северных родов Поднебесной рухнул на землю, развалившись на две половины.

Увидев это, войско веров неистово взревело и бросилось в атаку. Фланговые стягоносцы подняли вверх штандарты с изображениями «Ратиборца»[69]. Мчались вперёд конные, не жалея сил, бежали пешие, догоняя улепётывающих к лесу «жёлтых». В панике аримы сами передавили чуть ли не половину своего войска, остальных же веры рубили, не щадя.

Остатки разбитой конницы Ун Линя скрылись в дальнем лесу, а пешим аримам, согнав их в кучу, словно перепуганный скот, преградили путь передовые отряды штоурмвоев Вулкана.

«Жёлтые» бросили оружие, и стали ждать своей участи, понимая, что до леса им всё равно уже не добежать. От усталости просто не несли ноги.

— Воевода! — докладывали старшие четники Кратору. — Пять сотен с лишним взяли в полон. Эх! Чтоб не увязли в бою, было бы больше. Всё ж и у них добрые вояки есть — вон как наших пеших потрепали…

— На кой вам больше? — привстав в стременах, зло выругался запыхавшийся Кратор. — С этими-то полонными, что теперь делать?

— А заклеймить их! — прогремел, словно гром, асур, подъезжая к воеводе и с трудом сдерживая распаленного коня. — Хватит с ними нянчиться…!

Вулкан хмурился, зажимая ладонью кровоточащую рану на плече. Ему помогли слезть на землю, усадили на устланные шкурами обозные сани, вокруг которых кашевары уже зажигали костры, разворачивая обоз.

— Ой, не углядели, — причитал Кратор, пытаясь протиснуться своей могучей фигурой меж воев и лекарей, суетящихся возле Вулкана. Таскающие обозную поклажу четники остановились, тупо уставившись на воеводу. Таким его ещё никто не видел.

— Как же так? — всё же добравшись до царя, басил Кратор. — Говорил же, со щитом надо… Что, коли совсем руку?..

— Сам-то щит, поди, дома оставил? — улыбаясь через досаждающую боль, спросил асур. — Мой-то в обозе лежит.

— Так то я, — не переставая удивлять мягкостью речи, улыбнулся воевода, — а то — царь. Мне хоть пол башки снеси – я это только к Купале замечу.

Обозные согласно загоготали, а Кратора в один миг будто кто подменил.

— А ну!!! — гаркнул он так, что близстоящие лошади дёрнулись, и все четники в один миг пришли в движение. — Ишь, девки-хохотушки. Войско не кормлено, а они стоят и скалятся…

В этот момент, будто  сам ветер, прискакал Светозар. Уже без доспехов, он спрыгнул с коня и подошёл к царю. В одной руке он держал длинную, толстую палку из неведомого чёрного дерева, а другой без конца поправлял разорванный ворот. Тот непослушно расползался, оголяя его раскрасневшуюся шею.

Лекари хорошо знали своё дело, поэтому Светозар, уклоняясь от соблазна лезть к ним с советами, решил развлечь царя рассказом о доблести своей дружины. Странно, но почти никто не слушал молодого чародея. Ясно было только, что Светозар так усиленно искал себе достойного поединщика, что в запале погони схлестнулся с кем-то и сломал меч. Пока он вещал о том, как дал по носу какому-то ариму вверенным ему Вершиной кривым хазарским жезлом, те, кто был в это время позади него (а их становилось всё больше), стыдливо улыбаясь, краснели и, перешептываясь, отходили в сторону.

Наконец и над Кратаром взяло верх любопытство. Он медленно зашёл в тыл рассказчику и, задержав дыхание, густо покраснел. Царь обратил внимание на этот факт, а Светозар, полный впечатлений, меж тем продолжал свой увлекательный рассказ.

Через время скромно красневший Кратор начал синеть, и Вулкан стал всерьёз безпокоиться о том, как бы с воеводой чего-нибудь не случилось худо. В следующий же миг воздух, сдерживаемый страшным усилием воли, вырвался через плотно сжатые губы Кратора, и он затрясся от хохота. Вслед за ним взорвались смехом все обозные. Светозар, заканчивая рассказ, начал стыдливо поправлять одежду.

— А ну… повернись, — попросил Вулкан. — Чего ломаешься, как красна девица? Эй!.. Да что у него там, крылья сзади выросли что ли?

Светозар медленно повернулся, предоставляя возможность царю увидеть то, от чего окружающие буквально умирали от смеха. Вся одежда на спине царского кудесника и ниже была разорвана пополам, а обнажённый тыл, исцарапанный в кровь, стал багровым от мороза.

— Вояка, — улыбнулся царь. — Видать, так сильно размахнулся из-за спины, что разрубил всё до портков. Вон, гляди, и поцарапался…

— То я в лесу, — оправдывался Светозар, — заигрался. Думаю: не укроетесь от меня, «желтобрюхие». Так летел, что не заметил впереди ветку. Голову пригнул, а она, бесова коряга, нырнула мне за ворот. Вот и распороло всё как ножом, я и моргнуть не успел. Ремни на доспехах порвало, да что там, вон и портки до пояса располосовало. Оглянулся, а она в ремне у меня застряла, за спиной. Во, гляньте-ка, — чародей показал всем свой ценный природный трофей. — Возьму её себе временным посохом…. Ох и кидануло меня, други, в лесу. Думал, что зашибусь, падая с коня. Во, гляньте, — чародей снова продемонстрировал свой исцарапанный тыл, — только один ремень целым и оставила, вражина…

— Эхе-хе, — устало улыбнулся Вулкан. — Что ж теперь, так и будешь свой зад этим… временным посохом прикрывать?

— Ну, что ты, Пресветлый, — отдышавшись, вступил в разговор Кратор. — В обозе что-нибудь найдём, тряпья хватает, а то ещё, чего доброго, и во дворец твой так поедет щеголять.

В самом деле, в обозе нашли «что-нибудь». На быка трехлетнего такое одевать. Светозар не стал перебирать в одежке, чай, не девица, жалко было на это губить время. После обеда стали и делами заниматься.

Старший обозный по асурову приказу отыскал-таки в утвари какое-никакое клеймо, хоть и малое, а выбор в походе невелик. Оттиск хитросплетений железной проволоки являл собой изображение чéрты «непотреба». Этим клеймом метили утварь и бросовый скот, более не нужный в царском войске, мол, бери, кто хочешь, и распоряжайся. Кратор был доволен тем, что к месту эту железку нашли. Где-где, а в войске эти полонные «жёлтые» точно были не нужны. Кормить ещё этих злыдней... Пленных ведь кормят…

Клеймить собралось всё войско. Аримы стали проявлять беспокойство задолго до того, как пришло время привести в исполнение приговор царя. Они поняли, что древний обычай Славяно-Ариев в этот раз не будет приведён в исполнение. Как правило, Славяне оставляли полонных себе на три года для восстановления того, что те порушили на их землях, а после – отпускали на все четыре стороны. Хочешь – уходи, а хочешь – селись здесь, живи своим укладом, не нарушая требований местного Кона. Но в этот раз…

Заметив, как вои асура Вулкана начали греть на огне клеймо, аримы догадались, что подобного ныне не будет. Они тут же принялись вскакивать с мест, но плотное кольцо воинов веров, выставив вперёд копья, остудило самых «горячих», и «жёлтые», изрядно поранившись, смирились со своей участью.

— В какую часть клеймить? — поинтересовался укутанный в несоразмерную одежду Светозар.

— В ту самую, — под нарастающий хохот ответил царь, — только пойди проследи, чтобы клеймо не остывало, а я пока с войском побеседую.

Вулкан поднялся с саней и с помощью воеводы взобрался на коня.

— Веселитесь?! — громыхнул асур, и войско разом умолкло. — С каких это пор людская боль стала вам приносить радость? Ведь веры – славный народ, …мы не «жёлтые»! Каждый должен знать: нет здесь ни веселья, ни озорства.

Иные скажут, что аримы нанесли много бед нашей земле? Да, это так. Но многие из них мирно живут в наших весях и трудятся рядом с нашими жителями. То, что творят их войска, страшно и жестоко, но аримы, ведь не веры. Мы уже поквитались с ними в бою. Нам ворог – с оружием, а без него – полонный! Что проку в их смерти? Попробуй, узнай по их немытым рожам, кто из них юнец, а кто уж вдоволь пролил людской крови?

Я знаю Кон. Иных полонных мы, как и раньше, будем оставлять на три лета в семьях тех, чьих кормильцев убили. С этими же жёлтыми так более делать негоже. Посему вот мой указ: отныне коли брать пленных аримов — клеймить! А кто уже имеет клеймо и явился за вторым — тому смерть на месте!

Воевода, пусть обозные, кто торговал с ними, и знает язык, переведут для полонных мои слова. Войско, согласно? Что молчите?!

Вои зашевелились, загудели. Кто-то вдалеке крикнул: «Непотребные! Клейми их! Пусть убираются за свой китай[70]». Другие подхватили. Упирающиеся, будто коты перед кадкой с водой, аримы все до единого были клеймены на мягком месте и отпущены, но, только после того, как обозные купцы с видом великих волхвов и пророков объяснили им, слова асура. «Жёлтые» слушали переводивших, открыв гнилозубые рты и почесывая свежие отметины на задницах, будто и вправду им в этот миг открывали великие тайны Небес.

Как только последние аримы, хромая и косясь на пылающий ожогом тыл, скрылись в лесу, войско асура Вулкана вошло в город и расположилось на ночлег. Вот тут-то, в первую же ночь, царский чародей Светозар и вспомнил о том, что обещал Вершине. За пылом битвы он совершенно забыл о Древе Времени. В тот час Светозар, которому отвели для ночлега небольшой покой в постоялом дворе, всеми мыслями уже отбывал ко сну. Уставшие руки и ноги требовали отдыха, да где там. Чародей царя Вулкана тяжко вздохнул, вышел из уютного полумрака, нашёл хозяина двора и выпросил у того сальный светильник.

Едва он вернулся обратно, в дверь постучали. Вставая из-за стола, Светозар оступился и, подвернув ногу, вдруг упал. Поднимаясь, он проклинал страшную усталость, из-за которой произошло это досадное падение. Острая боль досаждала ступне, и чародею пришлось скакать до двери на одной ноге.

Перед ним стоял хозяин дома, пожилой и мрачный человек с неприятными курчавыми усами.

— Это я, Надежда, — тихо сказал он, щурясь на свет сального светильника.

Светозар только собрался сказать, что завтра он заплатит за светоч и переживать по этому поводу не стоит, но Надежда поднял короткопалую круглую ладонь и смахнул со щеки скупую, невесть откуда взявшуюся слезу. Стало ясно, что явился он не за тем.

— Ты что ли молодой чародей асура Вулкана? — дрожащим голосом тихо произнес он.

— Что? — спросил Светозар. — Царь гонца прислал, зовёт?

— Нет, — замялся Надежда, — не царь… Помощь твоя нужна, добрый человек…

Светозар горько глянул на свою ногу и подумал: кто бы мне самому сейчас помог. Хорош же я как помогатый…

— Отец мой умирает…, ― продолжал Надежда. ― Пока «жёлтые» наседали, уж трижды собирались хоронить, а смерть к нему всё не идёт. Он тоже, как и ты … волшбил в своё время. Говорит, что есть грех на нём, ещё смолоду, поэтому-то его с земли и не отпускают до тех пор, пока он его не искупит.

— Что ж это, — удивился Светозар, — мил человек, прикажешь мне смерть твоему отцу поторопить?

— Нет, что ты?!

— Так чего же ты от меня хочешь?

— Не я, ― усач просительно приложил руку к сердцу, — это отец. От него уж дня два слова никто не слышал, а тут глаза открыл и спрашивает: «Кто из чужих у нас в доме?». Я ему и говорю: мол, вроде как чародей самого царя Вулкана ночует. А он, как про то узнал, велел идти за тобой. «Иди, — говорит, — позови его. Его боль — мне в помощь».

— Так и сказал?

— Видят Боги, я ничего  добавлять не стал бы, зачем мне это?

— Ну, что ж, — тяжело вздохнул Светозар, — идём. Сейчас, я только возьму что-нибудь, чтоб опереться. Сам видишь, какой я помощник: ногу вон вывернул…

Светозар бросил беглый взгляд в полумрак комнаты. В углу у стола стоял тот самый временный посох, что едва не покалечил его. Чёрная узловатая палка, словно сама попросилась в руки чародею. Он вытянул её из-за стола и, хромая, будто старый дед, отправился вслед за хозяином ночлежного жилища.

В тёмном спящем доме тяжёлые шаги хромающего Светозара звучали гулко и странно. Надежда шёл впереди, освещая дорогу нещадно коптящим тлустенем[71]. Вскоре перед ними засветился проём открытой двери.

В комнате, где находилось ложе умирающего старца, стоял тяжёлый воздух. Смоляные светильники коптили выбеленный потолок, выбрасывая к нему чёрные тягучие дымки и делая пребывание в комнате ещё более тягостным. Старец лежал на деревянной кровати, по всем четырём углам которой висели обереги и пучки сухой травы.

Надежда подошёл к отцу, присел на корточки и осторожно дотронулся до сложенных на животе рук.

— Отец, — позвал он, — оте-е-ец… Мы пришли…

Старец открыл глаза. Его отрешённый взгляд не сразу отыскал в смердящем полумраке силуэт Светозара.

— Вот, — указал ему рукой сын, — это чародей асура Вулкана, его зовут Светозар.

В пропахшем дымом, душном покое повисла тяжёлая тишина. Гость стоял недвижимо, всматриваясь в тёмные провалы глазниц старика, пытаясь прочесть во взгляде умирающего хоть что-то из того, что заставило его в предсмертный час позвать к себе случайно заночевавшего человека. Мрак скрывал взгляд мучившегося безсмертием старца, иначе бы Светозар без труда заметил, что выцветшие от времени глаза направлены не на него, а на его причудливый посох. Сухие, безкровные руки едва заметно дрогнули. Старик глубоко вздохнул и произнёс слабым, шелестящим, словно осенняя листва, голосом:

— Подойди…. ближе… сядь.

Надежда поднялся и кивнул, указывая гостю на место у предсмертного одра. Светозар, опираясь на посох, подошёл, присел на край ложа, осторожно вытягивая вперёд отдающую пульсирующей болью ногу.

Старец с трудом вновь разомкнул пересохшие, слипшиеся губы:

— Видно, Бог всё же дал вволю натешиться Нечистому моей грешной душой. Нет страшней муки, чем всем сердцем желать смерти и не получать желаемого… Ты великий чародей…

Светозар округлил глаза, совершенно не ожидая того, что старик так внезапно переключит на него своё внимание. Но, похоже, умирающий понимал, что время его пребывания на этом свете безвозвратно уходило, и потому торопился.

— Я, наконец, смогу уйти.… Блуждая за кромкой жизни, я увидел Его, Древо земного Времени, и испросил у Хранителей дать мне возможность прикоснуться… к нему...

Тут слабая речь старика сорвалась на страшный кашель. Светозару даже показалось, что сейчас пребывающий в бреду дед точно расстанется с жизнью, однако кашель отпустил хрупкое пересохшее горло, и старец продолжил:

— Нет, — ответили они, — грех твой велик, но он уже оплачен. Коснёшься древа – тут и останешься навечно блуждать по кромке Мира, не находя покоя себе и отбирая его у других. Древо само знает, кому дать время, а у кого его отнять. Оно уже подарило свою ветвь смертному, — старик снова закашлялся, — он… кхе-кхе, он обрёл приют в твоём доме. Испроси у него милости, коснись его ВременнОго Посоха в мире Явном – и ты обретёшь и там, и здесь вечный покой…

Светозар медленно перевёл взгляд на посох и почувствовал, как по спине пробежала странная, неприятная дрожь. В голове грянули слова Вершины: «Древо Времени само выбирает, кому даровать милость Небес». Древо Времени: твёрдое, как камень, тёмное, как уголь, звонкое, как медь…

Старику было тяжело говорить. Он долго молчал, снова набираясь сил, и наконец, произнёс:

— Это мой сын, Надежда. За милость твою бери у него всё, что пожелаешь, дай только… мне помолиться и коснуться Его, твоего ВременнОго Посоха. Я достаточно выстрадал за свой грех, пусть теперь посох отнимет моё оставшееся время страдания.

— Добро, старец, — задумчиво сказал чародей Вулкана. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, потому что я ещё не ведаю силы этого моего врЕменного посоха…

— Не врЕменного, а временнОго, — тихо прошептал тот, чье сердце отмеряло болью последние, гулкие удары.

— Пусть так. В последней просьбе не отказывают…

Светозар протянул старцу посох, но старик не смог найти в себе силы дотянуться до него. Тогда чародей, словно меч, вложил дар Небес и Земли в руки умирающего.

Старик глубоко вздохнул, открыл тяжёлые, помертвевшие веки, бросая на мрачный потолок полный счастливого облегчения взгляд… и оставил этот бренный мир. Светозар осторожно достал посох из сухих, остывающих рук. Древнее дерево тихо загудело, переходя от мёртвой плоти в пользование к живой…

Так началась великая и страшная история ВременнОго Посоха волшебника Светозара. В ней великая война аримов и веров, гнусный заговор Серых Колдунов, гибель Свентограда и всех волшебных городов Рипейских гор и другие события, которые действительно не будут иметь временных границ, оказывая влияние даже на те дни, что наступят в этих землях через тысячу и более лет…

Но вернемся же к нашей истории. Через неделю так больше и не потревоженные «жёлтыми» веры ушли обратно в горы, оставив Белому Городу малую дружину во главе с Благовестом.

К середине снегогона[72] часть дружины вернётся. Молодых и неженатых оставят, вместе с ними и нескольких заслуженных ветеранов, чтоб обживаться и укреплять оборону города, набирать войско и обучать новобранцев ратному делу. Раз «жёлтые» зачастили в гости, нужно формировать войско Свентограда, да и обиды аримы не забудут.

Прощаясь у ворот волшебного города, царь Вулкан махнул рукой горожанам, старейшинам, благословляющим обратный путь своих спасителей, ударил под бока своего чудо-коня и поскакал в голову колонны…

 

— Это Любомель, а это Любоцвет, — Мирота держал в руках два совершенно одинаковых растения, засушенных целиком. — Их в лесу никому не распознать, даже если кто и найдёт. Разве что у Любомеля цветок отливает жёлтым цветом, у живого, а у засушенных ни цвет, ни стебель не различить вовсе. Главное их отличие – это запах. Из «горных» мало кто и запах различает, а кто может это делать – почитается великим травником и лекарем...

— Кто это у них великий травник и лекарь? — удивился Водар, до сих пор молча и терпеливо впитывающий всё, что ему говорили.

— Ты бы не очень-то умничал, — строго прервал его Мирота. — Они тебя с того света вытащили. Благодарным надо быть.

Водар в ответ на это горько подумал: «А кто ж меня туда чуть не отправил, на тот свет?», но вслух молодой сайвок рассудительно промолчал и только тупо уставился в пол.

— Не в пол! — поучал верный спутник Вершины. — Сюда смотри! Вот тебе задание. Коль ты говоришь, что носом силён — докажи это. Я дам тебе понюхать оба цветка, а затем перемешаю их и снова дам тебе. Ты ответишь, где какой, идёт?

— Будто у меня есть выбор? — тяжело вздохнул Водар.

— Выбор есть всегда, — заверил Мирота, протягивая первый сухой цветок. — Нечего трепаться…. Это Любоцвет…

Водар жадно вдохнул воздух, и мир в одно мгновение окрасился в яркие цвета. Вдруг перед глазами вспыхнули картинки раннего утра в лесу. Ученик Мироты ощущал запах зеленой листвы, движение ветра в кронах деревьев...

— А теперь второй — Любомель, — слышался голос старого сайвока откуда-то издалека, и летнее утро внезапно сменило краски, вспыхивая дивным светом. Водар хотел бы навсегда остаться в этом видении. Наверное, это и есть счастье? Жить там, слушая сладкие песни лесных берегинь…

Мирота, отвернувшись, отложил старые образцы и специально взял со стола два сухих, заранее приготовленных одинаковых растения. Молодой сайвок обязательно должен был  попасться на уловку. Один из двух цветков Любомеля он, как ни крути, назовёт Любоцветом.

— Ну, …какой где? — хитро спросил наставник, протягивая стебли.

Водар осторожно взял их в руки и по очереди понюхал.

— Они одинаковые, — не веря сам себе, заявил молодой «нюхач».

— Да что ты?! — поддельно удивился Мирота, — может, это я, старый, перепутал? Ну, раз так, не пропадать же попытке. Какой же из них?

— Любоцвет…

— А вот и нет, — непривычно для себя обрадовался Мирота, забирая стебли и удивляясь про себя, что его подопытный пребывает в здравом уме, а ведь это очень нелегко после вдыхания ароматов чудо цветков. — Более того, — рассуждал старый сайвок, — этот юнец узнал, что они одинаковы. И вправду, молодец. Силён, почти как я. Жаль, маленько ошибся, — заключил Мирота, с оглушающим изумлением нюхая стебли цветков и понимая, что ошибся-то сам! …Меняя цветы, старый сайвок приготовил ловушку самому себе. Действительно, Водар был прав, это был Любоцвет!

Прилежный ученик, пожимая плечами, с явным непониманием смотрел на округлившего глаза учителя.

— А ведь ты прав, — наконец просипел пересохшим горлом Мирота. — Далеко пойдешь, коль Бог к твоему носу добавит ещё и голову. Ну, пока что будем плясать от того, что есть.

Старый сайвок принялся складывать стебли в пучки, бережно связывая их и укладывая в ниши специального деревянного ящика у стола.

— А этот Любомель, — спросил раззадоренный похвалой Водар, — правда может из человека «тряпку» неразумную сделать или героя?

— Нет, — задумчиво ответил Мирота, — из «тряпки» — «тряпку», а из героя — героя.

— А Любоцвет, — не отставал ученик.

— Любоцвет может усилить или ослабить силу любой травы во сто крат.

— Ух ты!? — удивлялся Водар, внимательно изучая из-за плеча учителя содержимое ящика. — А как это?

— Есть специальные заклинания, но тебе пока рано их знать. Обучись сначала простым вещам.

— Ну, пожалуйста, учитель Мирота, я ведь всё равно забуду! Ну хоть одно, а?

В очень короткий промежуток времени Водар выстелил дорожку к сердцу своего учителя всевозможными комплиментами, и старый сайвок, упоённый лестью, сдался:

— Ну, ничего особенного, — мялся он, — так… мелочь:

 

«Бога Хмеля дивный цвет,

Чрева Божьего дитя,

Сбереги Сварога Свет,

Тьму бездонную сметя,

Пробуди от сна Дух свой —

Силу снадобья утрой…»

 

— и последнее, сколько ни повторяй, всё усиливает силу травы раз от раза…

— …утрой, — повторил Водар.

— Что? — не понял Мирота.

— Ой! Говорю, никак не запомнить, …так сложно.

— Это ещё что-о-о, — протянул старый сайвок, напуская важности, — это простейшее…

— Ох, и мудрый ты, учитель, — нахваливал его Водар, мысленно повторяя заклинание…

 

— Ох, и мудрый ты, Говар, — восхищался в то же время Чабор, — столько знаешь…

— Мудрый, — хмыкнул старик, — с моей мудрости ты чуть к Праотцам не загремел. Не очень-то ты меня хвали, не люблю. А про мудрость: мудрый человек от умного — далеко стоит. Умный знает, а мудрый ведает тем, что знает. Однако ж, спать тебе пора. Иди, укладывайся.

— Ну, Говар, пожалуйста, — упрашивал Чабор, жадно глотающий знания все последние дни. Его тянуло к ним просто неудержимо. Он не мог себе представить, что целую ночь не узнает ничего нового. Весь день Говар рассказывал ему о давней битве Добра и Зла, освежив в памяти уроки Атара. Ещё вчера старик обещал рассказать быль о «начале времён», когда только начиналась одна из древних битв с Недобрым, но за другими занятиями позабыл об этом.

— Ты ведь обещал, — не отставал Чабор, — слово надо держать! Ну Говар!

— Ну что с тобой поделаешь? — тяжко вздохнул лесовик. — Обещал, значит, расскажу. Только после — спать, договорились?

Чабор утвердительно кивнул, устраиваясь поудобнее на скамье. Говар снял со стены гусли, положил их перед собой и долго задумчиво смотрел куда-то вдаль, как показалось юноше, сквозь стены и времена. Наконец он тронул струны, и гусли запели, наполняя комнату волшебной мелодией.

Чабор ничего подобного никогда не слышал.… Такая музыка! Что там пастухи со своими сопилками да рожками, когда есть такое?! Дед Говар даже не смотрел в сторону опешившего юноши. Мелодия вдруг оборвалась, началась снова, и старик запел:

 

«Жили два брата у огромного моря,

Безкрайнего Мира, где Свет изнутри.

И было бы счастье средь них, чтоб не горе —

Зависть тех, кто ломает, перед тем, кто творит.

 

Первый брат строил город, из глубокого неба

Красивых кристаллов — чистой воды…

Второй — сыпал песок в тесто для хлеба,

Тайно в праздничность улиц сеял пепел беды.

 

Первый создал поля светлой радости, счастья,

До поры доверяя лживым брата словам…

Было время, и вторглось в их Ирий ненастье,

И один создал Храм, а другой поднял хлам…

 

Первый поднял людей, в храм впустил их, дал помощь,

Второй демонов поднял — создал армию Зла.

Каждый в армии той звал соратника «сволочь»,

И молился, чтоб смерть стороной не прошла.

 

Можно ль с верой такой ещё верить в победу?

Верно — нет. Обречённость — это их приговор.

Ну, ещё бы, ведь каждый жаждет смерти соседу,

Каждый скот или падаль, убийца иль вор…

 

Разбежались парни. Те налево, те вправо,

Разобрали мечи, разобрали щиты…

Теперь и ты выбирай, ведь имеешь право,

Разобраться в вопросе, с кем из братьев ты?[73]

 

— Здорово! — только и сказал Чабор, помня, что обещал идти спать без всяких оговорок.

Он попрощался и вышел, а Говар задумчиво покачал головой, глядя ему вслед.

 

КЛУБОК 5

Лесной уже погружался в волшебное и сладкое марево сна, когда вдруг услышал крадущиеся шаги в звенящей тишине ночного коридора. Сонливость тут же безследно исчезла. Он нащупал остывающее тело масляного светильника рядом с кроватью и крепко сжал на нём пальцы, готовясь в случае чего нанести удар непрошеному гостю. Пришелец тем временем уже успел проникнуть внутрь комнаты. Крался тихо, как кот. Чабор уже различал на стене его уродливую слабую тень.

— А ну, стой! — решил не испытывать судьбу юноша. — У меня меч!

— Тьфу ты! — отозвался из темноты Водар. — Напугал, дурак…

— Так это ты-ы-ы? — недовольно пропел Лесной, злясь на друга из-за прерванного сна.

— Нет, не я, — перешёл на шепот сайвок, взбираясь на кровать Чабора и устраиваясь у него в ногах. — Это царевна к тебе явилась помурлыкать перед сном…

— Одолел ты со своими царевнами, — обиделся Чабор. — Ты больной, Водар, ей богу. Башка твоя завернулась на них. Тебе, видать, время пришло жениться? У вас, у сайвоков, как там, в какие годы, а? Вот, …точно. Понятно теперь, отчего ты бредишь красавицами. Вон, и платок их носовой себе забрал…

— Тхы, славный юноша, — глухо постучал по чему-то в темноте сайвок, — я ведь не о себе пекусь, а о тебе. Сайвоки, кстати, на людях не женятся. У нас с этим проще, раз и готово. Не надо мучиться, вздыхать, томиться. За колоннами прятаться от ненаглядного, терять платочки. Вообще, коль уж такие феи прячутся, то и голову могут потерять, не то платочки.

— Ты это про что? — не понял Чабор. — Про меня? Про тот платок?

— Про тот самый, о, несравненный Лесной…олух! Я своим глазам и носу верю. Имени её я тебе не скажу – сердце подскажет при случае, а вот знать про сие ты должен, чтоб не ранить ненароком обидой девичье сердце.

— Интересно, как это? — начал рассуждать Чабор, чтобы не выдать собственного волнения. — Ну, каково это? Что чувствует человек? Что заставляет его делать такое… такие… в общем, что именно?..

— Эко тебя понесло по кочкам! — захихикал сайвок. — Вот примерно то же и чувствуют, только во много раз сильнее. А может, и нет… Могут и вовсе ничего не чувствовать. Им хорошо, и всё.… В общем, я сам толком про это не знаю. Так, приблизительно, да и то только сегодня слегка прикоснулся к этому таинству…, нюхая одну траву…. Эй, да ведь я затем к тебе и пришёл. Помощник мне нужен в одном хитром дельце. Поможешь, по старой дружбе?

— Какое это «дельце»? — насторожился Чабор. — Ты уж скажи, а я подумаю. Мало ли что у тебя в голове?

— У, хитрый какой парень Лесной. Я, значит, скажу, а ты откажешься. И что мне тогда? Нет уж, давай ответ. Мне, понимаешь ли, нужно одну траву испытать. Правда ли то, что о ней говорят? Ну, как?

— Ладно, — с неохотой согласился Чабор, понимая, что правды от сайвока всё равно не добиться, — я согласен. Только расскажи, что делать-то? Как бы нам потом не влетело…

— Ну, ежели Вершина, Мирота или Говар узнают, то, конечно, влетит. Но не сильно, не переживай. А так, …понимаешь, уж больно я стал любопытен, как начал учиться. И до того мне дело, и до этого…

—  Понимаю, — вздохнул Чабор, — как я тебя понимаю…

— Вот, избранник девичий, — перебил его сайвок, — значит, завтра и займёмся. Как раз все во дворце будут заняты, ведь со дня на день Вулкан с войском вернётся. Дворцовый люд будет готовиться их встречать, а мы тем временем…

— Ой, чует моё сердце…

— Не каркай, — зло шикнул Водар. — Всё, до утра. Не скучай, доброй ночи…

 

Половину этой «доброй ночи» юноша не мог сомкнуть глаз, перебирая в памяти всё, что касалось царских дочерей.

«Вот так история, — думал Чабор, — это ж надо, а? Какая же из них? Старшие не в счёт…, хотя почему? Нет, зарываться не стоит, старших в сторону. Младшие. Вообще, конечно, Смирена могла бы. То-то она всё время как зачарованная ходит, стесняется. Однако ж и Тарина стесняется, краснеет, бледнеет... Не поймёшь. Вон как в обморок упала. Погоди, — рассуждал юноша, — а откуда это они там с Мирославой взялись? Значит Мирослава?! Нет, не может быть, ведь Мирослава за Ратибором охотится, сразу видно. Тогда, значит, Тарина? Тоже не похоже. Эта сторонится меня, даже не разговаривает. Смирена хотя бы здоровается….

Вот нюхач пришибленный: «Доброй ночи, доброй ночи…». Мне теперь век не уснуть…»

И всё же к утру он уснул. Крепко, без снов и видений, так что Водар едва смог разбудить его к завтраку.

— Вставай, медведь, — тянул сайвок его за ногу. — Что ты ночью делал? …Никак тебя не добудиться..

Чабор медленно ощупал постель вокруг себя и, не найдя ничего, чем можно было бы накрыться, сел. Глаза не желали открываться, но сайвок настаивал, и пришлось-таки приходить в себя. Когда же  с горем пополам выбрались позавтракать на кухне – а ели они там по их собственной просьбе – никого уже не было. Царское семейство вместе с Вершиной, Миротой и Говаром всегда завтракало наверху, а повара и их помощники в данный момент куда-то запропали, оставив еду для неразлучной парочки на столе. Довелось нашим героям насыщаться в гордом одиночестве. Всем сейчас было не до них.

К слову сказать, их вообще не баловали царским застольем, чему неразлучная парочка была даже рада. Внизу, на кухне, за пустующими ныне столами ближайшей дружины царя никто, по крайней мере, не прислушивается к тому, как ты чавкаешь, а котлы шумят так сильно, что будь ты самым лучшим в мире чавкуном, всё равно никто бы ничего не услышал.

Чабор пришёл-таки в чувства, но за завтраком молчал и часто зевал. Пребывающий в нетерпении Водар в это утро насытился на одном дыхании. Пока Чабор доклёвывал остатки пирога, его малорослый друг уже ожидал у входа. Наконец и юноша выбрался из-за стола и лениво направился за тянувшим его за руку сайвоком.

Спрятавшись в дальнем углу коридора, они дождались момента, когда Мирота выйдет из комнаты Вершины, и незаметно прошмыгнули в незапертую дверь. Наблюдая в окно, как дїй и Говар вышли во двор, неразлучная парочка стала торопиться. Любоцвет Водар нашёл без особого труда, а вот с другой травой…. В ящике Мироты корней и трав было превеликое множество. Какая из них для чего? Так и до беды недалеко. Сваришь что-нибудь по незнанию и…

—  Чего ты там возишься? — стоя у дверей, нетерпеливо шипел Чабор.

— Трав больно много, — оправдывался сайвок, — как бы какую незнакомую не схватить.

—  Бери знакомую …скорей!

Багаж знаний Водара пока был невелик. Кроме Любоцвета он знал только Любомель. Спешно выхватив из ящика несколько его сухих стеблей, сайвок добавил к нему найденный ранее Любоцвет и дай Бог ноги…

Дабы не вызвать подозрений, к условленному месту встречи похитители трав шли разными путями. Благо – дворец позволял это делать, а окружающие были слишком заняты для того, чтобы обращать внимание на их замысловатые передвижения. Направлялись они к южному крылу, где коридоры спускались вниз, вглубь горы. По ним из недр во дворец поднимался горячий воздух. Открыв большую, тяжёлую дубовую дверь неизвестного для Чабора помещения, заговорщики очутились в тёплых галереях.

— Кажись, здесь, — указал Водар на большой серый камень. — Посвети-ка…

Чабор поднял выше захваченный у входа факел. Сайвок, повозившись за валуном, будто чародей-скоморох на торжище, вытащил вдруг из темноты большой медный таз.

— Ого! — удивился юноша. — Ты времени даром не терял. А вот одного не учёл, умник. Даже если мы и найдём, чем костёр здесь развести, дым потянет во дворец, подумают, что пожар…. Ну и влетит же нам…

— Дыма не будет, — заверил сайвок. — Не будь ты неженкой, а будь казаком[74] — знал бы, где баня дружины. Войско-то из ковшиков, как ты, не обмывается. Видишь камень? Таких здесь четыре. За ними топки печей. Жаль, света маловато, но нельзя больше: случись чего – не успеем затаиться. А так, тут и бадьи, и ушаты, и скамьи. Вон, слева, дрова. Целый лес засушен для бани. Дружина заготавливает. Дальше, шагов двадцать – вода. От земли она тёплая и, представляешь, проточная…

— Погоди, — не понял Чабор, — факелы, значит, мы должны успеть погасить, а печи?

— Что печи, — отмахнулся сайвок, — их любая прачка или служанка растопить может, чтоб помыться, пока нет дружины. Дверь на засов – и мойся, сколько влезет. А свет нам не нужен, чтоб любопытные, если заглянет кто, не лезли носом к нам в таз, понял? Всё же здорово придумано, дым себе – тепло себе. Вон, сверху ниши с камнями. Каменюки докрасна нагревают, а если водой плеснуть, во сто крат тепло прибавляет в силе. Умные люди справляли[75], не тебе чета.

— Ладно трепаться, — отмахнулся Чабор, — давай уже делать что-нибудь, а то застукают...

Близко к этому времени на широкий царский двор медленно въехала дружина во главе с асуром. Весь дворец высыпал их встречать, разумеется, за исключением только двоих. Войско отпущено по домам. Царь с перевязанной рукой соскочил с коня в жаркие объятия жены и дочерей…

Как раз в этот момент закипела вода в тазу у друзей-алхимиков. Водар деловито бросил в кипяток Любомель. Вода вспенилась и шугнула на камни. В воздухе запахло цветами, мёдом и чем-то волшебно-вкусным.

— Пошло дело, — потирал ладони Водар.

И тут вдали грохнула дверь! Юноша и сайвок переглянулись, с ужасом понимая, что в спешке позабыли запереть за собой.

— Теперь всё, — процедил сквозь зубы Чабор. — Может, разденемся? Мол, моемся…

— Не пойдёт, — замахал руками сайвок. — Что, ежели баба, извиняюсь, женшына? Подглядывать станет, а ты красуйся тут…

— А что тогда? Ну? Что будем делать?

— Кто тут?! — грохнул густой бас, и из темноты вынырнул факел.

— Мы, — просто ответил сайвок, — Водар и Лесной.

— А-а-а, — отозвался бас, — а чего дружину не встречаете? Вон уж во двор въехали.

— М-мы, — замычал Чабор, запинаясь, — м-мыться хотели, топим вот.

— Эх, ребята, не в службу, а в дружбу, — вошедший страж гулко ударил себя кулаком в грудь, — всё одно вы ведь тут будете? Там, наверху, два моих брата в дружине, а мне приказано топить баню. Может, раз вы тут, разведёте огонь сразу во всех печах, а? Дальше уж я приду и сам. Пока я туда-сюда, вы и помоетесь, и дружине истопите.

— Конечно-конечно, — оживился Водар, — какие разговоры? Что нам стоит, дрова-то есть. Для дружины уж расстараемся, можешь нам верить…

— Ну, добро, братцы, — слёзно поблагодарил страж, — я скоро…

Колдуны-надомники разом вздохнули, видя, как тот удаляется.

— Эй, парни, — бросил страж издали, — огонь по стенам зажгите, темно, как в порубе. Я дверь закрываю, а то воняет откуда-то пакостью какой-то. Служанки, так их растак, наверняка, это они… Что за запах?..

— Хорошо-хорошо, — в один голос ответили Водар и Лесной.

В это время наверху, в стенах дворца, маг Вершина позвал  своего помощника Мироту и строго-настрого приказал ему приготовить целебный отвар из двадцати трав и одного корня. Нужно было восполнить силы уставших в походе воинов.

— Вечером, — наставлял чародей, — к пиру победы, отвар должен быть готов. Раньше ты, Мирота, и один справлялся, а теперь, с молодым помощником, уж не оплошай.

Озадаченный сайвок безрезультатно исходил весь дворец вдоль и поперёк в поисках пропавшего Водара, пока кто-то не подсказал, что малый в нижних галереях топит баню для дружины. Старый сайвок, отправляясь туда, мысленно похвалил прозорливого умницу-ученика за то, что тот сам догадался истопить баню: «Однако ж, вслух его пока хвалить не буду, — решил Мирота, — так, поругаю слегка, что ушёл без разрешения»…

 

— Ну, запомнил? — приставал этот заботливейший из сайвоков к Чабору, разжигая последнюю банную печь.

— Может, лучше ты?

— А к двери кто пойдёт, может, Лесной? Так и будешь там стоять, и трястись, как осиновый лист? А если придёт кто? Как глаза ему отведёшь? Короче, времени нет, понял? Бросишь Любоцвет – читай заклинание, и последние слова: «Силу снадобья – утрой!» – повторяй. Скажи с десяток раз и махни мне рукой. Дальше дело моё. Всё, я пошёл к двери. Не тяни с заклинаниями.

— Ладно, — отмахнулся Чабор…

Сайвок занял место наблюдателя, одним глазом следя за соратником в «тёмном» деле, а другим – в коридор. Оставшись в бане, юноша, как его и учили, чертил руками в воздухе замысловатые узоры, восклицая заученные заклинания и совершая причудливые телодвижения. Сайвок украдкой хихикал, удивляясь столь безобразному колдовству… и тут!

— Водар! — прозвенел в тишине леденящий душу голос Мироты, и из темноты вынырнул огонь факела. — Вот ты где? Оглох что ли?

— Я? — прохрипел нюхач  сдавленным от страха горлом. — Нет…

Будто в болезненном бреду, Водар слышал слова своего учителя о том, что надлежит готовить отвар, а какой-то бездельник шляется неизвестно где.

«Только не пускать Мироту в баню, — думал молодой сайвок, — пусть ругается, это даже лучше, главное, чтоб не унюхал. Я сам вызвался быть наблюдателем, мне и ответ держать».

Водар смело шагнул навстречу судьбе, бросив напоследок отчаянный взгляд на Чабора. Наругавшийся вволю Мирота снова стал таким, каким его знали все – спокойным и немногословным. Он тихо шёл впереди, освещая дорогу, а Водар плёлся следом, мысленно воссылая молитвы к Небу: «О, Род Вседержитель! Только бы Чабор читал медленно последние слова. Я всё улажу, быстро улажу, эх, только бы…»

«…силу снадобья — утрой!…» — медленно повторял в это время юноша в третий раз, загибая последний палец левой руки. Делать нечего, снова пришлось начинать с мизинца правой и коситься в едва заметный дверной проём.

Отвар с каждой сказанной фразой пенился всё больше. Вначале Чабор подумал, что это из-за близости печи. Каково же было его удивление, когда после того, как он снял таз на пол, пена отвара не спадала, а всё росла и росла с каждым новым повтором заклинания. — …силу снадобья — утрой! — повторял Чабор, мысленно проклиная недотравленного сайвока.

А тот, в чей адрес посылались эти проклятия, в поте лица носился с вёдрами, дровами – со всем, что только ни просил сделать или принести Мирота. Старый сайвок был поражён, сколь же прилежного ученика на старости лет послала ему судьба. Да, Водар был неутомим… до тех пор, пока в комнату не вошёл Лесной. Юноша устало сел на скамью у входа и попросил разрешения у старого сайвока отдохнуть.

С этого момента прилежного прежде ученика Мироты будто подменили. Он всё время косился на Лесного. Тот в ответ только округлял глаза и разводил руками. Со временем их безсловесное общение стало более разнообразным и странным, причём в моменты, когда Мирота отворачивался, происходили целые всплески необузданного, дикого жестообщения с характерным шелестом одежды. Это пугало старого сайвока, но! Как только он бросал взгляд на эту ведущую себя странно парочку, тут же всё прекращалось. Водар мирно глядел в потолок, а Лесной краснел, тупо уставившись на помощника Вершины.

Целебный отвар для дружины нужно было всё время перемешивать, и едва безсменный спутник Дїя поворачивался к котлу, необузданные жестикуляции возобновлялись. Мирота слышал какие-то хлопки и шорох. Только однажды он обернулся так резко, что застал Водара с вытянутым в сторону Лесного кукишем. Безцеремонный фигодержатель тут же опустил руку, и в мире снова воцарилась гармония и полное умиротворение. Неизвестно, сколько это продолжалось бы, пока вдруг Водар не обратился к своему наставнику:

— Учитель, Лесному стало плохо. Я выйду с ним за дверь, ненадолго?

Старый сайвок бросил вопросительный взгляд на юношу, но увидел на лице того только краску стыда и странное безпокойство в его серых глазах.

— Что ж, хорошо. Только далеко не уходите.

В тот же миг неразлучная парочка вылетела в коридор. Едва закрыв за собой дверь, Водар стремительно поволок Чабора в угол.

— Ты что, сдурел? — зашипел сайвок. — Чего ты сюда припёрся, где отвар?

— Да успокойся ты, бешеный, — отталкивал его Чабор. — Нет отвара, испарился. Ты сам виноват, дурень. Удрал с поста, а я повторял, повторял, отвар вскипел и… пых! …Таз сухим остался, представляешь?

— Как сухим?..

— А так, — юноша перевёл дух, — сухо, будто в нём и не было ничего. Я его там и оставил, не тащить же сюда, чтоб тебе показать? Знаешь, в бане такой запах стоит! Да что – там, даже тут уже пахнет, чуешь?

Нюхач жадно втянул в себя воздух и, выдохнув со стоном отчаяния, сплюнул себе под ноги.

— Ну, Чаборушко, — оглядываясь с опаской, сказал сайвок, — давай теперь договоримся. Ни ты, ни я ничего про сие не знаем. Ни трав… ничего не трогали. В бане мылись, было, а так… ни-ни, понял? Эх, не успеем… таз бы вымыть…

— Да уж, — согласился Лесной, — дружина пошла мыться. С ними воевода, Светозар и… сам асур…

— У-у-у, — взвыл в отчаянии сайвок…

 

КЛУБОК 6

Пир славной победы собрал всех в огромный зал, где и столов-то стояло не счесть, а уж еды и питья было просто превеликое множество. Никто и не заметил в носившихся в воздухе ароматах одного, дурманяще-пьянящего, созданного сотней случайностей. И всё же этот запах жил среди иных, неосязаемый, неуловимый. Даже в одежде каждого воина, включая Кратора, Светозара и самого царя Вулкана. Кстати, преданный царю Ратибор тоже не упустил случая попариться в честной компании, и его лёгкое недомогание уже не было помехой. Многострадальный таз, над которым изливался в своём безобразном чародейском искусстве Чабор, по воле судьбы достался царю. Всё верно. Коль уж пошло дело так, то куражиться весёлому случаю до самого конца.

Никто пока ничего не знал ни про траву, ни про особенность медной посуды, доставшейся царю, разумеется, за исключением усердно прячущихся в дальнем углу зала, за спинами распаренных и захмелевших воинов, Водара и Лесного. Бедной дружине и невдомёк, какой фокус с ними сотворили. С дороги лишь два-три воина унюхали-таки что-то в бане, да и то списали это на усердную подготовку к встрече дружины со стороны девок из дворцовой прислуги...

 

Пир был в разгаре! Воины пили пево и хмельное, как водится, за Богов и Предков, за великих воинов, за землю-матушку и всех матерей и дев. Много ели, запивая целебным отваром Мироты. За общей суетой, да ещё и потому, что всё время усердно прятались, Водар и Чабор не заметили отсутствия в зале Дïя Вершины.

Теперь, через какое-то время, когда всё шло, вроде бы, нормально, Лесной стал осторожно выглядывать из-за плеча Кремня, молодого курносого воина, с которым он уже успел познакомиться. «Гроза», кажется, миновала, и Лесной, уже не таясь, осмеливался отвлекаться от донимавшего его страха, всматриваясь в лица сидящих за дальним царским столом. Там он надеялся перехватить взгляд царевны, той самой, неизвестной. Должна же она после всего, что нашептал Чабору сайвок, тоже искать его взглядом?

В это время обладатель сказочного обоняния, доедая аппетитную снедь да облизывая кленовую ложку, пристально следил за своим другом и всеми окружающими. Его хитрые глазки бегали вдоль рядов, позабыв даже о том, что все сайвоки, как известно, не любят «прямых» взглядов. Его интересовало, не отражается ли на окружающих действие Любомеля, превращенного в пар Любоцветом и стараниями Чабора (будь он неладен).

Чудо-нос легко улавливал пьянящий, густой аромат среди многочисленных запахов яств. Водар был просто уверен, что такой мощный запах не может остаться незамеченным, но его учитель Мирота, сидевший невдалеке, как всегда был полон спокойствия и умиротворения. Он не спеша поедал что-то, сидя на специальном высоком стуле. Молодой сайвок, глядя на это, даже ругнулся про себя, поскольку сам для того, чтобы быть повыше за столом, восседал на пустой бочке, хоть и не маленькой, а всё ж это не стул. Едва только Водар подумал, что Вершина не Мирота и запах учуять просто обязан, в зал вошёл вышеупомянутый дïй-чародей!

Он, без всякого сомнения, был чем-то озабочен. Поклонившись собравшимся, старик медленно направился к столу асура, попутно что-то высматривая в зале цепким, придирчивым взглядом. Воины вставали, приветствуя Жреца, а он всё искал и искал кого-то среди их могучих фигур.

Тем, кого он искал, понадобился только миг на то, чтобы понять, кого он высматривает из-под своих густых, седых бровей. Они сидели тише мышей, ниже самой пыли, не дыша и посылая молитвы Небесам, чтобы грозовая туча прошла мимо.

Извинившись за долгое отсутствие, Вершина занял своё место за царским столом. Слева от него сидел Светозар, справа – Тарина, а напротив – Говар. Старый маг уже видел, где прячутся горе-алхимики. Он всё знал об опытах этой парочки, ибо все наши слова и деяния отражаются в зеркале мира, а он вольно смотрел в это зеркало с самого рождения, черпая из него своё известное во всех землях Любомудрие. Да и страх Водара и Чабора, слившись воедино, гонимый Совестью, сам всё рассказал проницательному уму древнего, как Рипейские горы, старика.

В свои нынешние лета он видел даже дальше этого, вытаскивая зыбкую цепь видений откуда-то сверху, из невидимого для всех далёкого потолка звездного неба, безконечно удивляясь тому, что может младший брат Мечты — великий и непредсказуемый Случай. Это, по сути, сотворённый Богами мост. Никому не ведомо, что соединит он в следующий миг, появляясь, подобно радуге, то тут, то там.

«Пусть будет так…» — вслух заключил свои рассуждения старый кудесник, а услышала его слова лишь юная царевна Тарина. Вершина загадочно улыбнулся в ответ на её вопросительный взгляд, начертил в воздухе замысловатую фигуру, и в его ладони появился великолепный камешек, играющий тысячами граней света. Дïй вложил алмаз в её хрупкую руку:

— А вот тебе и ещё один случай, — снова непонятно к чему улыбаясь, сказал он…

«Самое интересное, — заметила про себя Тара, — это то, что никто не обращает на всё это внимания. Окружающие спокойно пьют, едят, смеются. Ни сёстры, ни мать, ни отец даже не смотрят в их сторону, почему? И с чего это вдруг Вершина сел здесь, а не возле отца? Сидит, будто так и надо, а никому нет до этого дела. Отец не зовёт его на исконное место подле себя… чудеса! Говар болтает с Ратибором, смеются! Вот тебе ещё новости…. Ой, неспроста всё это…»

Царевна посмотрела в глубокие, словно горные озера, глаза Вершины и вдруг поняла, что он уже всё знает. Даже о том, о чём она сама себе боялась признаться. Он знал, да, он знал… её мысли о Лесном, и то, что он говорил о каком-то случае, наверняка тоже относится к этому. Весёлые искорки в глазах старика словно шептали: « Я знаю. Я всё знаю. Что было, что есть, что будет…»

— Ну и пусть, — мысленно отмахнулась царевна, — мне нечего бояться, а увижу Лесного!.. — она вдруг испугалась. Причём то, что она могла сейчас сделать, не пугало ничуть, а вот то, что она при этом так спокойна, отважна и безрассудна?! И это наяву, а не во сне…

Тарина почувствовала, что ей сейчас ничего не стоит сделать всё, что угодно, хоть залезть на стол и закукарекать. Пожалуй, она даже и решилась бы на это, если бы рядом не было матери. Волны неведомой реки несли Душу молодой девушки куда-то в необузданном потоке, рождая безстрашие, уверенность и силу. На дне её колдовских глаз вспыхнул огонёк, словно в безпроглядной купальской ночи огнедышащий цветок папоротника.

«Боже, что со мной?» — спрашивала себя Тарина.

«Что это со мной?» — спрашивали себя все вокруг.

Во всё возрастающем шуме пира за царским столом тихо поднялся с места Вершина.

— Прости, асур, великодушно, — обратился он к Вулкану, — пора мне отдыхать.

— Что так? — удивился асур. — Пир в самом разгаре..

— Стар я, — просто ответил дïй, — тяжеловат для меня здешний воздух, — добавил он уже двусмысленно, — не по мне это. Посидел с молодыми – и ладно. Не взыщи, Пресветлый, в мои года вредно вдыхать столько различных ароматов…. Чем старше человек, тем меньше ему от этого «стола» надо…

— Не могу держать тебя без воли, светлый старец. Коли тяжко тебе – отдыхай, а передумаешь – милости просим, у нас сегодня шум до утра.

Вершина поклонился и направился к выходу, опираясь на длинный посох из чёрного от времени дерева. Захмелевшие воины виновато опускали глаза, обрывая разговор на полуслове, пока старик шёл рядом. Ведь перед этим старцем даже их деды чувствовали бы себя неразумными детьми.

Чабор, равно как и все присутствующие на пиру, стал чувствовать на себе действие волшебного отвара. Один вопрос мучил его больше других: будет ли это действие травы усиливаться? Как назло, куда-то пропал Водар.

— Вот у кого бы спросить, — подумал юноша, и в тот же миг, что-то больно ударило его по голове. Лесной в испуге поднял глаза. Перед ним стоял Вершина.

— Молодой человек, — сухо проскрипел старик, — не поможешь ли старцу добраться до опочивальни, ноги совсем не держат?

Чабор быстро встал и, встретившись глазами с чародеем, прочёл в них то, что читали сегодня многие: «Я знаю всё».

— Да, — меж тем продолжал дïй, — и друга своего, Водара, толкни там, за бочкой. Пусть не прячется и прогуляется с нами, за компанию.

Водар всё слышал, но появиться не спешил. Лесной пнул ногой в неясную тень у стола. Сайвок, покраснев, выбрался на свет и стал отряхивать колени от несуществующей пыли.

— Ну вот, — мягко сказал старик, — так-то оно лучше. Идём, я вас сильно не задержу, колдуны… банные…

Водар почувствовал, как по его спине резво побежала струйка пота. — Наверное, — подумал сайвок, — прилипшая к медовой бочке муха чувствует то же самое. Страшно видеть, что тебя сейчас прихлопнут, но ещё страшнее знать, что ты влип и деваться тебе некуда.

Вершина, опираясь на посох, медленно шёл впереди по освещённому смоляными факелами коридору. За ним, словно на казнь, понуро брели Чабор и Водар.

— Что с вами делать, алхимики-недоучки? — не оборачиваясь, спросил дïй.

— Великий Вершина, — с готовностью тут же отозвался сайвок, — не с нами, а со мной. Всё это от начала до конца моя идея. Я обманом склонил к помощи Ча… Лесного. Он и знать не знал, во что я его тяну. Я виноват – мне и ответ держать.

— Я сам согласился… — вмешался в разговор Чабор.

— Замолчите, неразумные, — обернулся старик. — Дело не в том, кто прав, а кто виноват. Колдовство, волшебство, лекарство – всё это в руках неучей является орудием для убийства. Я не знаю, что сделал бы с вами, если бы не рука самого Рода, ниспославшая случай. Похоже на то, юный сайвок, что тобой серьёзно интересуются силы Тьмы, берегись. Обманом жить – себе же вредить. Не путай хитрость с обманом.

А ты, досточтимый обладатель Свещенного оружия, потакаешь лжи своего друга, позволяешь пользоваться собой! Скажи мне, неужели смерть Атара была напрасной? Не понял ты всей многоликости и силы Тёмной Нави[76]. Недоброе всегда начинается песчинкой, а кончается горой…. Идите, и больше никому не давайте повода убедиться в вашей глупости.

Дïй повернулся и медленно побрёл, отмеряя короткие шаги по длинному, безлюдному коридору, а сайвок и юноша ещё долго смотрели ему вслед, пока стук его посоха не утонул в шуме бушевавшего в зале пира. Это дружина громко затянула длинную песню о несчастной любви витязя к дочери ведьмы…

— Пойдём, — тихо сказал Чабор, — теперь-то уж бояться нечего. По твоей милости половину праздника просидели в страхе. Ниспошли, Род, добрый век Вещему старцу Вершине. Как говорил Атар: «Вещий не знает страха и лжи, но видит их». Эх, Водар, Водар…

Чабор направился к открытой двери зала, из которой летел ладный строй голосов:

 

— На зеленой горе, да на мягкой траве,

Где я пил, наслаждаясь, горный хрусталь.

Пел унылую песню на поздней заре,

Добрый молодец, струнам доверив печаль…

 

— А что Водар? — догоняя юношу, бормотал сайвок. — Хотя, конечно, я виноват, извини, друг…

Они вошли в зал, чувствуя немыслимую лёгкость от свалившегося с плеч угнетавшего их ранее страха. Пели все, даже асур, повествуя миру печальную историю о  молодце, полюбившем так неудачно, и о том, что из этой любви вышло:

 

— …Вот сказал и пропал, камнем стал во весь рост,

День и ночь убивалась, рыдала Краса.

Камнем стала сама, а из девичьих слёз,

Ключ забил из горы. Ой, солёна вода…

 

Чабор бросил взгляд поверх голов хмельной дружины просто по привычке, ведь весь вечер он смотрел точно так же, только прячась. За царским столом всё было как прежде, и вдруг! На него смотрели глаза, полные огня, небесной глубины и неописуемой силы. От удара такой мощи его юное сердце подпрыгнуло настолько сильно, что в груди стало больно. Чабор хотел было отвести взгляд, да где там. Разве ж в силах он был это сделать? «Это она…»

Тарина сидела, слегка наклонившись к Мирославе, …та что-то шептала ей на ухо. Сёстры улыбнулись, и только тут она отвела взгляд, да и то потому, что царь и царица покидали застолье, оставляя дочерей в компании Кратора, Светозара, Ратибора и Говара.

Едва царственные супруги вышли из зала, пир грянул с новой силой. Теперь каждый без труда мог пробраться в любой уголок зала, разумеется, кроме стола асура, за который можно было только по приглашению. Вдруг там поднялся Ратибор.

— Лесной! — позвал он. — Лесно-о-ой!!! Иди к нам. Смелее, не бойся.

— А я и не боюсь, — ответил Чабор, поднимаясь с места и отправляясь туда, куда ему теперь нужно было попасть просто позарез, ай, спасибо Ратибору!

Водар снова куда-то пропал, да и бог с ним, вечно у него какие-то дела. И как он умудряется всегда пропадать в самый ответственный момент?..

— Добрый вечер честной компании, — смело, совсем по-взрослому приветствовал присутствующих юноша, и сам тому удивился.

— Вот, — показывал на него Ратибор, приглашая гостя присесть на свободное место Вершины, возле… Тарины, и Лесной во второй раз мысленно поблагодарил начальника дворцовой стражи. — Этот парень, — продолжал Ратибор, — усадил меня на пятую точку. Будь у меня побольше мозгов, — пошутил он, — не быть бы мне живым и здоровым. Ну что, крестник Лесной, поднимешь чарку?

— Да я, — честно признался юноша, — никогда крепкого не пивал.

— Не боись, — поддержал просьбу Ратибора Кратор, на всякий случай наливая тому четверть дозы младшего четника. — Мы, чай, тоже не с грудным молоком хмельного мёда и пева попробовали. Ну, — поднял воевода кубок, — молодой, будь добрым воем…

Кратор одним махом выпил, и тут из-за стола вдруг встал Говар:

— Добры молодцы, красны девицы! — задорно крикнул старик. — Будем на столах спать, аль веселиться, играть? Не ради чарки пир горой, а ради удали младой! Коль устали есть да пить, дозвольте старому водить, игрой задорной веселить?!

— Добро, старче, — кричали казаки, оборачиваясь к Говару, раздвигая шире скамьи, давая простор веселью. По всему было видать, что все только того и ждали. — Давай задания, а то и впрямь кровь стынет сиднями сидеть.

— Коли так, вот вам первая задача. Кто силён и грузен, желает смерить мощь и удаль?

Дружинники стали переглядываться. Никто не решался отозваться первым. Мало ли что дед надумал. Может, совсем не в силе тут дело?..

— Старик умеет разыграть, — шептались за соседним столом, — вызовет воинов сильных да ловких и давай загадками да вопросами засыпать, вот потеха!

— А какая награда победителю?! — срываясь на свинячий визг, крикнул кто-то из толпы, чем вызвал всеобщий хохот.

— Ой, хитрецы, — засмеялся дед, — ещё и задания не знаете, а уж награду подавай. Что ж, могу отдать победителю …свои сапоги. Они, правда, старые, но выбрасывать жалко. А так нет у меня больше ничего.

— Что ты, старче, — под смех дружины, загремел густым басом какой-то чернобородый воин, — что мы аримы у старого человека последнюю драгоценность отбирать? Не надо…

— Ну, что с вами делать? — вздохнул хитрый дед. — Царевны, лебедушки, выручайте старика, одарите вы чем-нибудь победителя.

— Ой, крутит дед, — шушукали сзади. — Ведь наверняка сразу знал, чем лучше всего четников задобрить. За награду из царевниных рук любой до моря на ушах добежит.

Добромила нахмурилась, покосилась на Мирославу, Мирослава на Божену. Та не стала переводить внимание на младших сестёр и поднялась:

— Добро, дед Говар, одарю победителя, только покажи поединщиков...

Толпа колыхнулась, будто вода в бадье. Через плотные ряды так, словно в эту бадью бросили тяжёлый камень, вышел вперёд царский кметь Кратор.

— Я, отец, хочу поразмяться, — под глубокий вздох всеобщего удивления застенчиво пробубнил воевода. — А коль награда от царевны, — добавил он смелее, — уж будь уверен, не уступлю сопернику…

— Добро, — хлопнул в ладони Говар, — кто супротив воеводы? Легковесных и молодых не беру, соперник больно грозен.

— А какая награда? — снова завопил визгливый голос, и Чабор уловил в нём какие-то знакомые нотки.

— Я одарю победителя… поцелуем! — смело настолько, что вызвала испепеляющий взгляд Добромилы, заявила Божена.

Дружина и приглашённые охотно потянули руки вверх:

— Я! И меня! — выкрикивали из толпы. Теперь в желающих недостатка не было, но Говар остановил свой выбор на Дуболоме. Настоящий витязь, стоящий соперник для воеводы. Рост – в рост, волос – в волос, то-то поединщики!

— Старче, — вопил писклявый и до боли знакомый Чабору голос, — давай уж им пары, всем награду охота.

— Ладно, — согласился Говар, — кто в пару к воеводе?

— А награда? — визжал до кашля «писклявый».

— Наградой будет мой поцелуй, — заявила, не вставая с места, Мирослава.

Дед хитро прищурился, отыскивая в толпе Ратибора, а тот уже толкался локтями пробираясь вперёд:

— Я! — кричал он, — я к воеводе в пару! — Насилу пробившись, главный страж стал рядом с Кратором.

— Кто к Дуболому? — вопрошал дед.

Вызвался Хлёст — витязь, с которого картины писать. Смел, умел и, как в народе говорят, удал, и красоты Бог дал.

— Это тебе не Лесной, — шепнул на ухо Ратибору Кратор, — этот не то на пятую точку, этот плашмя положит, и не поднимешься.

— Посмотрим, — ответил тот…

— Давай ещё! — не унимался в этот момент «писклявый» — Чтобы никому обидно не было!

Дабы оставить пустые забавы и уйти спать от греха подальше, из-за стола встала Добромила, а перед Говаром словно из-под земли вырос Светозар.

— Я присоединяюсь к сёстрам, — неожиданно для себя сказала Добромила.

— Кто? — просто спросил у окружающих Говар.

— Я, отец, — отозвался Светозар.

Глядя на всё это, девки из прислуги зашушукались, как змеи: «Вот так страсти-мордасти! Не хитро со Светозаром в упряжи победить: наворожит чего, противники сами повалятся… но царевны-то каковы…».

— Кто супротив?

Вызвался Упор.

— Светозар, только без твоих штучек! — кричал «писклявый».

Дружинники засмеялись. Они знали силу Светозара и без волшбы, но все и всегда списывали его победы на чары.

Чабор вдруг почувствовал, что его просто распирает желание встать рядом с Ратибором, Кратором и чародеем Светозаром. Что-то волшебное пузырилось у него в крови, говорило: «Иди, иди, встань рядом с ними!» Юноше не хотелось верить в то, что это действует выпитый им хмельной мёд или распыленный в воздухе отвар Любомеля и Любоцвета…

— Может, ещё кто? — спросил старик.

— Я! — вырвалось у Лесного.

— Ты? — удивился Говар.

— И ему награду! — неистово вопил, как зажатый в углу поросёнок, «писклявый». — Что уж, молодёжь не люди?

— Давай, Лесной, — махнул рукой Ратибор, — покажем наших!

Говар озадаченно причмокнул губами. По предварительному сговору, затерявшись в толпе «писклявый» должен был подзадоривать дружину. Тут он визжал не к месту. Кто ж одарит Лесного?..

Но, судя по всему, «писклявый» знал больше и думал так: «Не будь я Водар, коли не добьюсь своего».

Говар сдержанно спросил:

— Ну, кто супротив Лесного?

Вышел Кедр. Он был ничуть не старше Чабора, только пониже ростом и пошире в плечах…

«Вот и мой час, — подумала Тарина, — я сама себе дала зарок, значит, не отступлю».

— Я с сёстрами! — громко сказала она, чувствуя, как ударили в неё взгляды старших сестёр.

— Что ж, — решил больше не испытывать судьбу Говар и хлопнул в ладоши. — Начнём?

По просьбе деда дружинники принесли из поруба длинную кованую цепь. Заводатор игрища перевязал её по серёдке красным лоскутом, и цепь уложили во всю длину на пол. Под лоскутом – меч. Чья ватага перетянет другую до меча и за него, та и победила.

Конечно, всё состязание, а главное – награждение было заранее обсуждено с асуром. Вулкан согласен был с простыми подарками, но долго не мог согласиться с тем, что старик подведёт к тому, как царские дочери будут раздавать поцелуи так, за здорово живёшь. Говар всё же смог его убедить, не сразу, конечно, а приведя много доводов и гарантируя то, что составленная им дворцовая команда непременно победит…

Поединщики заняли свои места. Невесть откуда появился Водар, присел, согнувшись у лоскутной метки, лежащей над мечом, и принялся ревностно наблюдать, чтобы никто не потянул раньше положенного срока.

Говар взмахнул рукой, и тяжёлая цепь едва не лопнула от первого же рывка. Водар, следивший за лоскутом, не заметил отмашки старика и потому натянувшаяся, как гусельная струна, цепь, оторвавшись от пола, больно ударила его в лоб. Травмы он не получил никакой, однако же соревнование пришлось остановить, давая командам и зрителям вволю насмеяться.

Когда же цепь во второй раз взвилась над полом, уже ничто и никто не мешал поединку. Железные звенья тяжко заскрипели, а сама цепь от натяжения начала медленно вращаться. Дружина неистово кричала, наблюдая танец красного лоскута над мечом. Шум стоял такой, что Говару пришлось закрыть уши руками.

Мирослава сорвалась с места: «Дава-а-а-ай, Ратибор!!! — кричала она, и тот, кому она даровала свой возглас,  готов был порвать собственные жилы.

Кратор пыхтел, как раскалённый на огне котёл. Грозно раздувая ноздри и шумно выдыхая через сжатые до синевы губы, он сосредоточенно подтягивал к себе цепь пядь за пядью. Светозар скрипел зубами от нечеловеческого усилия, его шея стала красной, как варёный рак, какая там волшба?

Лесной стоял последним. Его ноги предательски скользили по ровному каменному полу. Он шагал, оставаясь на месте, и тянул до дрожи в суставах.

Развязка близилась. Лента начала медленно плавать то влево, то вправо. Дружина обезумела, вторя рывкам соперников чудовищным рёвом. Никто уже не мог усидеть на месте – ни воины, ни царственные девушки.

— Всё! — дико кричал кто-то над ухом Тарины. — Раз начали рывками, скоро закончат, сдают силушки.

Чабор уже видел золотых мух, весело роящихся перед собственными глазами. Пот струился по его спине, заливал лицо. Цепь начинала скользить в мокрых, слабеющих с каждым мгновением руках. Медленно, не ослабляя хватки, он сделал два шага от Светозара к хвосту цепи.

— Куда-а-а? — прохрипел чародей. — Назад, дурак, так мы не вытянем…

Юноша резко отпустил цепь и в один миг отпрыгнул назад, к Светозару. Молодой чародей всем своим видом показал, что после всего этого придавит его, как клопа за подобные фокусы, но Чабор внезапно разогнался и, продолжая держать в руках взмокшую цепь, с рывком прыгнул к её концу. Никто не понял, что произошло. Лоскут вдруг вильнул вправо, а Кедр, поскользнувшись, упал.

— Тяни-и-и-и! — заорал Лесной. Лоскут медленно поплыл влево. Кедр, свалившийся от хитрого маневра соперников, пытался встать, но сзади на него наступал Хлест, а впереди уже начинал скользить Упор. Кедр свалил его. Дальше вся команда Дуболома до самого меча и за него ехала по полу, как на санях.

— Стой! — скомандовал Говар. — Безоговорочная победа! — он поднял руку.

Уставшие, измотанные схваткой победители и проигравшие дружно уселись за столы. Служанки обтирали их, давали пить, а Дуболому ещё и есть.

От усталости всё происходящее далее Чабор видел в какой-то розовой пелене. Когда он начал приходить в себя, рядом с ним оказался Ратибор.

— Ну, — хлопал он юношу по плечу, — молодчина, крестник.

— Да уж, — не мог отдышаться Кратор, — что б не он, и мы, и они умерли бы с этой цепью в руках…

Проклятая пелена усталости сыграла не в пользу Лесного. На следующее утро Чабор казнил себя за то, что вчера дал ей возможность взять над собой верх. Если бы не она, наверное, гораздо ярче были бы воспоминания о первом в его жизни поцелуе.… И если от состязания осталась хоть тупая боль в измученных конечностях, то от волшебного прикосновения губ Тарины не осталось ничего, кроме щемящего, непонятного чувства где-то под сердцем. Да, проклятая пелена усталости…

 

КЛУБОК 7

Первозданный, дремучий лес. Древние, как мир, ели упирались своими верхушками в далёкое, невидимое от корней небо. Некоторые из них были настолько высоки, что умудрялись нескромно заглядывать в недосягаемый дом Богов, неосмотрительно напоминая о себе: смотрите, мол, безсмертные, кое-кто способен дотянуться и до вас. Дайте только время, и мы проберёмся своими колючими лапами даже в священный Вирий.

Судя по всему, Боги не желали принимать у себя таких гостей, у которых к тому же под пышной кроной таился полный сырости и мрака огромный и загадочный прикорневой мир. Серьёзно безпокоясь о неприкосновенности своего Вирия, небожители изредка, для усмирения особенно дерзких из числа великанов-деревьев, посылали страшные бури и ураганы на дремучий и непроходимый Лес. Безпристрастные слуги Богов, указывая гордецам их место, выворачивали с корнем самые непокорные и большие деревья, швыряя их к земле гнить и разлагаться, превращаясь в трухлявое и зыбкое.

Так, безконечно долго, наверное, с самого начала сотворения Мира, все гигантские выворотни собирались у земли, с каждым новым веком делая Лес ещё более непроходимым. Прикорневой мир был полон шорохов и теней, то и дело мелькающих меж исполинских стволов и замирающих, как только на них попадал чей-либо взгляд. Кто бы ни угодил сюда, ощущал страх перед этой сумрачной таинственностью, замечая краем глаза движения и слыша пугающие шорохи.

Лесные обитатели, зная о пристальном внимании Богов к Лесу, стараются не нарушать первозданную тишину и спокойствие этого мрачного и сырого мира, а посему живут незаметно, таясь, дабы не подвергнуть себя участи павших к земле деревьев.

Дальше, на восток, на сотни и сотни миль тоже Лес. За ним – горы, а потом опять царство древних деревьев до самого края земли, где лениво плещутся о берег ставшие солёными от времени воды самой безконечности…

…Вот снова метнулась неясная тень. Чёрный незнакомец неслышно скользнул под огромную корягу, вынырнул за поросшим мхом валуном и растворился в зарослях папоротника. Вот он появился вновь, уже у входа в крохотный бревенчатый дом, умело запрятанный меж мшистых пригорков и полусгнивших гигантских пней.

Кто-то выстроил своё жилище так, что его крыша объединяла собой два холма, и если не стоять у входа, то дом просто растворялся в окружающем его буреломе, становясь невидимым. Высокий, полый внутри обломок трехвекового ствола, оставшийся после давней бури, служил жилищу дымоходом, выбрасывая дым в недосягаемые кроны деревьев, рассеивая его, делая незаметным.

Чёрный незнакомец осмотрелся и преклонил колено у двери избушки. Он опустил взгляд и застыл в покорном поклоне, устало взирая сквозь прорезь лицевой повязки на почерневшие от времени ступени порога. Гибкое, полное скрытой энергии тело замерло в позе раба.

Вскоре дверь открылась. В холодную сырость леса пахнуло теплом. В чёрном проёме появилась фигура костлявого старца с редкой рыжей бородой, торчащей клоком из-под широкого капюшона, скрывающего его лицо.

Чёрная хламида, облачавшая старика, добавляла мертвецкой желтизны его тощим, похожим на куриные лапы рукам. Длинные пальцы его десницы[77] постукивали когтями по висящему поверх хламиды костяному тёмно-серому оберегу в виде глаза, заключённого в треугольную рамку. Шуей старик опирался на сучковатую клюку, каждый сук которой являл собой резную фигурку зверя или невиданного чудовища.

— Что привело тебя, воин Нин Дзу Цы? — слабым голосом спросил хозяин скромного лесного жилища.

— Великий Маг, — тихо, не поднимая взгляда от сырого и мягкого настила земли, заговорил гость на языке аримов. — До Шин Ли дошли слухи, что у царя Вулкана родился наследник. Мой хозяин послал тебе дары страны Великого Дракона в знак своего расположения и спрашивает у мудрейшего из мудрейших, так ли это?

«Чёрный» посетитель, не поднимаясь, снял толстый матерчатый пояс и развернул его перед ногами старца, являя его взору щедрые дары хозяина — драгоценные камни и мелкие золотые изделия. Колдун долго примерялся к подаркам, а затем тихо сказал:

— У Вулкана родился сын, слухи не обманули Шин Ли, он может быть в этом уверен.

Старик шагнул в сторону. Из зловещего мрака дверного проёма позади него возник уродливый горбатый карлик, облачённый, как и его хозяин, во всё чёрное.

— Сглаз, — обратился к карлику старик, — прибери тут.

Юродец безцеремонно сгрёб в латанную холщовую торбу драгоценные дары аримов, в один миг оставив на земле только опустевший пояс. «Чёрный» воин склонил голову ниже. Змеиные глаза карлика вдруг впились в него цепко и страшно. Кончик длинного бородавчатого носа горбуна мелко задрожал. Карлик изучал гостя. Уголки его синих губ угрожающе поползли вниз. Безобразный огромный рот наполнился шипением, а среди редких гнилых зубов мелькнул раздвоенный змеиный язык.

Лежащий на земле пояс вдруг обернулся толстым узорчатым гадом. Арим, заметивший это страшное превращение, даже не шевельнулся.

— Иди, Сглаз, не мешай, — внезапно прекратил этот кошмар чёрный колдун. — «Коршуна» не так легко испугать, мы ещё с ним не договорили…

Карлик злорадно хихикнул и медленно побрёл обратно в дом, ухмыляясь своей проделке. Едва он исчез, вместе с ним исчез и змей, превратившись обратно в пояс воина Нин Дзу Цы.

— Что ещё Шин Ли хотел спросить? — продолжая перебирать пальцами магический знак, сухо поинтересовался колдун на языке аримов. — Мне кажется, Сглаз не дал тебе договорить…

— О, мудрейший, — посланник прижал ладонь к груди, склоняясь до самой земли, — мой повелитель спрашивает, нельзя ли сделать так, чтобы у Вулкана снова не было наследника?

Старик ответил не сразу:

— Это очень сложно, арим…

— Мой повелитель спрашивает, что желает получить великий Поклад за свою услугу. Хозяин не пожалеет никаких даров для мудрейшего.

— Что ж, — вздохнул с облегчением колдун, услышав, наконец, то, что хотел услышать, — вот тебе тогда подарочек для наследника Вулкана.

Поклад развязал свои чётки, снял с них одну костяшку и подал её ариму:

— Эту штучку нужно подбросить в дары или игрушки малышу. Можно даже в постель. Главное – чтобы он взял её в руки. Через месяц после того дня, как он до неё дотронется, наследника у Вулкана снова не будет. Тогда и поговорим об услуге Шина Ли. Мне всего-то нужна будет парочка его воинов Нин Дзу Цы, «коршунов» или «скорпионов», всё равно кого, на несколько дней.

— Мы почтём за честь помочь тебе, Великий и могучий Поклад.

— Тогда прощай, «коршун», не теряй времени. Да, будь осторожен, храбрый воин, в замке Вулкана гостит Вершина, будь самой хитростью, иначе…

Арим поклонился, нырнул под толстый, поросший серым мхом выворотень и растворился среди деревьев и папоротника, оставляя свой пояс у порога дома Поклада…

 

— Ты куда? — окликнул Лесного Водар.

— Пойду к Ратибору в оружейную палату. Давно не был, надо проведать Артакон.

— О-о, — начал кривляться сайвок, — конечно, столько битв вместе перенесли, столько вражеской крови пролили. Это верно, всякий богатырь на отдыхе от ратных дел по своему оружию скучает…

— Издеваешься? — обиделся Чабор. — Меж тем, это куда лучше, чем с недоучкой отвары готовить…

— Эх, — вздохнул Водар и, подражая Вершине, добавил, — правду речёшь, молодой, будет от тебя прок…

— То-то, — улыбнулся Чабор, — небось, опять хотел предложить, как это ты там говоришь, «дельце»? Нет уж. Отправляйся-ка ты к Мироте, а мне Говар велел к Ратибору идти, продолжать ратному делу учиться. Как поднимемся к ним в горы, надобно будет уметь держать оружие в руках, чтобы там не начинать с детских азов учиться.

— Да, — грустно согласился сайвок, — Мирота говорит, ещё месяц – …и пойдём. Загостились мы тут. Уж год, как во дворце, хороши гости. Как ты думаешь, что там будет, в горах?

— Отстань, Водар. Знаю, к чему спрашиваешь: разговоры, тары-бары и опять…

— Нет, просто интересно, что там?

— Что там?.. Камни! — зло ответил юноша и зашагал к оружейной палате, оставляя Водару небогатый выбор предстоящих действий. Можно было пойти к Вершине или к Мироте. И там, и там нужно трудиться, а этого сегодня страсть как не хотелось.

За окном безумный ветер рвал облака в клочья. Они метались, перепуганные и послушные его воле то, перемешиваясь, то наползая друг на друга, иногда сгущаясь или, наоборот, открывая свои пушистые ставни, являя взору голубое, удивительно глубокое небо.

Лучи Ярилы-Солнца, ударяясь о порыхлевший снег, стремительно тянулись ко всему тёмному, будь то проталина, пень, камень, лишь бы зацепиться за что-нибудь на промёрзшей за долгую стужу земле, лишь бы подарить безграничную милость своего тепла хоть чему-то. Время зимы безвозвратно таяло вместе со снегом. В каждом дуновении ветра, в каждом солнечном луче уже просматривалось лицо близящейся Весты-весны. Так же, как и тогда, год назад, когда состоялся пир победы, пропитанный ароматом Любомеля.

С тех пор во дворце произошло много событий. Например, у царя Вулкана и царицы Дзеваны нежданно-негаданно родился долгожданный сын, названый Честимиром. Малыш появился на свет в конце зимобора[78]. Стоит ли говорить, как был счастлив асур? Его величество случай руками наших горе-алхимиков по праву наградил храбрейшего и мудрейшего из всех царей на земле этим счастьем. Царица в каждой молитве благодарила за своего сына Рода-Всеродителя, а при встрече ещё и дïя Вершину. Чародей упирался, не соглашаясь, говоря, что всё это веление Неба, и благодарить стоит только Богов.

За прошедший год только во дворце сыграли две свадьбы-любомира, а о Слободе и окрестных деревнях, где стояла дружина, в этом отношении и говорить не приходится. Стали супругами Светозар и Добромила, Кратор и Божена. Готовилась и третья свадьба – Ратибора и Мирославы.

В ожидании урочного часа женитьбы главный страж дворца поминутно вздыхал, томясь в сладких муках любовных страданий. Светозар и Добромила хоть и жили рядом, да уж больно были заняты друг другом, чтобы можно было в любой момент поболтать с ними и развеяться от тягостного ожидания. Кратор и Божена правят в Свентограде, а новым воеводой во дворце Вулкана назначен Благовест. Ему тоже не до веселья и беседы. «Дружину принять – не бабу обнять», — всегда отвечал он Ратибору. Вот и маялся бедный жених, не зная чем себя занять, чтобы дождаться времени, определённого для заключения семейного союза.

Вершина, самолично благословивший Светозара, Кратора и Ратибора – женихов из знатных Родов – на супружество с царевнами, как-то сказал, что вскоре будет какой-то случай, и Небесам угодно, чтобы в этот день Ратибор был «в нужном месте, а не слался ковром невесте». На кой это Небесам и почему начальник дворцовой стражи из-за всего этого должен был ещё какое-то время походить в женихах, старик не объяснял. Стоит ли говорить, как был рад Ратибор тому, что ему в ученики, наконец, определили Лесного. За  любимым ратным делом время летит быстрей.

Мирослава в это время тоже страдала, и ничуть не меньше своего возлюбленного. К слову сказать, её теперь просто невозможно было узнать. Она, к радости отца, наконец, перестала носить мужскую военную одежду и теперь расцвела, как тот цветок голубой ружи из Белого города.

 

…Из-за острых еловых вершин вынырнул силуэт большого чёрного коршуна. Стоявший в карауле у моста младший четник Станимир быстро выхватил лук.

— Эй! — окликнул юношу Кречет, — не балуй. Что проку эту птицу бить? Ни мяса толкового, ни пера мягкого с коршуна не возьмёшь. Разве что перья для стрел сгодятся…. Да и то – сшибёшь птаху, а она упадёт в пропасть и стрелу твою с собой унесёт. Вот и не знаешь, где найдёшь, где потеряешь…

Станимир послушно опустил лук. Силуэт коршуна лениво поплыл в сторону стен дворца, покачиваясь в порывах весеннего ветра.

— И всё же, — почесал в бороде Кречет, — надо было тебе, малый, сбить этого гада. Начнёт ещё курей таскать на кормовом дворе…

В это время отлынивающий от дела Водар вышел во двор и поздоровался со скучающей стражей. Сейчас он готов был заняться чем угодно, даже гулять во дворе в эту не самую лучшую для прогулок погоду, лишь бы не учиться. Сайвок с грустью посмотрел на капризное небо, щурясь на резкие порывы ветра, и вздохнул: «Ну и погодка. Кроме стражи, пожалуй, только я один и выбрался развеяться на свежий воздух. …Пойду-ка я куда-нибудь с глаз долой, а то, чего доброго, заметят – и начнётся...»

Взгляд сайвока снова невольно устремился в небо и сам собой зацепился за чёрный силуэт большой птицы, смело летящей прямо на стены дворца. «Там оружейная, — подумал сайвок, с сожалением вспоминая об отказе Чабора прогуляться. — Может, он тоже видит эту глупую птицу. Вот дура… или слепая, а может, то и другое? Щас треснется башкой прям в стену, вот умора…»

Коршун и в самом деле, не сворачивая, мчался прямо на проём одной из бойниц. Не останавливаясь, слёту, он ударился в стену и в один миг, обернувшись в человека, ловко зацепился за железные прутья решётки, подтянулся и исчез в окне.

Водар от удивления даже рот открыл. Тут же сломя голову он бросился обратно во дворец. Стражники удивлённо переглянулись, не понимая странного поведения этого потешного мáлого.

Ратибор в это время открывал дверь оружейной палаты:

— Я пока выберу нам деревяшки покрепче, а ты, крестник, проведай свой меч.

— Ратибор, — спросил Лесной, открывая ящик и вдевая свой ремень в петлю ножен меча, — а почему ты меня зовёшь крестником?

— Не знаю, — ответил главный страж дворца, придирчиво перебирая учебное оружие со злополучными железными набалдашниками. — Так ещё в старину звали людей, от которых в лихую годину зависела твоя жизнь. И коль грозно скрестились над тобой судьба и случай и оставили тебе жизнь, значит, тот человек, что в какой-то момент держал твою жизнь в руках – твой крестник…

— Ай! — отчаянно крикнул Лесной.

Ратибор в испуге оглянулся и тут же застыл на месте. Перед ним стоял бледный, перепуганный юноша, держащий в руках светящийся ровным лунным светом меч. Главный страж дворца Вулкана оцепенел. Ещё бы, ему вдруг показалось, что нить его жизни, о которой только что он говорил Лесному, уже через миг оборвётся, и в этот раз уже безвозвратно…

— Рати-бо-ор, — проблеял Лесной, — н-не мог-гу… Меч взбесился… Не отпускает руку и дёргается… Ты уж лучше не шевелись, а то кто знает, что у него на уме?

— У кого? — не понял страж, медленно опуская руки к поясу и ощупывая эфес своего оружия.

— У меча.

Внезапно руки Лесного сильно рвануло к двери, отчего его суставы, не готовые к подобному броску, отдались тупой болью. Чабор бросился бежать по коридору прочь от оружейной палаты, к стоящим впереди стражам западного крыла дворца. Именно туда его «тянул» меч.

— Отойти! — неистово закричал сзади Ратибор, выхватывая своё оружие и догоняя Лесного. — Отойти, говорю! Не трогать, стража!

Воины послушно отпрянули в стороны, удивлённо выпучивая глаза и давая дорогу юноше. Казалось, что его несёт невидимый бешеный конь, которого он, на свою беду, как-то умудрился схватить за повод. Чабор попытался сопротивляться Силе своенравного меча, но его ноги безпомощно скользили по каменному полу.

В следующий же миг юноша зажмурился, заметив впереди несущуюся прямо на него дверь. Он задержал дыхание, ожидая удара, но меч вдруг резко рвануло вправо, в соседний коридор. В конце его – другая лестница, и если меч так же рьяно потянет его по ней наверх, где будет взять Чабору сил мчаться и дальше с такой прытью?

Но волшебное оружие, похоже, имело другой план. Оно лихо свернуло в конце коридора у двери и, высекая искры, рубануло по одной из каменных колонн. Меч перестал метаться, замер, освещая полумрак безлюдного коридора ровным, бледным светом.

Вдруг из-за колонны метнулась тень человека. Незнакомец в чёрном кувыркнулся через коридор и швырнул в Чабора что-то блестящее. Меч загудел и описал несколько стремительных дуг. Лесной невольно взвыл от боли. Его суставы неприятно хрустнули, а к ногам со звоном упали металлические, отточенные снежинки. Незнакомец, не давая опомниться своему противнику, тут же выхватил из-за спины выгнутый меч Дао.

— Лесной, назад! — выкрикнул подбегающий Ратибор. — Отойди, парень, сейчас не до шуток!

Меч Индры метнулся в сторону главного стража дворца. Миг – и оружие избранника Мирославы отлетело в сторону! Чёрный незнакомец, воспользовавшись этим, словно молния, бросился на юношу. Артакон снова дёрнуло. Следуя за ним, Чабор сделал стремительный выпад. Его волшебный меч тут же отбил не меньше десяти ударов врага и сразу после этого перешёл от обороны в короткую, разящую атаку. Незнакомец гулко рухнул к ногам Лесного с разрубленной надвое головой. Развалившаяся чёрная повязка явила миру залитое кровью лицо мёртвого арима.

Ратибор, побледнев и не отрывая взгляда от убитого, медленно протянул вперёд меч и подошёл ближе.

— Что там?! — кричали стражи со своих постов. — Эй!!! Вы как там?! Да что ж там такое?

— Всё нормально! — отозвался, наконец, очнувшийся главный страж дворца. — Стойте на местах! Эй, кто там?! Одного от западного прохода – в караул: пусть поднимут всех, тревога! Прочесать всё! — Ратибор бросил короткий взгляд в конец коридора, задумчиво вслушиваясь в звук удаляющихся шагов посыльного…

Волшебный меч остывал. Уставшие руки Лесного медленно опустились, и бледнеющий клинок своим кончиком тяжело коснулся каменного пола. Чабор почувствовал, как завтрак подступает к его горлу, в глазах его темнело. Он медленно вложил меч в ножны, силясь отойти от убитого арима, но ноги отказывались его слушаться. Ратибор подхватил Лесного и усадил его на пол у колонны.

— Как ты, братушка? — тихо спросил главный страж. — Что это было, а? …Ой, непростой у тебя меч, парень. Да и ты, видать, такой же Лесной, как я Морской… Может, расскажешь чего?

— Всё расскажет Вершина, я не могу, — задыхаясь от подступающей рвоты и покрываясь холодной испариной, шептал Чабор. — Что ему теперь от тебя скрывать?

В коридорах зашумели люди. Снизу на лестнице всюду слышался топот и звон доспехов.

— Сюда! — крикнул кто-то, и к месту последних событий подбежала вооруженная до зубов стража во главе с Водаром. — Дружинники, наверх! — как заправский воевода, командовал сайвок, указывая на лестницу.

— Заглянуть в каждый угол, — отозвался оттуда Благовест, вбегая в открытую дверь…

За короткое время весь дворец перевернули вверх дном, но никого чужого больше так и не нашли. Лесного отвели в покои Вершины, туда же принесли тело, одежду и снаряжение арима. Отдав распоряжения, касающиеся усиления охраны дворца, пришёл асур Вулкан, с ним Светозар, Ратибор, Говар и Водар. Мирота и Вершина отправили за дверь лишних любопытствующих, и в тесной комнате началось тайное собрание.

Ратибор коротко рассказал всё, что видел. Мирота и Вершина, внимательно изучив тело арима, принялись за его одежду и амуницию. В них обнаружили каменный амулет и странную белую костяшку, висящую на толстой шёлковой нити.

— Он, — тихо сказал Вершина асуру, — видишь, Пресветлый, это тот самый амулет. Каменный кругляк, а в нём птичья лапа.

— Это ведь хазарский «знак голубя»? Посланник с миром?

— С миром? — загадочно улыбнулся дïй и добавил. — Да, на «голубя» похоже, но это не тот знак, царь. То, что знают как знак «голубя», чаще всего есть лапа «коршуна». Это воин Нин Дзу Цы, отряда «коршун». Редкая удача, что амулет достался нам целым. Их намеренно делают хрупкими. Чуть что, ударил знак о землю – и он разлетается в пыль. Настоящих знаков «коршуна» не встретишь нигде, кроме как у самих воинов. Это торговцы продают «знак голубя», вот и ходят все кругом – и враги, и свои – с этими знаками, мол, с миром. Нам-то с вами известен хазарский мир. С ними и мир хуже войны.

На каждое задание «коршуну» выдаётся новый знак, а старый возвращают. Кто вернётся без него – убивают свои. Эти вои – суть душегубы. Настоящие мастера этого дела, если можно так сказать. Мало того, они ещё и оборотни. Оборачиваются в зверей своего братства. У Шин Ли целая армия таких вот «коршунов», «скорпионов» и прочих.

— Шин Ли — это новый царь аримов? — спросил Вулкан, внимательно изучая знак «коршунов».

— Это сильный царь, — отвечая на слышимые нотки неприязни, ответил Вершина. — Таких вот воев в чёрном никто не проклеймит на мягком месте. Я повторяю: это редкая удача, что наши молодцы так лихо его взяли. За долгие годы воин монастыря «коршунов» у меня в руках лишь второй раз. «Скорпионов» легче увидеть, поскольку перекидываются они не в малых, а больших животин размером с человека. А жало у такого оборотня длиннее запястного ножа. Давненько я их не видел. Раньше, правда, витязи были поудачливее, случалось, и живых приводили…

Странно, но в зверином обличье их легче изловить. А этот знак их – волшебный, и если воин, ввязавшийся в драку с таким вот Нин Дзу Цы, может назвать себя ещё и чародеем, он сможет пленить того же «скорпиона» или «коршуна»… Того, что раньше наши витязи ловили, даже разговорить удалось. Оттуда мне про всё это и ведомо…

— А почему, старче, ты думаешь, что это «он»? — задумчиво спросил царь.

Вершина осторожно поднял белую «костяшку» на шёлковой нити:

— Вот. Это косточка чёток Поклада. Не знаю, какие у него и аримов ещё есть дела, но можешь не сомневаться: «коршуна» прислал он. Именно для того… о чём мы с тобой говорили. Мирота, забирай наших молодцов, собирайтесь. Мы уходим.

— На ночь глядя? — удивился Вулкан. — Что ты, старче? Ярило клонится к небокраю…

— Будет лучше, если малыш встретит новый день без этой чертовщины рядом. Ему нельзя её видеть. Старый колдун Поклад знает толк в подобных вещах, уж мне-то поверь.

Теперь о деле. Водар, принеси мне жменю земли от полуночных ворот, Чабор – от полуденной стены. Светозар принесёт от заходней, а ты, — Вершина обратился к Ратибору, оторопевшему от того, что Лесного назвали Чабором, — от исходней.

            Все четверо в один миг исчезли за дверью.

Асур Вулкан сосредоточенно рассматривал болтающуюся на толстой нити белую смерть, уготованную его сыну.

— Любомудрый дïй, — обратился он к Вершине, — а нельзя растереть и уничтожить это порождение Пекла?

— Это не выход, — задумчиво ответил чародей, — так ты из костяшки сделаешь порошок, а с ним больше хлопот. Не ко времени сейчас губить старания Поклада. У себя, в горах, я сниму его чёрный наговор, а через какое-то время она, эта костяшка, сама приведёт смерть в дом колдуна. Он ошибся, а это бывает редко. Очень скоро он узнает, что переживал не напрасно. Чабор воскрес, и меч Индры – старая головная боль этого колдуна – уже в окрепших руках…

— Чем отблагодарить тебя, мудрый старец? Ты спас жизнь моему сыну, упредив меня об опасности. Чем отблагодарить мне юного Чабора? Вы спасли жизнь и мне, ведь она вся – в сыне. Ответь, Вершина?

Дïй хитро улыбнулся:

— Ну что ж, ты можешь отблагодарить нас обоих и попутно помочь сделать одно Великое дело. Асур от своих слов не отказывается, ведь так?

Вулкан кивнул в знак согласия с готовностью выполнить всё, о чём бы старец ни попросил.

— Придёт время, — продолжал чародей, — и Чабор вернётся сюда, чтобы затем начать свой Большой путь и выполнить то, что ему предначертано Судьбой-Макошью. Когда же он снова придёт к тебе, ты отпустишь с ним свою дочь Тарину. Он пойдёт далеко, вслед за Ярилой, вглубь земель Венэи. Там судьба её, там судьба его, знать, вместе им туда и идти. Вот такая просьба, царь…

Лицо Вулкана почернело, но он молча кивнул, не противясь воле чародея.

— Награда, как видишь, немалая, — продолжал старик, — тем более что твоя младшая дочь в этот раз тоже уйдёт со мной: пришло и ей время стать жрицей. Об этом договор был ранее. Вели ей собираться, асур. И ещё одно. Расспросить надобно у караульных, видел ли кто из них этого «коршуна»? Первый, кто его увидел, тоже отправится со мной, так что без даров я от тебя не уйду, Пресветлый….

— Будь по-твоему, — Вулкан тяжко вздохнул...

 

Близкий закат густо окрасил редкие облака в огненные цвета. Едва солнце коснулось острых верхушек елей, путники тронулись в путь. Впереди, налегке, шли Вершина и Смирена. За ними, гружённые лёгкой поклажей и ведущие лошадей, брели Водар, Чабор и Станимир – молодой четник, первым увидевший подлетающего к замку «коршуна».

Вскоре тёмный, холодный мрак леса поглотил их. Стража сменила усиленные посты, заступая в ночной караул. Сменившиеся вои спешили на ужин, проходя у дворцовых стен и кротко поглядывая вверх, где в проёме одной из бойниц, погружённые в печаль, стояли царь и царица веров…

 

КЛУБОК 8

Чёрный карлик Поклада лениво размешивал в огромном котле какое-то буро-зелёное варево. В клокочущей зловонной жиже мелькали омерзительные белые черви, чьи-то глаза, хвосты, то поднимаемые Сглазом со дна, то вновь увлекаемые им вглубь булькающей на огне смеси.

Поклад сидел за столом, разбрасывая на гадальной доске причудливые обереги. Всякий раз они ложились не так, как хотелось, и колдун вновь повторял и повторял свои настойчивые попытки узнать хоть что-то ещё в довесок к уже известному. Сглаз вопросительно косился из-за плеча хозяина на выпадающие знаки.

Старик был недоволен. Косточки, пёрышки, коготки настораживали, говоря о чём-то стремительном и вероломном! В последний раз гадальные обереги выбросили такой ряд: «молния», «смерть», «утро», «воин», «Бог». Снова «воин», снова «смерть» и «птица».

Окончательно запутавшись в догадках, Поклад сгрёб гадания в мешок и отложил  в сторону. Что-то глодало его чёрное, словно кусок древесного угля, сердце.

— Хозяин, — прогнусавил карлик, — может, семистрел покажет? Придушим жертву, а? Без него, видно, не разобраться в Гад Ании. Вот же чёртов старик, — продолжал трепаться уже себе под нос Сглаз, — надо ж придумать такое, да ещё и назвать подходяще – «Гады»?

Хозяин, а Ания, когда придумывал свои Гады, за них что-нибудь получил? — карлик зло оскалился, пытаясь своими разговорами хоть как-то развеять тяжкие думы Поклада.

— Он получил безсмертие! — голос хозяина заставил Сглаза замолчать. — Раб! Что бы ты мог, да и я, не будь подобных Ании? Ведь это благодаря их стараниям мы можем «разгрызть» Божьи творения. Это они докопались до Знаний асов о телах людских, о Душах, об их слабостях. Теперь, сколько бы ни шли люди в своём пути по земле, во все времена они будут гадать – читать Гады Ании, докапываться до запретного плода, помнить о нём, и его имя будет жить вечно… — колдун мечтательно закрыл глаза, мысленно преклоняясь перед величием посягнувших на тайны Богов.

— Интересно, — рассуждал вслух Сглаз, не переставая перемешивать варево, — а о нас кто-нибудь вспомнит? Можем ли и мы жить, подобно Ании?

Речи слуги вернули колдуна «на землю».

— Что ж, — хитро проскрипел Поклад, — нас тоже ещё долго не забудут. Кто-кто, а колдуны будут знать моё имя. Ведь не многие могут то, что под силу мне. Вот скажи, кому ещё достаточно одного волоса, чтобы сделать с его хозяином всё, что угодно? Я теперь так силён, что способен управлять всем этим явным миром…, — но тут колдун осёкся. Его вознёсшиеся куда-то мысли неловко шлёпнулись о всплывающие сомнения. — Если бы я только мог…, — продолжил он, — если бы только мне был подвластен ещё и сказочный радужный мост Судьбы, голос Случая. О, почему Всесильный Саваоф не дал мне ещё и этой силы? Почему он не отобрал у Светлых Богов ключи от мостов? Мы намазали бы всё человечество на ломоть безысходности и страха. Этот мир был бы наш…

Что говорить, даже твоё имя, имя моего слуги, моего раба, благодаря моей силе останется жить в веках. Повторяю, если бы только не безпощадная Судьба в руках этих глупых Хранителей! Она висит где-то высоко в небе, словно камень над головой у каждого из живущих. Да, Сглаз, сначала кто-то собирает над каждым из нас эти камни, а затем начинает их бросать в наши прикрытые и не прикрытые ермолками макушки…

И тут я безсилен, поскольку давно знаю, что есть на свете человек, способный не ко времени выхлопотать у своего Рода камень для меня, мой …могильный камень.

— Но, хозяин, — возмутился Сглаз, — Бардак же заверил, что убил мальчишку…

Поклад с недоверием посмотрел в сторону карлика и медленно встал из-за стола:

— Я больше верю малопонятным знакам Гад Ании, чем честному слову Бардака. Меч Индры до сих пор не найден. Кстати, твои собратья, мои верные подданные, обещали помочь нам в его поиске?

Колдун с укоризной посмотрел на слугу.

— Если карлики Троллигвы, — ответил, обидевшись, Сглаз, — сказали, что меча нет, значит, его там нет.

— Ну, да, — согласился Поклад, — только и твоим друзьям я верю не больше, чем Бардаку. У меня теперь никому нет веры. …Меч Индры нелегко спрятать. Где-то он всё же есть, и грош цена вам всем, если не можете его найти… Ладно, Сглаз, оставим это. — Хозяин лениво махнул костлявой рукой. — Похоже, ты прав, придётся доставать семистрел. Готовь жертву, посмотрим, что он скажет. Ты, кстати, не выбросил пояс «коршуна»?

— Как можно…? — откладывая в сторону палку, развел руками горбатый раб.

Они начинили семистрел свежей кровью жертвы и разметали карты на магическом круге. Заканчивая долгий обряд, Поклад положил пояс арима под подставку семистрела, прочёл заклинание и сильно крутанул отполированный за долгие годы его ладонями медный шар наверху оси. Семь тонких указующих стрел завертелись так быстро, что вначале даже пропали из виду. Вскоре каждая из них замерла над определённой Судьбой картой.

Стрелы тоже не пестрили разнообразием. Как и обереги на Гадах Ании, они вскрыли слова: «Бог», «воин», «молния», «смерть», «царь», «оберег», «волшба».

— Что это? — не к месту глумливо поинтересовался Сглаз, — неужто кокнули нашу «пташку»?

И вдруг Поклад взвыл, схватившись руками за голову, а карлик в недоумённом испуге посмотрел на семистрел.

— Что там? — испуганно повторно спросил он, но так и не получил ответа.

Колдун выдернул пояс из-под подставки и вложил туда вместо него свои чётки. Снова прочтя заклинание, он яростно запустил в долгий полёт по кругу волшебные стрелы. Пятеро из них замерли на прежних местах: «Бог», «воин», «молния», «оберег»,  и «волшба». Две оставшиеся — «дорога» и «враг».

Старый колдун сидел неподвижно, пристально всматриваясь в значения символов. Его плешивая голова покрылась мелкими капельками пота. Страшный карлик Сглаз был до смерти перепуган, ведь он никогда не видел Поклада таким!

— Хозяин, — осторожно спросил он, — неужели всё это заслуживает того, чтобы так…? Что там, что открыл семистрел?

Поклад трясущимися руками вытер лицо. Его клочковатая, рыжая борода нервно дёрнулась, выдавая чрезмерное волнение.

— Семистрел? — болезненно прохрипел он. — Мальчишка жив. Вот, видишь? «Бог», «воин», «молния». Меч Индры с ним, вот почему его не нашли. Дальше «смерть», «царь», «оберег», «волшба»… — «коршун» погиб. «Оберег» — костяшка моих чёток, «волшба» — у Вершины! Сами чётки с семистрелом говорят о том же, добавляя лишь, что Вершина и мальчишка сейчас в пути… и костяшка с ними…

— Ну и что с того, — не понял карлик, — всё равно «коршун» мёртв, и его оберег и знак…

— Там звено моих чёток! — неистово гаркнул колдун. — Ты это понимаешь? Костяшка приведёт, если уже не ведёт их ко мне. Теперь они найдут меня, где бы я ни был. Вот он – мой камень судьбы!..

Карлик оторвал взгляд от семистрела, повернулся и не спеша побрёл к остывающему котлу.

Господин и его раб надолго замолчали, погрузившись в размышления и занимаясь мелкими делами. Даже когда на дворе стояла глухая ночь, ни колдун, ни Сглаз и не думали ложиться спать.

К утру карлик приготовил поесть, и лишь за трапезой они немного оживились.

— Хозяин, — первым прервал молчание горбун, — а что если нам уйти отсюда? Нет, на самом деле. Подадимся на запад, к Московии или даже дальше. Там наши теперь спешно меняют русам Богов, время грядёт весёлое. Под шумок осядем, затеряемся. Пока до той земли нет дела ни старым Богам, ни придуманным новым, люди тянутся к колдунам, прорицателям, и те плодятся, как зайцы. Тех, кто откроет нам сердца и захочет учиться, мы «свяжем» в тесный кружок, дадим понять, кто здесь хозяин, это ведь несложно? В таком обережном круге ни одна собака тебя не сыщет. Любой из «учеников» костьми ляжет за страх потерять то, что его кормит и поит… А ведь это целая армия колдунов! К ним на поклон будут идти все окрестные вельможи, а это золото, камни, власть.

Подумай: …мы сами будем создавать напасти, и сами от них будем людей избавлять, а когда все вокруг нам будут обязаны, что нам стоит тогда попросить кого-нибудь о пустяковой услуге охранять нас?

Даже в самом худшем случае, скажем, если и объявится там – в чём лично я сильно сомневаюсь – твой «камень судьбы», его тут же закопают на любую глубину, какую только ты пожелаешь…

Поклад внимательно выслушал хитреца раба. Конечно, Сглаз и сам не хочет потерять всё, что имеет. За спиной такого чародея, как Поклад и этот карлик в глазах других молодец. Но, похоже, сейчас он говорит дело. Время-то ещё есть, а эту армию колдунов и на самом деле должен же возглавить кто-то сильный?

«Я их накручу, — рассуждал Поклад, — сделаю своей тенью. Любая моя прихоть будет исполняться тотчас же, уж этого я легко добьюсь. Дам им немного власти, научу простейшему. Вскоре любой из них лучше умрёт, чем откажется иметь под каблуком хоть село, хоть полсела….

Ух, и развернусь же я там! Ведь главное даже не способности к колдовству, в простейшем-то они совершенно не нужны, главное, чтобы меня слушались, а уж этого я смогу добиться, как никто другой, а здесь? Меч Индры не вернёшь, но мы со Сглазом ещё побарахтаемся. Настал час послужить мне коготкам и волосам с поясами «Коршунов», «Скорпионов», «Кобр». Пусть ищут след чародея Вулкана, пусть вывернут наизнанку горы и лес, нашли того, кто украл у меня из-под самого носа Древо Явного Времени. Мне сейчас очень нужно обладать временем…».

 

…Тем же утром дом колдуна опустел. Сглаз окропил вчерашним варевом оставляемое жилище на тот случай, если сюда когда-либо придёт Чабор или кто-то другой. Теперь и через год, и через десять любой вошедший сюда и вдохнувший этой заразы свалится замертво. Этот дом обречён, как и многие другие до него, иметь лишь одного хозяина. Никто не смеет претендовать на имущество Поклада до тех пор, пока оно не рассыплется в прах от времени…

Поклад и Сглаз ушли на юг, в обход безкрайнего Леса. Они имели достаточный запас золота и самоцветов, чтобы покупать коней, вдоволь есть, сладко спать. Сторонились они только рубежных разъездов казаков Великой Асии, которые жёстко ставились ко всем, имеющим сероватый цвет кожи и явные признаки нечистого. Разбойный же и случайный люд, встречающийся на пути колдуна и карлика, обходил их сам. В случае чего достаточно было Сглазу выглянуть из-под капюшона – и путь освобождался сам собой. Незадачливые же «вольные стрелки», кормящиеся разбоем на дорогах, придя в себя после той памятной встречи, ещё долгие годы после этого вспоминали змеиные глаза, пожирающие не плоть, но Душу.

К концу весеннего времени чёрный колдун, и его раб пересекли безкрайние степи и ступили в земли кривичей. С наступлением непогожего месяца листопада[79] они уже обжились среди топей и болот в сырых лесах полоцкого княжества. Тут их и застал первый снег.

Их новое жильё было копией старого, оставшегося далеко к востоку. Разве что дымоход здесь был скрыт меж валунов, смыкающихся тяжёлым сводом над приземистой крышей их новой, тоже весьма скромной избушки.

Как и ожидал пришедший из веров Поклад, местный колдовской мир здорово «передёрнуло» с его приходом. Волхвы, и без того гонимые с родных земель, слыша о появлении столь сильного чародея, лишь вздыхали: «Что ж вы хотите: корова сдохла – мухи садятся. Идите и ищите защиты у тех, кого не гоните, кто поёт: «Радуйся, радуйся вовек Иерусалим» и вешает на выю, словно украшение, распятого на кресте человека…»

Вскоре волхвы, кто уцелел, и вовсе ушли, бросая всё в руках Богов и оставляя обещание, живущее легендой и поныне, вернуться сюда только через тысячу лет. Так уж сложилось, что люди, как скот – кто погоняет, за тем и идут. Те, кто слабы Душой по приказу окрещённых «лисами»[80] князей рушат древние, намоленные Капища, а на их месте строят храмы нового, уж больно ревнивого Бога – того, что не признает других. Не в другом месте строят, на том же, а вот-де новое – значит, лучшее.

Конечно, не все были с тем согласны, да где они теперь, те несогласные? Все висят вдоль торговых трактов, а иных уж и кости давно псы по перелескам растаскали.

Как народ мыслит? «Раз и некопные князья кланяются новой вере, значит, она всё же сильна». Хотя сам народ давно на себе почувствовал, и как она сильна, и особенно прочувствовал, как больно …она сильна. Хочешь или нет, а собирайся люд в кучу – и в реку, креститься – князь приказал. Хоть уж подождали бы Водосвятья?[81] Нет же, у них, когда князь сказал – тогда и водоствятье. У вятичей остался было волхв Ярила, так того, старого, «окрестили»[82] за одни только слова: «Не зовите сего князя ясным – назовёте после красным»…

Так тут и жили. «Новый» Бог высоко, «красный» князь далеко, вот люди к колдунам и потянулись, ведь волхвов и ведунов вовсе не осталось. Как же, нового Бога нужно бояться. За грехи какие-либо наказывает люто, это тебе не старые добрые небожители. Да и князь уж больно крут. Вон и братьев своих зарубил. Знать, силён Владимир, ничего не боится. Ну не врагами же с расами жить из-за одного непутёвого князя? Мы ведь братья — славяне. А Владимир хоть и своевольничает, да в жёны дочь нашего князя всё же взял, значит, и нам он теперь голова, по кону. …Своего-то князя всё равно уже не вернёшь». А то, что у Владимира жён, как семян в подсолнухе, так что ж тут? Полукровке князю не прикажешь кон блюсти, для оных в ходу закон. Как в народе говорят: «У царя – полукровки и честь – получесть, и ум…». Старого князя, конечно, жалко. При нём не худо было, вольно. А новый…? Ну, людям сильная рука тоже неплохо.

Странное дело, но колдуны и при новой вере остались. С виду-то они безобидные, доступные. Старых Богов более не почитают, нового же – напротив. Молитвы к своему колдовству примазали и приклеили так, будто так всегда и было. Всё это с властью не спорит, она их и не трогает. Вреда-то от них вроде никакого нет, а польза глядит-ко есть. С молитвами этими народ к новой Вере привыкает, опять же, как-будто это она их от напасти спасает. А кто эти напасти на них напускает, о том народу думать некогда. Да если бы даже и было когда, то всё равно на колдунов-то никто не подумает.

Конечно, любому проще сказать, что это сосед на тебя всякую порчу наводит. А то, что тот же сосед не то колдовать – связно говорить-то порой толком не может, это мелочь. Ну, чем не жизнь колдунам в этаком людском болоте?

В общем, быстро проросли Тёмные семена Поклада и Сглаза, брошенные в благодатную землю безверия. Сразу после того крепко тряхнуло местных целителей. Появившиеся, пришедшие из веров (как они намеренно себя называли, чтоб опорочить имя честного народа) сразу долго никак себя не проявляли, всё присматривались. А тут из местных лесов ни с того ни с сего всякая «нечисть» стала в сёла да веси захаживать, будто к себе домой, словно прорвало их вдруг. Люди бегом к колдунам: «Братцы, помогите! Одолели Тёмные нави, вы ведь можете…».

Где там! У половины новоявленных колдунов речь отнимается от одного упоминания о настоящей «нечисти». Все ведь привыкли, что в сказках да былях и леший, и берегини, и чудища те же. Что тут сделаешь, когда из леса …такое полезло? Вона, кто это там за забором орёт, будто бешеный бык? Поди, попробуй это пугало чешуйчатое выгони…

Тут кто-то и пустил слух, что колдун какой-то новый объявился. Не то он из веров, не то из Староверов. Со всех окрестных сёл чертей повыгонял, ух и силён! С ним карлик, страшнючий – ужас! От такого любая нечисть сама перепужается и сбежит. Этот дед за малую плату может быстро обучить своему ремеслу почитай любого…

И потянулись люди неразумные к колдуну Покладу. Как  говорил хитрющий Сглаз и  задумывал его хозяин, так и получилось. Знал бы народ, какая беда пришла к ним с востока, ведь ещё долгие века это «чёрное» семя, брошенное в благодатную землю безбожия, будет давать буйные всходы. Ну да не о том сейчас….

Через три года слухи о колдуне из веров облетели всю полоцкую землю. Попасть к нему нечего было и думать. Бродили ходоки по окрестным сёлам, спрашивали, как добраться, да всё напрасно. Пока не объявится Ульян Ковтун, здоровенный, щербатый детина – проводник к колдуну, нечего и думать о том, чтобы отыскать того вера, что бесов изгоняет. По виду, так этому бы проводнику где-нибудь в княжьей дружине мечом махать, а не жаждущих исцеления (кто побогаче) к колдуну в лес водить.

Никто из тех, кого он провожал туда с плотно завязанными глазами, чтобы не запомнили дорогу в «топи» да «непроходимые болота», ни разу даже ног не замочил. То ли проводник был редкий умелец, то ли…

Конечно «то ли». Народ дурили, как только могли. А этот Ульян один раз так браги набрался, что полночи, стоя пьяным в тумане посреди деревенской лужи, где гуси купаются, всё брод искал. К утру он, конечно, протрезвел, а всё равно так и стоял по колено в воде, как цапля, пока детишки на берег не вывели.

Однако ж проводник к колдуну был единственный, и это знали все. «Исцелённые» благодарили чем могли за помощь и его, а после того возвращались домой, где вскоре и помирали. Родные особенно-то и не расстраивались, говоря: «Хоть пожил наш Проша здоровым ещё малость. Ишь, хворь скосила, жаль, рядом колдуна не было помочь, да и не надо. Помер человек – ну и что с того, и раньше так же помирали…»

Мелкие колдуны Поклада просто боготворили. Если кто и знал, как к нему попасть, даже под страхом смерти пути не укажет. Как же – Учитель. Иные могли даже похвастать тем, что своими глазами видели чудо исцеления. «Всего-то, — шептались они с сотоварищами, — клок волос ножницами срежет, пару ногтей отстрижёт, пошепчет, и раз!… Совсем не больно. Что интересно, и больным режет, и здоровым. Под старость, видно, стал забывать, кому чего резать».

То, что волос и ногтей у Поклада и Сглаза набрался уже целый мех, не знал никто, как и того, что колдун и его помощник со всем этим потом делали. А делали они страшное. Ведь не зря говорил как-то Поклад, что ему и волоска достаточно, чтоб из человека сделать зверя. А ногти-то и волосы стригли у всех, кто приходил – и у больных, и у провожатых…

 

Как-то одним безоблачным летним утром Ульян по прозвищу Ковтун как всегда безцельно слонялся у корчмы в слободе, что стояла где-то на окраине Полоцка. Денег у него не было, всё пропил, а к колдуну велено было неделю не появляться. Ещё два дня нужно было что-то есть, где-то спать. Едва только ветерок доносил из корчмы безумно дразнящие запахи еды, его пустой живот выводил просто немыслимые рулады.

Можно было, конечно, с «лопоухих», ожидающих в постоялых дворах, когда их отведут на исцеление, стребовать на пропитание, мол, иначе не поведу. Да где можно, уж взял, а наглеть не стоит. Расскажут колдуну, тот всё обратно отберёт или вычтет со следующего прихода. «Ох ты, доля моя, долюшка», — горько подумал Ульян.

— Эй! Добрый молодец! — вдруг окликнули его сзади. Ковтун обернулся.

К нему плотным полукольцом подъехали семеро всадников. Одеты богато, на московенский манер, кони под ними добрые…

— Ты, что ли, будешь провожатым к колдуну – изуверу? — спросил тот, что стоял справа.

— Я.

— Сведи нас к нему, — то ли спросил, то ли приказал «правый».

Ковтун и рад бы отвильнуть, да уж больно жёстко спрашивают.

— Не можно теперь, — просто ответил он. — Колдун сказал, к нему пока не ходить до времени…

— Мы покупаем у тебя это время, — надменно сказал тот, что стоял слева. — Сколько ты хочешь?

— Вельможные витязи, — в страхе развёл руками проводник, — не сумневаюсь, что в цене сошлись бы, деньги мне не помешают, да ослушаться не смею. Раз старик сказал не приходить до срока – не пойду, уж не взыщите.

«Правый» кивнул. Трое всадников быстро спешились и в один миг придавили Ульяна к стене корчмы.

— У нас расчёт бывает разный, — зло улыбнулся «левый», — неужто не договоримся?

— Н-н-н-е губи, — шипел придушенный проводник, — я один дорогу знаю. Погубишь – вести будет некому.

«Правый» сделал знак, и горло «незаменимому» слегка отпустили. Оставшиеся на конях дружинники во главе с молодым вельможей тоже спрыгнули на землю и обступили Ульяна кольцом. «Коль так боишься, — шепнул на ухо проводнику «правый», — доведи до дома и иди с миром. Мы люди занятые, ждать не можем. Видишь это? — он хлопнул себя по увесистой поясной мошне, — это уже почти твоё, только не упрямься и будь поучтивей. Неужто колдун тебе хотя бы за двадцать лет службы столько заплатит»?

Ульян почувствовал, как тёплая волна блаженства хлынула к его сердцу от одной только мысли о скором немалом богатстве.

— Ну, — напирал «правый», — может, скажешь, чем это таким занят колдун? Мы его, как занятые люди занятого человека, поймём.

Молодцы снова придавили проводнику горло.

— Ничем, — прохрипел Ульян,— учеников стрижёт. У него такой обычай…

Тут ему совсем перекрыли доступ воздуха, подержали так немного для порядка и отпустили. Ульян сполз по стене, бешено вращая глазами и жадно захлебываясь воздухом. Воины терпеливо дождались, когда он придёт в себя.

— Ну, так что? — вежливо спросил «левый». — Сговорились мы или нет, что-то я не пойму?

— Т-хы, — откашлявшись, проблеял Ульян, — с кем хошь договоришься…

Дружинники одобрительно загоготали.

— А на кой ляд он их стрижёт? — видя, что торг состоится, спросил уже мягче «правый».

— Он всех так, — в свою очередь более охотно стал отвечать и проводник. — Кто к нему приходит – у всех чегой-то отстрижёт.

— Ого! — улыбнулся «правый». — То не колдун, а лишай какой-то стригущий.

Воины снова громко засмеялись.

— Ты есть-то хочешь? — вдруг поинтересовался «левый». — Давай перекусим — и в путь…

Они вошли в корчму и дружно расселись за столами. Обильная еда вернула проводнику былую уверенность в себе, и он разговорился. В конце концов, решили, что доведёт он их до Ложковой гати, а дальше с ним пойдут только трое: «главный» и его верные «левый» и «правый».

После сытного обеда вскочили на коней, усадили Ульяна вдвоём с моложавым воином с бабьим лицом – и в путь.

 

КЛУБОК 9

Долго ли, коротко – солнце к вечеру. Добрались они до Ложковой гати, оставили у неё коней, четверых дружинников и скрытно по Клаевой низине отправились к лесу.

На поверку путь оказался недолгим. Как стемнело, стали на ночлег, а с рассветом, едва успели углубиться в непроходимый Берецкий лес, проводник откланялся, взял обещанную мошну с деньгами и указал на поросший серым мхом бугор.

Непрошеные гости колдуна, осмотревшись, тут же отправились к неприметному жилищу. Шли, не таясь, звучно шагая по сухим веткам, густо устилающим сырую землю низменного леса.

Колдун и карлик встретили их у входа. Гости, оторопев от того, что их, как видно, ждали, остановились, разрозненно поприветствовав хозяев. Берецкий колдун, опираясь на свою чудную клюку, грозно посмотрел на вероломных гостей и спросил звучно, даже не удосужившись выслушать, кто и зачем к нему пожаловал:

— Стоило ли попусту тащиться в такую даль, добры молодцы?

Его голос звучал властно и, как показалось, даже с угрозой.

— Не ко времени вы. Сказано же было: занят я сейчас. Только закончен постриг, дел много, идите-ка лучше с миром туда, откуда явились…

— Не больно-то ты приветлив, — возмутился один из гостей. — Поди и не понял, с кем разговариваешь? Перед тобой боярин Всемил, — воин указал на молодого, богато одетого гостя, — так что будь учтив. То место, где ты обосновался — его земли, поэтому не болтай лишнего, дед, коль дорожишь своей шкурой!

— Шкурой? — Старик страшно оскалился. — Что ж ей дорожить? В миру, — добавил он как-то двусмысленно, — бывает так, что и сам  уж хотел бы с ней расстаться.. со шкурой своей, да не можешь. — Колдун блеснул из-под капюшона чёрными глазами, хитро глядя на говорившего с ним воина.

Молодой боярин, как видно, не хотел ссориться и решил сам вступить в разговор:

— Псор ещё молод и горяч, ты не сердись на него, колдун. Князь Владимир послал меня за тобой. Что тебе за жизнь здесь, в лесу, меж пней да коряг? Князь даст дом, землю, людей, сколько надо золота…

— А что взамен? — выглянул из-за спины колдуна ужасный карлик.

Всемил замолчал. Странное ощущение незримой угрозы, исходившей от худого, слабого старца, многократно усилилось.

— Взамен, — сказал вместо княжеского посла сам Поклад, — светлый князь, наверное, хочет, чтобы я стал ему служить? Или нет, не так, я, конечно, буду считаться его помощником, гостем, кем угодно, но на самом деле буду именно слугой. Знаешь, Сглаз, а проводи-ка ты их по-своему, разговор окончен. Я же говорил тебе, боярин, зря ты сюда пришёл.

Володимиру же Красному передай, чтоб и не думал искать меня со своими вояками, не то сотворю с ними что-нибудь недоброе, а что я могу, он скоро узнает… от тебя. Надо чего – пусть сам приходит, а приведёшь его ты, — колдун указал сухим, когтистым пальцем на второго спутника боярина. — У тебя, видать, ума побольше, чем у этих…, да и язык покороче – жить не мешает. Только по своей воле, без Красного, лучше меня не ищи. Ну, об этом тебе можно и не говорить. Скоро ты и под страхом смерти не захочешь появляться в этом лесу. Иди-ка ты, молодец, они тебя догонят…

Берег – так звали этого воина – покосился на своих спутников, стоящих недвижимо и не мигая смотрящих в змеиные глаза страшного карлика. И тут, будто кто-то невидимый толкнул его в спину…

Очнулся Берег только тогда, когда расступившийся лес ударил ему в глаза ослепительным солнечным светом, щедро льющимся на благоухающую зелень Клаевой низины. Сочная высокая трава жадно тянула к Великому светилу молодые, нежные побеги…

У того большого муравейника они вошли в лес, сильные, уверенные в себе. Как же всё вдруг переменилось? Теперь молодой княжеский гридень чувствовал себя ребёнком, проснувшимся от ночного кошмара в огромном и пустом доме. Ему хотелось бежать отсюда сломя голову!... Но как же боярин Всемил и Псор?

Берег выбрался на солнечный свет. Тень леса всё ещё хранила в себе угрозу страшного колдовства. Он уже не надеялся увидеть своих спутников живыми и здоровыми, поэтому был несказанно удивлён, когда они вскоре вышли из злополучного мрачного леса весёлыми и разнузданными. Всемил хохотал до слёз без видимой на то причины, да и боярин взахлёб заливался пустым смехом.

Заметив стоявшего невдалеке Берега, Псор подошёл к нему и хлопнул по плечу:

— Что, тебя за нами послали? Напрасно. Что ж вы думаете, что мы уж и со стариком не справимся?

Продолжая смеяться над всякими глупостями, они спешно направились в сторону гати к ожидающим их возвращения дружинникам. Едва только необъяснимое веселье прекращалось, Псор говорил Берегу что-то вроде:

— Идём, брат. На гати, поди, и кони заждались, и хлопцы передрались…

Тут же он и Всемил дружно начинали смеяться, и снова до слёз…

 

К ночи добрались до Ложковой гати. Четверо их товарищей так же, как и Берег, с тревогой встретили дурацкий смех боярина и Псора. Ужинали молча, косясь на беснующуюся парочку, готовую смеяться над чем угодно. К ночи с горем пополам уснули.

Глубоко заполночь всех разбудил дежуривший у огня Игорь – юноша с девичьим лицом и высоким, детским голосом:

— Вставайте, беда!..

Княжьи дружинники, приученные к ночным тревогам, быстро подхватились. Они обступили кольцом лежащих рядом Псора и боярина Всемила. Боярин выгибался всем телом, стонал. С его верным дружинником тоже творилось что-то неладное.

Берег принёс от костра горящую головешку. Блики огня выхватили из мрака перекошенное болью лицо боярина и изуродованного неведомым недугом Псора. Кожа на его лице, руках покрылась коростой, бородавками и пятнами.

Под утро, наскоро собравшись, дружинники тронулись в путь. Псора и боярина везли в настиле, сооружённом на спинах коней. Всемил ещё кое-как пришёл в себя, хотя по-прежнему продолжал жаловаться на боль во всём теле, головокружение и тошноту. Псор же был совсем плох. На него старались даже не смотреть, уж больно страшен он стал…

Через два дня с горем пополам добрались до Слободы. Боярина и то, во что превратился Псор, отвезли в отдельный дом на её окраине. Утром следующего дня приехал сам Владимир и тут же позвал к себе Берега.

Измученный за ночь проклятиями родственников Всемила и Псора, Берег явился к князю без промедления. Терпеливо храня до сей поры молчание о том, что же произошло в лесу у колдуна, тут он сходу выложил всё, что только там видел и слышал.

Владимир и верил, и не верил в слова Берега. Слухи о могуществе колдуна из Берецкого леса уже долетали до него, потому и снарядил князь к нему такую представительную делегацию, но. Слухи-то слухами, теперь же дело коснулось и его лично, ведь Всемил – лучший из его разношёрстной свиты, расторопный, сообразительный. Самые тёмные дела доверял ему князь, а тут…. Но с другой-то стороны, кому ещё было доверить ехать на беседу к колдуну из веров?

Слушая долгий рассказ своего гридня, погружённый в глубокие раздумья князь медленно ходил по комнате. Когда же Берег закончил, князь вдруг крикнул:

— Стража!

На его зов явился здоровенный четник с чёрной, широкой, как лопата бородой.

— Беги к Милодуху, — приказал князь, — у него под замком сидит Ортай – волхв полешуцкий. Может, живой ещё, ведь только-только отловили. Бери того волхва и тащи сюда, коли есть ещё кого тащить…

Стражник в одно мгновение поклонился и исчез за дверью, а князь, то и дело бросая беспокойный взгляд в окно, снова принялся отмерять гулкие шаги по толстым доскам скоблёного пола.

Берег, довольно долго молча сидевший на лавке у печи, решил, наконец, нарушить зловещую тишину.

— Из каких это полешуков? — спросил он.

— Из самых что ни на есть, — неохотно ответил князь, — дрягвичский. Ух, и наглый. Казнить бы, да всё не соберусь придумать как. Упирается, я, мол, не волхв, только в учениках у Ладимира ходил.

— Да уж, — чувствуя несловоохотливость князя, тяжело вздохнул Берег, — вот ещё один полешук в Берецком лесу объявился. Одни напасти от них.

Владимир, выныривая из задумчивости, вяло отмахнулся:

— Берецкий-то? Нет, …этот не полешук. Говорят, что он из веров будет. Только странно, что, как ты говоришь, сер он ликом своим, будто хазарин. — Князь о чём-то своём задумался. — Веры не мешают крови с инородцами[83], хотя…. Пришёл-то он из веров? Видать, потому вером и кличут...

Дрягвичских волхвов, — князь, щурясь на свет, кивнул в сторону окна, — это я о том, которого сейчас приволокут, — сколько ни били от Полоцка до Киева, а пока ещё не выбили. Вначале на кол сажали, жгли, ныне же вовсе половиним, а всё равно хоть один да всплывет где-нибудь в глубинке. Я уж начинаю думать, что каждый полешук – волхв. Вот где заноза так заноза. Как из леса – не сомневайся: день – два обживётся, и давай народ «жизни учить», князя дурными словами поносить.

В дверь тяжёло постучали.

— Ну, что там? — отозвался Владимир.

Заглянул чернобородый:

— Княже, куда полешука этого?

— Сюда. Куда ещё? — нервно выдохнул Красный, проходя мимо Берега и  усаживаясь на высокий стул – посаду. В воздухе проявился бражный перегар, исходивший от некопного[84].

Чернобородый и другой страж – точная его копия, только немного помоложе,   втащили в комнату какого-то человека. Среднего роста мужик, лет сорока, насколько можно было рассмотреть за потёками крови да синяками. Берег никогда раньше живьём волхвов не видел. Нынешняя власть давно начала отваживать их от этих мест. И кто его знает, какая от них угроза или беда?

— Что маешься, князь? — спросил волхв, судя по всему, до сих пор не сломленный пытками и порубом[85]. — Видать, надоело тебе меня с собой таскать, решил поразвлечься?

— Видал? — кивнул в сторону волхва князь. — Я же говорил – наглец! Мало тебе было, Ортай? Видно, загоилось, раз снова под щипцы просишься?

— Да где уж, — понуро отозвался мужик, — дашь ты загоиться, как же. Вот уж правду говорят: «Нет хуже полона, чем у брата в работниках». Нет больше сил, — прошипел в злобе волхв, — терпеть от вас, соседушки.

— Кто это тут соседушки? — начиная выходить из себя, переспросил князь. — Хозяева! Ортай, мы всегда были тут хозяева. Это вы теперь нам соседушки, вроде крыс: зашились по углам и творите всякую шкоду, где только можно.

Волхв вздохнул:

— Мы на своей земле, князь. Что хотим, то и творим. Что б ты делал, если б в твоём доме верховодил чужак? Ведь мы же всё теряем: дома, землю, волю, жён, детей…. И с чего б тогда хоть не нашкодить немного, коли твоё забирают?

Владимир решительно встал, подошёл к пленнику и со всего маха ударил того по лицу:

— Закрой рот! — крикнул он. — Когда мой отец шёл на Саркел,  сильно он маялся от того, что пожёг хазарские дома? …Маялся он, когда вернул долг Константинополю рабами, взятыми из разбитых им хазар? Брал-то золото, а вернул людьми. Их воля его не интересовала, пускай бы спросил, желают ли они в полон или нет? Скажи, ведь смешно даже думать об этом. Он пришёл, победил, и сделал так, как того желал. И я так же, как и отец, пришёл, победил и делаю всё, как мне надобно.

…Волю у них отбирают. Да на кой она тебе? На кой?! Покоритесь и живите мирно. Мне дел больше нет, как с каждым полочанином или дрягвичем в отдельности воевать. Вот ты мне скажи, что тебе, дань в один с десяти мешков со двора – убыль?

— То не убыль, — сплюнув кровяной сгусток себе под ноги, ответил волхв, — то безволье. Хочу – даю тот мешок, хочу – нет. Могу и два мешка дать, …но по своей воле. Да и к отцу ты не равняйся. Он ворогов хазарских и к крыльцу своему не подпускал, а ты их уж и за стол собой приглашаешь, совет от них берёшь. А всё потому, что сам по крови …серый.

— Заткнись! — снова замахнулся князь, но почему-то опустил руку, вернулся к посаде и сел. — Ортай, — Владимир вдруг сменил тон, — а вот дай я тебе волю, интересно, что бы ты с ней делал?

Волхв поднял голову и внимательно посмотрел в глаза ни с того ни с сего переменившегося князя. Не уловив в фиолетово-красном от пьянок лике ни насмешки, ни правды, Ортай перевёл взгляд на Берега. У того аж мурашки по спине пробежали. Берег вдруг ощутил всю боль того, что этот полешук называет безвольем.

— Отвечай, Ортай, — напирал князь, — на кой тебе эта воля?

— Воля? — переспросил волхв. — Ты можешь делать со мной всё, что хочешь – убей, на кол сажай, но прежде дай волю. Я хотел бы и родиться, и умереть вольным. Так даже лучше – дай волю, и сразу вели убить.

— Зачем? — удивился князь. — Тебе нужна воля только для того, чтобы умереть?

— Отпустишь ты – полонит другой. Много вас тут, а так… помереть вольным – дело большое.

— …Так не годится, — князь развёл руками и с досады хлопнул себя по худым ляжкам. — Ты ведь понимаешь, что без услуги я тебе воли не дам, а если будешь знать, что всё равно скоро умрёшь, мою просьбу выполнишь лишь бы как. Нет уж, давай сговоримся. Я тебе дам волю, а ты взамен этого в короткий срок выходишь двух моих воинов.

— Князь, князь, — с укором покачал головой Ортай, — как гонять и бить, будто зверей, от Киева до Литвов – так волхвов, а как выходить кого – опять волхвы. Неужто думаешь, что кто-то станет тебе помогать? Да и не волхв я вовсе, говорил же.

Владимир пропустил мимо ушей последние слова полешука.

— Я ведь даю хорошую цену, — продолжал он, — ты же сам говорил, что воля – дело большое.

— Что мне воля, когда куда ни кинься, опять поймают и к тебе же приведут. Мне б такую волю, чтоб среди людей жить и вольным быть…

— Торгуешься? Думаешь охранную грамоту себе выхлопотать? Это дело не плёвое, надо согласить с боярами да епископом…

— А выходить двоих, по-твоему, пустяк? Я ведь их ещё и не видел. Может так статься, что они безнадёги, и тогда моя воля…. Мне уж либо смерть, либо воля с охранной грамотой. Что-нибудь да выхлопочу. Да и что для тебя совет и бояр, и ваших же хазарских епископов? Ещё и не такое сам решал.

Князь замолчал. Берег уже начал думать, что он так никогда и не примет решения касательно этого непокорного Ортая. Но, как видно, когда очень нужно – и князья умеют пригибаться...

— Добро, волхв, — сказал Владимир. — Как только Псор и Всемил встанут на ноги, дам тебе вольную с охранной грамотой. Будешь вольным от податей, но не от законов, учти это. Как липа отцветёт, я поеду в Киев. Всемил должен быть со мной, живым и здоровым. Смотри, Ортай, без всякого там. Чуть что – на том свете найду, ты меня знаешь.

Берег, ты свидетель, княжеское слово даю, что выполню обещанное, — князь по старинке поднял правую руку ладонью вперёд.

 

…Через месяц зацвела липа. За всё это время Ортай лишь четырежды выходил из Слободы в лес, за корешками да травами. Из дома, где находились Всемил и Псор, волхв – всё же будем называть его так – выходил немногим чаще. В общем, старался, как мог. В дом никого не пускали, да никто, по понятным причинам, особенно-то туда и не совался.

До сих пор обозлённые боярские родственники ходили к князю жаловаться на Берега, требовали наказать его за скрытность и за то, что странным образом уцелел там, где пострадали их сердешные родичи. Владимир молча выслушивал их, но ничего не предпринимал. Он прекрасно знал, о чём пекутся эти люди.

Всегда, стоит только заболеть молодому ли, старому, так, чтоб с постели с недельку не вставать, найдутся родственники, которые, оказывается, в нём Души не чают. И чем богаче больной, тем неожиданнее и сильнее его начинают любить и ценить, с тайной надеждой на завещание. Такие родственники и похоронят за свои деньги, только б разделить твои.

Псор и боярин Всемил уже довольно долго болтались между небом и землёй, а потому их родственники начинали заметно нервничать. Поскольку на Владимира и жаловаться-то некому, выше только Боги, то действия полесского волхва даже не обсуждались. Хоть по приказу самого князя и перебили тех волхвов видимо-невидимо, а вот пусть поживёт один пока, раз сам князь не против.

Излечит полешук «порченых» или нет, будь он хоть сам чёрт, а жаловаться некому. Вот и шумели родственники, сотрясая воздух и брызгая слюной, понося недосмотр Берега, из-за которого и маются Всемил и Псор. Дурная кровь, разбуженная затянувшейся кончиной прокажённых, вскипала бурно лишь в палатах князя, но за их порогом все затихало.

Встречая Берега, сердобольные родственники вовсе опускали глаза. Конечно, ведь совестно поносить человека за его спиной, да уж больно «заметно» надо было «любить» умирающих, непременно заметнее других, и ругать Берега тоже. Конечно, в глаза-то никто не рискнёт что-то сказать княжескому гридню. Берег удалец такой, что если по лбу кому щёлкнет, то и сапоги свалятся…

Вскоре начал отходить цвет липы. Не суждено было сбыться тяжбам боярских родственников. Сдержал волхв своё слово.

Бледное, усталое лицо Всемила светилось улыбкой. За долгое время болезни он впервые вышел во двор. Следом на свет божий, щурясь появился и Псор. Боярскому сподвижнику за надменность и несдержанность в общении с берецким колдуном серьёзно досталось на орехи. Его кожа и после лечения оставила на себе печать изувера в виде безобразных тёмных пятен и следов кожной коросты. Но, так или иначе, это уже был Псор. То, чем он был совсем недавно – красное, бесформенное и жуткое существо – исчезло. Теперь воин боярской свиты понимал, что имел в виду колдун, говоря «бывает, что и сам хотел бы со своей шкурой расстаться, да не можешь». Псор и сейчас с ужасом вспоминал тот страшный зуд, избавление от которого ему виделось только с потерей кожи, а, стало быть, и жизни.

Боярин Всемил медленно пересёк пустой двор, подошёл к волхву и низко поклонился ему до самой земли. Бледный, измотанный недосыпанием и ещё не зажившими ранами Ортай взял его за плечи и потянул вверх, принуждая подняться.

— Ну что ты, боярин, — выдохнул он, — не нужно мне этого. Ведь не по своей же воле лечил я тебя, ты это знаешь. Вылечить человека – дело доброе, да ведь меж мной и Красным торг «ты мне – я тебе», а это не благо. Так что не прогневайся, боярин…

— Мил человек, — вздрагивая от нахлынувших слёз, ответил Всемил, — что тут… — он смахнул сухой ладонью горькие капли, — что бы ты ни говорил, а я до конца своих дней буду тебе благодарен. Жить без этого недуга… просто счастье! Ты вытянул меня из лап хворобы, и я этого не забуду. Запомни: мой дом для тебя всегда открыт, и нет мне ныне важнее дела, чем твоё. Ты не просто спас меня и Псора. Я словно заново родился, понимаешь?

Волхв опустил взгляд.

— Успокойся, боярин, успокойся! — куда-то в сторону сказал он. — Я ведь ничего особенного не сделал. Только поднял тебя на ноги, уж дальше дело твоё. Сам себя строй, как дом. Выстроишь правильно – будет тот дом стоять, а нет – рухнет всё, что строил ты, строил я, строил Род. И тебя это касается, воин, — волхв обратился к Псору. — Нелегко тебе будет жить-то. Чёрный колдун связал твоё «Аз[86]» с хворью. Твой лик сохранил печать знакомства с пекельным миром. Теперь ты, Псор и твоё подпорченное Аз неразлучны до тех пор, пока так же, как и боярин, не сотрёшь эту печать благими делами своими. То великий труд. Вдумайся в мои слова.

Все те, кто, как и ты, остановился всего лишь в шаге от Пекла, барахтаются в огненной реке Чистилища. Из него ещё есть выход, но, как я уже говорил, через страдания, а тако же добрые дела и думы. Только это может сделать тебя прежним, и даже лучше того, но!  те же думы и дела, но недобрые, могут призвать к тебе Бога Йаму[87]. Падшему в Пекло не дают спасения ни Суд Предков, ни всемилостивый бог Удрзец[88]. Обратно из мира Тёмной нави пока ещё выхода нет.

Древние вещают, что где-то над землёй парит незримо город демонов, называемый «Золотая Крепость». Дравиды называют её Хиранья-Пур. Там, в пыточных порубах, содержат все падшие души. Сейчас мы стоим на пороге тех непростых времён, когда все наши миры будут умощены такими, как твоя, полонёными человечьими Душами. 

Волхв тяжело вздохнул:

— Идите же, боярин, скажите князю Красному, что Ортай своё обещание выполнил, теперь его черёд.

 

КЛУБОК 10

…Зимним морозным вечером к дому волхва на краю Слободы шёл человек. Огромная, вмёрзшая в небо луна освещала ему путь, бросая длинную причудливую тень на искрящийся серебром снег.

Стояли трескучие, лютые морозы. Неподвижный воздух, сдавшись в ледяной плен, затруднял дыхание, жадно хватал за нос, щёки, уши – всё, что не спрятано под тёплую одежду или не укрыто от его внимательного взгляда. Студень месяц шутить не любит, и чем длинней твой путь, тем настойчивей попытки злыдня-мороза пробраться под одежду, уцепиться зубами за озябшие пальцы или неумело обмотанные онучами ноги…

Человека, шедшего окраиной Слободы по протоптанной в глубоком снегу узкой тропинке, мороз не пугал. Овчинный тулуп, шапка да сапоги из волчьей шкуры надёжно хранили драгоценное тепло.

Добравшись до места, ночной гость поднялся на высокое крыльцо, едва не свалившись на покрытых утоптанным снегом ступенях, и гулко постучал в дверь.

Вскоре в сенях послышался слабый скрип половиц.

— Кто там? — глухо отозвался хозяин.

— Ортай, это Берег. Пустишь обогреться?

Шухнул увесистый деревянный засов. Дверь недовольно хрустнула, но не поддалась.

— Толкни снаружи, — попросил волхв, — примёрзла, собака.

Берег плотно налёг на дверь, и та, изрыгая скрипучие и визжащие ругательства на своём дверном языке, неохотно открылась. Волхв впустил гостя. Ворвавшийся в сени ветерок едва не погасил его маленький смоляной светильник. Прикрывая его рукой и пританцовывая на промёрзшем полу, хозяин махнул гостю и спешно отправился в тёплое жилище.

В протопленном доме Ортая пахло хвоей и травами. За полгода проживания здесь волхв, похоже, так и не обвыкся с внушительными размерами своего терема. Несмотря на общую ухоженность и порядок, он всё равно казался необжитым. В обиходе был лишь самый мизер посуды и прочей домашней утвари…

Хозяин поставил светильник на стол, указал Берегу на место, где должно сидеть гостю, а сам молча принялся вертеться в тёмном углу возле печи. Вскоре на выскобленном столе появились пышущие жаром горшки с горячей пищей.

—  Не нужно, Ортай, — отмахнулся Берег, — зачем? Я уж вечерял.

Волхв исподлобья посмотрел на княжьего гридня:

— Тебе, — хитро сказал он, — как человеку, далёкому от трудов орачей[89], конечно, будет не удивительно повечерять дважды, а вот мне, горемыке, пришло время сделать это хоть раз. И коль уж так выходит, что ты сыт, знать, не дано мне будет сегодня приветить высокого гостя. Да и то не беда, хоть сам объемся до полусмерти.

Ты лучше глянь, что у меня есть, — довольный тем, что имеет редкую возможность показать достойному человеку своё гостеприимство, Ортай поставил на стол глиняный кувшин, плотно затянутый поверх тонкой сухой шкуры грубой суровой нитью. Этот покрытый внушительным слоем пыли сосуд неизвестно почему показался Берегу чем-то волшебным, будто появившимся из сказок о живой и мёртвой воде или про сок гоюч…

— Настой, на меду, — не без удовольствия продолжал волхв, — правда, больно хмельной он пока, потому как стоит всего три месяца. Зато как полезен - м-м-м-мх. Я его держал для особого случая. Сам увидишь: и твой ужин безследно в брюхо провалится, и мой уйдёт туда без остатка. Напиток что надо.

Берег хитро посмотрел на Ортая, который, так и не услышав ничего вразумительного о том, желает ли гость выпить неведомого напитка, уже старательно наполнял глиняные кружки.

— А ты никак ждал меня, волхв? — спросил гридень.

— Как не ждать, — ответил тот. — Уж полгода, как тебя оставили за порядком в Слободе присматривать, а ко мне ты до сих пор так ни разу и не наведался.

Берег, осознавая, что попрекают его по делу, только развёл руками:

— Зато, я гляжу, другие тебя не забывают, еды хватает. Поди, ходят люди-то по старинке? Берегись, как бы не отплатили тебе чёрной неблагодарностью. У нас нынче такое в ходу. Чуть что не так – будут жаловаться князю. На своей шкуре испытал такую «хвалу». Волхвы-то и без того не в почёте…

— А я и не боюсь, — Ортай подал гостю наполовину наполненную посуду. — В скользкие дела не лезу, а так, полечить, пошептать могу…, в общем, по мелочам, вот люди и благодарят. До весны, я думаю, с голоду не помру. Ну, — поднял хозяин кружку, — давай употребим, …на укрепление здоровья, а то промёрз я сегодня до костей…

Берег кивнул и, следуя примеру волхва, одним махом выпил весь настой без остатка.

— Ох! — невольно вырвался у него тяжёлый выдох. Горло обожгло, будто огнём, и, что странно, тут же отдало прохладой и нежным ароматом.

— Хорошо, что пришёл, — даже не спрашивая о достоинствах или недостатках своего напитка, сказал волхв. — Не мог не придти. Видать, загрызает червячок?

Ортай принялся за еду, указывая гостю между делом на вторую ложку, и на этот раз Берег отказываться не стал. Ответить на слова волхва ему было нечего, а сидеть и пялиться, как сыч, на то, как этот крепкий мужичок уплетает жирную и аппетитную кашу, не очень-то хотелось.

— Знал я, — продолжал волхв, — что Берецкий колдун не даёт тебе покоя. Ох, и дурное же семя. Как бурьян подзаборный, где упадёт, там прорастает.

— Мне-то самому ещё ничего, — соглашаясь, ответил Берег, — а вот люди…. Слушай, Ортай, мне вот что интересно: ведь и ты, и колдун – оба лечите, а от него приходят хоть и здоровыми, но, как это сказать, …ненормальными, что ли, пустыми. Почему так? Или вот гляди, ты живёшь близко и дело своё знаешь не хуже берецкого колдуна, а идут отчего-то охотней к нему?

— На все это я тебе так скажу: всегда далёкий сын – лучший. Может, живи и я в лесу, как  раньше, шли бы и ко мне, как к реке на Водосвятье. Да и отблагодарить колдуна того проще. Дал клок волос выстричь – и всё. Что, казалось бы, за убыток, кудри новые отрастут, а вот волхва дарами обижать не принято. Волхв, когда лечит, часть себя отдаёт…

— Это точно,— согласился Берег. — Я помню, каков ты был, когда Псора и Всемила выхаживал. Вон как тот кий, что в углу стоит.

— К тому же, — продолжал Ортай, пропустив мимо ушей это сравнение, — я и Князю говорил и тебе скажу: не волхв я. В учениках у Ладимира ходил, было. Мне-то при моих знаниях и до капен-инглингов[90] пока далековато. Кабы это было не так, Владимир меня ещё при первой встрече приказал бы половинить. Это Ладимир меня спас, добрая память моему учителю. Ведь знал, что смерть на пороге, однако не стал уходить в глухие леса, как прочие волхвы и ведуны. «Почто мне прятаться, — говорит, — всё одно этот каган-полукровка будет меня искать да к себе переманивать».

Ведомо тебе, что до берецкого колдуна Владимир ко многим волховавшим переговорщиков присылал? Нет? Вишь, даже ему, самонадейному, а тако же попам его да епископам без помощи вещих старцев никак не справиться. Потому и не ладится ничего у кагана этого. Всё у него «нос-наперекос». Как там… поговорка-то была раньше: «Народ на Руси больно крут, коль князь неумёха – попрут».

Ладимир всеми волхвами почитаем был, а потому Красный каган долго склонял его к себе в советчики. Обещал, коли тот возьмёт на себя крещение, отдать в его услужение все Христианские Капища с людьми. Учитель трижды кагану отказывал. В четвёртый раз князь прислал к нему татей и те…, — Ортай с горечью махнул рукой. — Этот хазарский выблюдок ранее-то даже и до трёх никогда не считал.

Князевы люди перед тем, как порешить Ладимира, спросили того, мол, какое последнее желание имеешь, старец, перед смертью? Может глаза завязать, чтоб смерти не боялся? А Ладимир лишь посмотрел на них с укором да говорит: «Завяжете мне глаза али нет, а смерти своей я всё равно не увижу[91], а вы ж не узрите моего страха пред нею, ибо нет его, как нет и смерти для всех Асов-внуков Богов. Я знал, что да как со мной будет ещё задолго до сего. Об одном прошу: не губите зря моего помощника, Ортая…, — глаза рассказчика налились слезами, — …он при мне только хозяйским трудом проживал…».

Ортай утёрся сухой ладонью и тяжко вздохнул:

— Зарубили его, …а меня в колодки да к Красному.

Все ведичи[92] ещё до того ушли в леса. Где теперь кагану помощи искать? Вот Колдуна берецкого и обхаживает. Волхвы-то теперь вернутся не скоро, не раньше, чем через тысячу лет. Дай Боги нашим потомкам дожить в здравии до тех времён.

Не почитает старых-то отчего-то новая власть. Колдунов, вишь, не трогает пока. А ведь эти, теперешние священники, или как их там ещё называют? Они-то говорят, что чернокнижников уничтожать надо. А пойди ты или вот я, «чёрную» книгу подбрось кому-нибудь – и всё! Княжьи люди того человека на дыбу и разбираться не станут. А ведь что интересно: до того времени, когда появились тут эти попы да епископы, столько-то много колдующих по-чёрному не было. Смекаешь, к чему клоню?

Вообще, книжное дело придумал кто-то из тех, кто явно был с разумом в ладу, хотя мне всё же старые харатьи да наузы[93] больше по Душе. Так вот, казалось бы, придумали, как нужно книги печатать без рукописного труда. Так дайте ж тогда скорее Знания людям. Это ж сколько доброго сделать можно? Когда бы наши Веды так по миру возили, как эту их библию, о! Тогда бы в головах людских и не осталось бы ничего от дури Чернобоговой. Всё бы ушло безвозвратно. А так... Иди, попробуй хоть так, хоть за плату, купи что-нибудь окромя их Святого Писания?

А ведь им и того мало. Прочие-то книги попы вовсе запрещают. Я уж не беру толкующие харатьи да волхвари. За те ныне сразу от макушки до самого семени половинят. Но как, скажи мне, жить людям без самих Вед? На этом же …весь мир стоит! Кому нужно будет то скотское племя, что вырастет без Знаний Предков? Это ж подумать страшно, что могут сотворить лекари, что не вникли, к примеру, в суть аюрведы[94]. Ведь случись что-нибудь, никто из них ни на дощечке, ни в свитке, ни тем паче в книге ничего дельного не найдёт. Что ж ему тогда останется, стоять над хворым человеком да библию эту читать, пока тот к Праотцам не отправится?

Одного эти священники неразумные не знают: для того, чтобы по-настоящему чему-то научиться, книги нужны. Это на то, чтоб порчу на человека навести, много ума не надобно. Вот подумай, на что тому же Берецкому книги? Он и без них людей чурками неразумными делает.

…Насмотрелся я на его труды, и вот что про то скажу: все, кто у него был и стригся, уже его люди. Он, будто «Тёмный» князь-кощей, имеет над ними власть. Так что твоё счастье, Берег, что он тебя не стриг.

Псору и Всемилу, по слухам из Киева, Владимир земель много отмерял за старания. На что им теперь эта Слобода? Да и появляться вблизи берецкого леса им больше не след. Пусть сидят там безвылазно, а мы уж с тобой тут, думаю, сживёмся. Эх, знай Колдун, что Всемил тебя в Слободе оставит, не то клок – вовсе остриг бы твою голову наголо. Прозевал он тебя, да и меня тоже.

Ты, кстати, знаешь ли, хлопец, что священников Христовых тоже стригут… там, у себя? Так что они тоже люди подневольные, что им сказали, то они и делают. Эдак скоро и чернокнижников, и белокнижников, и просто книжников – всех разумных перебьют. Одни только дурни и останутся, для того чтоб такие вот Красные князья свои белы ручки в кровушке народной не марали, дурни за них всё сделают. Кормить-то всех этих хазарских щенят, что расплодятся вскоре без всякой меры, надо. Что, князь Володимир в аратые пойдёт?

Подумай только, как нужно было того же кагана обработать, чтоб тот издал такой указ: «…всякий русский, не поклонившийся Христу в церкви в воскресенье и не причастившийся церковным вином, будет в понедельник запорот до смерти».

Хороши игрушки, правда? И на всё у них одна Наука – читать Святое Писание! Мне уж довелось пообщаться с этой лисьей поповской породой. Было дело. Заходил тут по оусени один ко мне, ночевал. Зовёт себя не иначе как Святой отец Иннокентий. Я и говорить-то с ним не сразу сообразил как. Спрашиваю, какой же ты отец, коли, сына не имеешь? А он знай своё талдычит: «Все мы, — вещает, — братья и сёстры во Христе». Вижу в писании их ясно сказано: «плодитесь и размножайтесь». Хорошо, — говорю, — а как же вы тогда будете жить? Как можно вам «плодиться и размножаться», ведь как ни крути, а жениться братьям-то с сёстрами во христе – ни во христе, где угодно – никак нельзя!

Он мне давай снова показывать своё «Святое Писание» да объяснять по нему, как устроен наш мир. Я его послушал ещё немного, да от того чуть бороду свою узлом не завязал.

Получается вот какая петрушка. По их кону выходит, что Бог создал землю, небо, всё остальное, а как до человека дошло, так он взял и слепил по своему образу и подобию некоего мужа. Потом, нет, чтоб подойти к делу как надо, по-Божьи, да наделить того мужа и разумом Божьим, так он – нет! Напротив. Сразу же, нарочно сделал того дядьку глупее себя и себе подобных, а потом ещё и отселил подальше от себя и Древа Знаний. А для того, чтоб самому не общаться с этим полоумным, создал тому жену из его же ребра. Ты слышал про то?

            Берег только пожал плечами да смолчал, потому что в деле познания мироустройства по поповскому Писанию он сколь ни старался, а так ничего понять и не смог. Да и кто бы вообще стал в это греческое месиво вникать, кабы не указание Князя?

             — О! — Продолжил Ортай. —  Их учение всё такое смешное, да дырявое как сито. Сам посуди: что за баба может получиться из мужского ребра? Я говорю о том, да и сам себе смеюсь, ведь в ребре-то …мозгов нет. Хороша парочка, правда? Один полоумный, ну и жена …туда же.

Слушал я этого святого отца, да, разобравшись в их Писании, взял и по-доброму пошутил над ним. А этот поп как услышал это, как разойдётся! «Неразумный, — кричит на меня, — пустоголовый язычник!». То-то, думаю, хороший гость, хозяина так лихо поносит. Ну да ладно, смолчал я. Дай-ка, думаю, дальше послушаю этого …полноголового чревовещателя. А тому, как видно, только того и надо было. Давай он мне дальше свои бредовые сказки сказывать.

Так вот, далее выворот ещё злее прежнего: чтоб оберечь себя от порицания, запретил этот Бог тем, коих сам создал неразумными, есть плоды с древа Познания, то есть учиться.

…Я как то услышал, сразу для себя уяснил, что род этого попа тоже верно ведётся от этих пустоголовых недочеловеков. Это ж придумать такое надо! Чтоб какой-то Бог да на эдакое пошёл! Зачем тогда он их создавал? И по какому это образу и подобию? По чьему?

Потом мне стало ещё интереснее. Баба эта, из ребра, всё ж съела Плод. И сама подкрепилась, и мужа накормила. Я уж толком не помню как, но как-то вышло, что родили эти малахольные себе недосыновей.

— Кого? — не понял Берег.

— Хе-ге, — улыбнулся волхв, а ты вспомни: ведь жена-то этого дядьки из его же ребра сделана, а значит кровная его родственница? Какое ж тогда у них ещё может быть племя? Только одно – вдвойне малахольное. У родичей даже в дальних раскладах чадо нормальное родиться не может.

Далее поп, глядя на то, что я стал глубоко вникать в странные устои их Веры, начал повествовать спокойнее. Знаешь, Берег, — отмахнулся Ортай, — давай я опущу то, что он попутно мне сказывал о величии да о праведности их Веры. Просто, …хочется разобраться в них изначальи, на чём они стоят, кто их Первопредки ибо «знание врага – первый шаг к победе».

Но разглядеть их изначалье – труд великий. Здаётся мне, что кто-то намеренно или даже со злым умыслом напустил туда густого туману. Взять ту же сказку про малахольных первочеловека и первобабу. Ведь и дальше всё у них идёт не лучше, хотя... Насколько я помню, каким-то чудом, а жизнь этой странной семейки всё же наладилась. Детишки росли себе, играли да мужали до тех пор, пока ...старший из них не взял себе жену!

Я как такое услышал, чуть с ума не съехал. Это как же, спрашиваю я этого попа? Ведь ты же сам говорил, что на земле были только …тот Первочеловек, его супруга и их сыновья? Откуда их сын жену себе взял, из собак или медведиц?

Берег озадаченно огладил короткую бороду и откашлялся:

— Ты бы …мг ...это ...не очень-то. Думаю, князю такие речи…. Теперь оно понятно, чего он на тебя взбеленился. Ты ж его Веру даже в истоке разносишь в щепки…

— До его Веры, — сдвинул брови волхв, — я ещё и не дошёл. Я это так долго тебе к тому говорю, чтобы ты знал, что те, кого Перун в Ведах Серыми называет или ворогами, и эти попы греческие от одного Бога ведутся. Можно считать, от самого Чернобога и его поплечника Змия, что бабу этого малахольного совратил…

— По-го-ди! — выпрямился за столом Берег. — Ты уж это …того …перегибаешь…

— А по-другому, брат, и нельзя теперь, — спокойно возразил Ортай. — Только так и остаётся жить, говоря людям правду про их Богов, да про кровь их гнилую. За тем они и здесь! Понимают, что, живя по своим устоям, вскоре вовсе выродятся. То с антами мешались, то с хазарами, теперь вот к нам переметнулись. И учат вас, позабывших наших Богов, чужим кривым конам. А вы, — упрекнул волхв, — уж и на нас …покрикиваете…

— Постой, Ортай…

— Нет, это ты постой. Неужто и ты вслед за ними возомнил себе, что способен без помощи Богов Судьбу свою сполна исчерпать?

Княжий гридень нервно растёр лицо руками:

— Ты, — как можно спокойнее начал он, — знаешь, Ортай, не кипятись. Владимир, конечно, не подарок и творит дела богохульные без всякой меры. Но ответь мне тогда, отчего ж Боги наши добрые про нас, про внуков своих, забыли? Отчего не гонят этих засыльных от Чернобога? По какому это измышлению вы, волхвы да чудотворники, нас бросили да в леса укрылись? Ты сам говорил – на целую тысячу лет!

Волхв, внимая словам гостя, сдержанно отвечал так:

— И на то, понятное дело, есть свои причины. Как было сказано: «Грядёт Сварожья ночь». В это время Боги наши во мраке да «туманах» этих чужаков не могут отыскать к нам путей. И о том в Ведах сказано. Только через тысячу лет взойдёт Лик Рода Небесного и откроет старые пути к Богам…

— Так чего же вы Ведам всех не учите, а запрятались по лесам да рощам?

Волхв вздохнул:

— Вся беда да распри на земле нашей появились тогда, когда Веды стали доступны ворогам нашим. Недооценили наши Предки в своё время всю подлость и хитрость этих …Серых. На наших же устоях они вырыли нам не одну и не две могильные ямы. Они же и нашего Чернобога подвели под опалу. Теперь и ему уже назад пути нет. Наших Богов вокруг хулят, а нам несут Христа, чуждого здесь. Скоро ещё чего-нибудь эти Красные князья придумают и сведут нас, братьев, нос к носу, бейтесь мол, лейте кровушку свою чистую за наши выдумки Тёмные.

Думаешь, от добра по всей земле Киевской каждого третьего жизни лишили? Раз хазарский бог такой добрый, отчего ж тогда люди так упираются, не хотят его принять? Отчего ж он, добрый, так люто их к своей доброте приучает? Вот привезёт Владимир какого-нибудь попа, ты у него об этом спроси.

Берег, чувствуя, что немного притомился от такой непростой беседы, решил перевести дух.

— Ортай, — спросил он, — а отчего ты их попами называешь, откуда это повелось?

— Поп значит: «Прах Отцев Предаша». Вначале это говорили смердам, а уж теперь только к церковным, или как там они называются, служакам… Прости, Берег, — снова вздохнул волхв, — завёлся я что-то, но как по-другому? Как эдакий откормленный, нечистый ПОП может мне рассказывать о том, как устроен мир? Да хоть бы врали как-нибудь поинтересней, а то дырка на дырке в этом их святом Писании.

Эка невидаль - написать, как один брат другого убил. Или того хуже: как Бог испытания посылал человеку, чтоб тот выбирал между жизнью своего сына и служением Богу. Что ж это за Бог, что заставляет отца над сыном меч заносить? Как тому сыну потом на свете жить, зная, что отец родной на такое способен?

Нет, что ни говори, а наши старые Боги и добрее, и справедливее, и правильнее. Жили люди, почитая самого Рода и семя при Роде, горя не знали. А эти…. Распяли несчастного человека и выхваляются: мол, он за нас грехи на себя принял. Больше того, ты видел, какие кресты они на шее носят в память о том? Золото. Додуматься до такого, на груди умостить такую пакость – распятие мёртвого человека.

Спросишь у этого святого отца о чём-нибудь, а он всё своё: «в Святом Писании говорится…». Сам-то, видать, в мыслители с рождения не годен. Или вот ещё – невидаль – по их понятиям, если что не так сделаешь – Бог накажет…. Что ж это тогда за Бог, коль им пугают? Он, Бог, по моему разумению всех любить должен, поскольку создал не для того, чтоб стращать. А раз они им пугают, то чёрт им Бог, а не человек, упокой Род его Душу, распятие которого они на вые носят, в злате отливая муки человеческие…

Ну его! — отмахнулся волхв, — Давай-ка лучше эдакий серьёзный разговор и, кстати, кашку, что остывает, подтолкнём настоем.

— А, — отчаянно махнул рукой Берег, — давай…

И снова ароматный, крепкий напиток был выпит до дна. В этот раз он уже не показался Берегу таким обжигающим. И только теперь, когда его бросило в пот, гость вспомнил, что до сих пор сидит в тулупе.

— Я уж думал, — рассмеялся Ортай, глядя на то, как Берег принялся снимать свою добротную одёжку, — вот парень промёрз, сидит и сидит с шапкой под мышкой…

— Да я, — оправдывался Берег, — мне…. Ай, ладно. Ты мне вот что лучше скажи, откуда пошло это слово – «чернокнижники»?

— А кто его знает? — просто ответил волхв. — Эвон, у новоявленных священников их Писание тоже чёрное, вот и думай, как хош. Сами придумают чертей, сами их потом и гоняют. На мой лад, недобрый колдун – он и есть недобрый колдун, как его ни зови, хоть чернокнижник, хоть белокнижник. Будь у него хоть все книги разом.

— А про этого, берецкого, что скажешь?

— Скажу, что сильней колдуна я не встречал.

— Но ведь ты же, когда выходил Псора и Всемила, с его чарами как-то справился?

            — У-у, Берег, — волхв задумчиво огладил бороду, — хоть те хвори для берецкого колдуна суть пустяк, однако ж как меня тогда вымотало, помнишь? В сушёную рыбу. Ну вот… Страшный это человек, сам не ведает, что творит…, а может и ведает.

— Слушай, Ортай, думаю я, что он просто хочет хозяйничать здесь?

— Ха! — громко выдохнул волхв. — Да он уж хозяйничает, куда больше-то? Ты сам посмотри. За самого князя Красного безоглядно на смерть никто не пойдёт, а за этого любой стриженый тебе в горло вцепится. Одно мне странно: говорят, из веров он пришёл…

Берег кивнул:

— Слышал и я об этом. А кто они такие, веры?

— Веры-то? — начиная скрести ложкой по дну опустевшего горшка, задумчиво ответил Ортай. — Люди как люди. Живут далеко на востоке, за Чёрным лесом.

— Каким?

— Чёрным. То Великий лес. Я никогда не слышал, чтоб его кто-нибудь прошёл до веров и обратно. Те, кто уходили туда, уже не возвращались. Люди на юг полднёвым шляхом добирались, за степи, по меже куманов, а уж там – на восток, в обход. Вот там, за тем Лесом, говорят, и живут эти веры. А дальше за их землями снова лес, ещё больше этого…

— А за ним? — весело улыбнулся Берег.— Нет, просто интересно, раз никто не возвращался, откуда ж ведомо про всё это?

— Это от веров и пришло, вернее, с ними. Они-то сюда хоть и редко, а доходят. Веры – люди храбрые, сильные. У них не почитают бездельников и дураков. Труд в большом почёте, воины тоже, в общем, каждый, кто своё дело хорошо знает. Веры – братья наши по крови асов…

У нас, конечно, с тех древних времён уж давно всё перемешалось. Что вер, что полешук, что расич. Хотя, конечно, русская речь с речью веров схожа больше. Вот возьми хоть тебя, Берег. Сам-то ты полотчанин, меня, дрягвича, разумеешь запросто, а вот чтобы говорить с русским, скажем, с Красным – язык крутить нужно, чтоб словами будто стричь, а не бить, как у нас. А расы с верами говорят очень схоже…

Берег улыбнулся:

— Не начинай снова, волхв.

Ортай замолчал и, раздув щёки, шумно выдохнул:

— Да не волхв я, — возразил, было, он, но потом, сдавшись на милость гостя, махнул рукой, — …впрочем, зови, как хочешь. Правильно, кстати, делаешь, что поправляешь, что-то отвлекаться я стал. Так вот, про колдуна того. Он-то, говорят, из веров, а вот карлик, который с ним – лесной. У нас таких уж и не осталось. Я про них по рассказам только и знаю. Они давно ушли на восток, к Чернолесу. Эх, стариков бы порасспросить, да и те ушли от греха подальше вслед за этими лесными карлами …

— Так что же, — спросил Берег, — получается, никто не в силах с этим колдуном справиться?

— О! — многозначительно поднял указательный палец к потолку Ортай, — то уж другой разговор. …На такого вот нечистого на руку вера найдётся и другой.

Берег в это время нагнулся к столу и безрезультатно поскреб ложкой по дну своего опустевшего горшка.

— Я тут кой чего прикинул, — продолжал волхв, меняя гостю кушанье. — Знаешь, было мне как-то виденье, что придёт сюда ещё один вер с огненным мечом Бога-воина, а с ним сама богиня Тая, или как её ещё зовут Табити. Весь Лес ему станет помогать, потому что Дух леса то ли карликом, то ли дитём обернулся и при вере том состоит. Виделся мне и этот малорослый. Ждать их осталось недолго, но! Чёрные люди колдуна, полные змеиного яда и злобы, встанут на их пути, поднимутся супротив. Видел я также, как, обернувшись страшной чёрной птицей, улетал колдун прочь. Знать, всё же победит его новый пришлый вер...

Волхв говорил что-то ещё, а его захмелевший гость стал обращать внимание на то, что в воздухе замаячили какие-то золотые искры.

— Знаешь, — испугавшись этого, отодвинул от себя кружку Берег, — я больше пить не буду. Мерещится всякое…

— А больше и не надо, — не стал уговаривать хозяин. — Как было сказано: «Даже Сурицу из чаши Вечной Жизни пьют не более двух раз. Первая чаша даёт Силу и снимает усталость, а вторая укрепляет здоровье и даёт веселье, третья же превращает человека в барана».

— Слушай, Ортай, — удивился Берег, — а тебя вроде, и не берёт? Я слышал, волхвы, не в пример нашему Князю, вовсе хмельного не пьют?

— Пить, Берег, тоже надо уметь. А пью сегодня, потому что день такой. Нужно веселиться, можно и выпить, в меру, конечно. Говорят, в такой день Род создал Землю. Тогда ведь ни холода большого, ни жары не было. После Большой Небесной Ассы[95] многое переменилось на разных Землях, в том числе и на нашей. Вот и получается, что ныне на каждую пору года приходится один такой день. В другой раз я и сам, может, тебя отругаю за пьянство не к месту, коль придёшь хмельным, а сегодня капельку можно. Ты есть-то ещё будешь?

Берег отрицательно покачал головой.

— Ну что ж, — не стал настаивать Ортай, — давай тогда укладываться спать, а то засиделись уж. Спи у меня, я постелю. Жены-то у тебя всё одно нет, куда тебе идти на ночь глядя да ещё в такой морозище?

Волхв, не дожидаясь ответа, мигом убрал со стола и постелил размякшему от настойки гостю. Не успел тот опомниться, а хозяин уж погасил смоляной светильник и, пожелав ему доброй ночи, без лишних церемоний, отправился отдыхать на лавку у печи.

Не успел полусонный от тепла и сытного ужина княжий гридень улечься, как тут же услышал глухое и мерное похрапывание забывшегося быстрым и здоровым сном волхва…

Берегу же не спалось. Он лежал, уставившись в тёмный бревенчатый потолок, изучая мечущиеся под балками «искры». А они, меж тем, всё продолжали множиться.

— Неужто я так надрался? — мучился вопросами гость. — Не похоже. Голова ведь не кружится и еда к горлу не подступает. Что ж тогда за мошки у меня тут в глазах маячат? Интересно, — рассуждал он, уже засыпая, — они, как звезды. Спустились сюда с небес и пляшут. Как же это так выходит…?

 

Огненная корона Небесного царя Ярилы-Солнца пронизывала тончайшими золотыми нитями промёрзшее до самого дна глубокое небо. Царь просыпался, медленно являя свой солнечный лик из-за тёмной полосы далёкого леса, говоря: «Поднимайтесь. Начался новый день. Будет у вас ещё время спать, а сейчас проснулся я – просыпайтесь и вы».

«Просыпайтесь с царём, просыпайтесь с зарёй, с зарёй, …рёй», — неслось в звенящем от мороза воздухе вслед за огненными нитями, тянущимися от солнечных, божественных рук к окаменевшей от холода земле. Круглый год эти добрые руки ткут из солнечных нитей золотое покрывало, согревающее землю от весны до оусени, а с приходом зимней поры Небесный царь возьмётся за новое, чтобы снова согреть нас, когда закончит его весной. «Просыпайтесь, — говорил царь, — просыпайтесь…».

Ортай сидел у окна, задумчиво глядя на рождающийся свет и встречая его гимном солнцу. Где-то во мраке сладко посапывал спящий Берег. Волхв тихо вздохнул: «Уморился вчера, бедняга, — думал он, — наслушался всякого. Небось, до обеда теперь не добудиться. Ну и ладно. Пока молодой и имеет долгий сон, пусть отсыпается. Потом, за делами и заботами не особенно разоспишься…»

Волхв тихо оделся, вышел в сени и подковырнул топором примёрзшую за ночь дверь. Как она ни скрипела, а открыться ей всё-таки пришлось. Одуревший от самого себя за ночь мороз ввалился в тёплые сени клубами пара. Ортай, выскочив на крыльцо, закрыл дверь, прищемив хвост этому наглому красноносому злодею, пытающемуся проникнуть в дом. Тот же в отместку принялся неистово кусать обидчика за нос и руки. Рукавицы-то волхву князь забыл подарить.

Наскоро набрав из поленницы дров, ученик Ладимира задержал дыхание и бегом рванул к дому. Выдохнул он уже на пороге, пнул дверь ногой, стрелой влетел в спасительное тепло и снова захлопнул её у самого носа лютого злодея. Отдышавшись, волхв как можно тише вошёл в дом и аккуратно сгрузил дрова у печи.

— …Ы-ы-ы, — невольно заскулил он, чувствуя, как отходят от мороза задеревеневшие пальцы.

— Ты чего? — отозвался из тёмного угла Берег.

— Тьфу на тебя! — дёрнулся от неожиданности волхв. — Испугал. Морозило — страсть! Слышишь, ступени на крыльце грызёт со злости?

— Не-а, не слышу. Мне тута тепло. Что ж ты за чародей, раз мороз присмирить не можешь?

— Чародей... — обидевшись, повторил Ортай. — Чтоб мороз присмирить, тулупчик нужен, обувка валяная, рукавички меховые и шапка-ушанка. Князь Красный, дай ему Бог здоровья, дом-то подарил, грамоту охранную дал, а вот с одёжкой….

Пока я в этом теремочке врачевал над Всемилом и Псором, родственники их всё, что было получше, из него вынесли. От мороза, сам понимаешь, охранная грамота не сберегает. Благо, дрова не стащили, а то помер бы тут от холода.

— Извини, — выходя из тени на свет, сказал Берег. — Я не хотел тебя обидеть. Ведь и вправду, где ж тебе взять? Тебя же приволокли…

— Ты-то чего винишься? — удивился волхв. — Ведь не ты приволок?

— Я за то извиняюсь, что чародеем тебя назвал. Посмеялся, что ли. Как-то нехорошо, я, в общем, сказал…. Ох, Ортай, какой сон я сегодня видел…. Или не сон? 

Берег сел за стол и стал яростно растирать лицо ладонями.

— Что такое? Эй, парень! — волхв сел напротив. — Ты чего это вдруг? Ну, сон и сон. Коль гадость какая, так скажи трижды: «Куда ночь – туда и сон», только и делов.

Берег отвёл глаза, стыдясь пережитого страха:

— Я такое видел, Ортай. Помнишь, я вечером говорил, что мне видится всякое?

— Ну, — кивнул волхв.

— Так вот, — продолжал Берег, — вроде как искры или мошки золотые перед носом летали. Спать лёг, а они всё одно не пропадают, мало того, передо мной на потолке давай выплясывать. Гляжу, а потолка-то …и нет! Надо мной звёзды и эти… кружатся. Тут стало так светло, как и днём  не бывает. Я-то понимаю, что ночь на дворе. И не дивлюсь тому, что светло, а тому удивляюсь, что глаза мне этот свет не режет с темени-то. Ни земли, ни неба нет, один только этот Свет кругом, а я стою и не знаю, что делать.

А свет тот стал скоро рассеиваться, будто туман. Оглянулся я и вижу позади себя поле, а за ним Берецкий лес. И вот иду я по тропке к этому лесу. У самого края, где поле кончается, людей – не счесть. Стоят один за другим. Кто с детишками, кто с жёнами, кто поодиночке. Вдруг слышу, Всемил меня зовёт. «Эй! — кричит, — Берег, становись со мной и Псором. Князь просил отнести поесть берецкому, стоим вот, ждём…»

А я и говорю:

— Что ж стоите-то? Все вон просить пришли, а вы ведь дать. Идите сами к нему…

Из леса вдруг дохнуло ветром, и летит шёпот: «Что взять, что дать, что просить — всё одно, всех клеймить…».

Я – с чего бы вдруг – за тем шёпотом иду в лес, хожу за ним меж деревьев, не могу найти, кто шепчет. Смотрю – опять люди. Дом колдуна. Сам он стоит на пороге, а рядом карлик. Я ближе.

Люди подходят, протягивают руки к колдуну, кланяются, а он и карлик берут по очереди большую кисть из конского волоса, макают её в чан с чем-то чёрным и людям по рукам… по лицам! Измажут – и ну сами потешаться над ними. А те, кого испачкали, падают ниц, целуют колдуну и карлику ноги, благодарят.

Я и сам не заметил, как подошёл к ним близко. Когда опомнился – поздно было. Будто вешней водой подхватило меня и понесло. А тут как раз Всемил и Псор протягивают колдуну каравай хлеба. Тот, не глядя, по караваю и по ним кистью шась-плясь! «Идите, — говорит, — хватит вам».

Они и пошли, а он ко мне поворачивается.

— Чего не как все стоишь? — спрашивает. — Иди ко всем, иначе ничего не получишь.

Я хотел было убежать, толкнулся от земли и повис. Барахтаюсь в воздухе, как щенок в проруби. «Ну, — думаю, — сейчас прямо в чан и упаду». Но не попал я в него, а поплыл к полю…

Потом, правда, не помню, что было, а вот после, как-то ты оказался рядом.

— Да ну? — шутя, отмахнулся волхв. — И меня что ли кистью? Не было меня там, не могло быть. Я в другом месте был, в своём сне…

Берег насупился:

— Ну, не смейся…

— Хорошо, —  согласился волхв, — ты только сильно-то не затягивай, давай, рассказывай, что было после.

— Ну вот, — продолжал гридень. — Идём мы с тобой по полю, и вдруг – гроза! Молния за молнией. Дождя-то, вроде, и нет, а так – буря бурей. Гляжу, а с неба большая птица падает. Кругом неё вороньё, как туча, вьётся, а птица отбивается от них и собой прикрывает белого лебедя. Рядом с ними маленький воробей крутится.

Сколь ни бился с вороньём тот птах, а сбили они на землю и его, и лебедя, и малявку. Вороны вниз, а ты на них с палкой, с этой, — Берег указал на посох в углу. — Кыш! — кричишь. Я за тобой, чуть разогнали мы тех ворон. Вернулись, а птах сидит, чуть дыша, крыльями лебедя и воробья прикрывает.

Мы с тобой их в лес унесли. Там, меж деревьев, вроде бури-то и нет, а как навалится ветер сверху, так лес прямо стоном человечьим полнится. А в кронах: «Кра-а-ак!». Сидит гадкая чёрная птица. Сама большая, глаза, как угли. Злится, что за нами ветер прилетел, покой леса нарушает, не по ней это. Я оглянулся, а тебя нет. Там, где ты стоял, сочится меж камней родник. А камни-то непростые, прозрачные, будто изо льда сделаны.

Птах, что был с лебедем и воробьём, воды напился да как взмахнет крыльями! Ветер с вершин ударил в землю, поднял с неё листву и иглицу, разыгрался. А чёрная птица с горящими глазами снова: «Кра-а-ак!». Птах услышал её голос и голову поднял. Клюв у него разгорелся, будто в кузнечном горне, огнём так и пышет. Толкнулся он от земли, поднялся к крикунье и за голову – цап! А голова у той, гадкой, будто гнилая тыква развалилась. Из горла её фонтаном ударила чёрная кровь. Не кровь, а отрава! Попадёт на ветку – сгорит ветка, на камень – шипит и камень, крошится в прах.

Рухнул вниз поверженный, но упал и победитель, измазался смертоносной кровью…

Берег замолчал.

— А дальше-то чего? — уже без всякой тени веселья спросил Ортай.

— Дальше, — повторил за волхвом княжий гридень, — дальше уже будто другой сон. Прежний-то пропал, словно и не было его.

Снится мне, что иду я по земле семимильными шагами. Подо мной люди суетятся, бегают. Я их переступаю. Вот, думаю, чудеса. Так и до края мира дойду, ещё башку расшибу. Давай-ка пойду потише. Стал приглядываться. Люди те наши – и все, как один, мечены кистью чёрного колдуна. Знаешь, а те, которые ещё не мечены, меченых-то этих и не замечают.

И вот только какая ворона сдуру крикнет: «Кра-а-ак!» – все меченые застывают на месте, засыпают, что ли? Только очухаются, растолкают их не меченые – и тут снова: «Кра-а-ак!».

Присмотрелся я – не ворона это, а чёрный карлик колдуна. Каркнет, перебежит в другое место, спрячется или пнём обернётся и ждёт.

Кругом и лес уж пропал, дороги стали большими, поля ухоженными, люди чудно одеты, а всё одно, как только «Кра-а-ак!» – опять все застывают, стоят, как пни.

А уж то, что увидел я после, и вовсе меня аж до слёз проняло. Да и как тут могло быть иначе, ведь прямо у меня перед глазами земля наша трижды умылась кровью. Кровь та поднималась, как паводок. Люди бежать, а карлик: «Кра-а-ак!» – и они стоят. Много людей так и потонуло в крови, ой, много. …Страшно, Ортай, как это страшно!

— …Да-а-а, — пребывая в глубокой задумчивости, протянул волхв. — Этакое приснится, можно и вовсе не проснуться…

Берег оживился:

— Ты знаешь, может быть, и не проснулся бы, да вдруг как будто кто-то в бок меня толкнул. Гляжу: стоишь ты у печи и воешь, …как волк на луну…

 

ЛАРЬ 3

ЧАБОР

КЛУБОК 1

— Во-о-он, за тем лесом…, — стоя на краю обрыва, указывал рукой куда-то вдаль молодой темноволосый воин. Внизу, перед ним, на дне горного провала шумела своенравная вешняя река. Неизвестно, то ли древние горы, разломившись пополам, впустили в гигантскую щель её холодные воды, то ли это она сама за тысячи долгих лет пробила себе дорогу в камне. Так или иначе, а высота от верхнего края пропасти до дна попросту захватывала Дух.

Из куцего, ютящегося своими корнями в трещинах скал чапыжника[96], появился другой воин. Он подошёл к товарищу и с опаской глянул из-за его плеча сначала в провал, на полноводную от талого снега реку, а потом на возвышающийся на том краю пропасти тёмный частокол леса. Через миг он обернулся, приложил ладони ко рту и пронзительно крикнул лесной птицей. Кусты шевельнулись, пропуская сквозь свои нестройные ряды маленького человечка.

— Ну, что тут? — лениво осведомился тот.

— Сам видишь, — кивнул в сторону пропасти второй из воев, светловолосый. —

Станимир говорит, что будем перепрыгивать на ту сторону. Я, конечно, не согласен, разогнаться тут негде.

—  Ничо, — ответил темноволосый, — разгонишься.

— Прыгать?! — испугался малыш. — Тут и за сто раз не перепрыгнешь! Дурни! Издеваетесь над бедным сайвоком. У меня и так вон ноги опухли за вами топать. Уж который день идём…

— За тем лесом дворец Вулкана, — становясь на самый край провала сказал Станимир. — Чабор, — обратился он к своему светловолосому спутнику, — давай наскоро чего-нибудь перекусим, и вперёд. До ночи надо бы успеть к мостам, а то не пропустят.

— А меня они и не спрашивают, — с досадой хлопнул себя по бёдрам сайвок, глядя на то, как его спутники уже освобождают свои мясистые плечи от лямок заплечных

мешков. — Ну ведь только что ели...

— Водар, — спокойно возразил Чабор, — мы уже большие дяди. Гляди, — он самодовольно поиграл бугристыми мышцами, — всё это надо кормить, иначе зачахнет.

— Не ной, чудо-нос, — поддержал товарища Станимир. — Еду всегда легче носить

в себе, чем на спине. К вечеру доберёмся до места – откушаешь во дворце, ну…

Сайвок обречённо вздохнул и сдался на милость друзей. Сняв свой мешочек, он уселся рядом с ними. И правда – «большие дяди». Оба как быки пятилетки. Как же это там говорил Мирота: «И кто бы подумал, что из Чабора вырастет такое?». …А Станимир?... Этот ещё хуже. Чабор-то хоть на человека похож, а Станимир – гора горой. На нём даже меч болтается, как охотничий ножик.

Сырые камни, слегка прикрытые щебнем и землёй, ещё недостаточно прогрелись после зимы, поэтому даже несмотря на усталость долго рассиживаться не хотелось.

Сайвок недовольно поёрзал на холодной подстилке травы и стал собираться.

— Гляди-ка, — тут же подтрунил Станимир, — у нас с тобой, Чабор, еды в мешках осталось ещё дня на два, а этот малокровный уже всё слопал. А ещё говорит: «Ну, вы жрать…». Тьфу на тебя!

— Слопал… — собирая провиант, кривлялся сайвок. — Вот как дал бы сейчас.… Да неси тебя потом, коня такого, до дворца. Э-хе-хе, скорее бы уж добраться. Все нервы вы мне вымотали за дорогу. Хоть помоют вас там. Воняете, как табун на перегоне…

— Ты был-то на перегоне всего один раз, — улыбнулся Чабор.

— Один раз, — согласился сайвок, — но хватило и этого. Всё равно, вы хуже того табуна воняете, а во дворце, между прочим, царевны, служанки, царица. Наверняка, они лишатся чувств …от запашку от вашего мужского. Чем глумиться напрасно над бедным сайвоком, лучше бы на самом деле подумали, как на ту сторону перебраться.

— Тебе ж говорят, — сказал, собирая остатки еды в полотняный дорожный мешок, Станимир. — Мы будем прыгать, а тебя, ароматного, перебросим на ту сторону с раскачки. Только ты сам себе ненароком запашок не испорти в полёте.

— Очень смешно, — сайвок отмахнулся от надоевших ему за время пути однообразных шуточек молодых витязей.

— А на самом деле, — осведомился теперь уже Чабор, — как будем перебираться-то?

— Не боись, — пробасил Станимир, накидывая на плечи лямки дорожного мешка, — выведу. Мне тут каждый камень знаком…

 

К закату, как и было обещано Станимиром, они вышли к мостам. Стража встретила гостей во всеоружии.

— Куда путь держим? — спросил старший из караула, прицениваясь к запасу удали и мощи пришлых молодцов.

— К асуру Вулкану, — спокойно ответил Чабор. — Будь добр, страж, пошли гонца к царю, скажи: пришли Станимир и Чабор. …Да, — спохватился он, — и Водар с нами.

Старший караула жестом подозвал к себе одного из своих четников, что-то пошептал ему на ухо, одновременно не без интереса изучая наверняка никогда ранее не виденного сайвока. Гонец выслушал начальника и мигом исчез в плотных рядах своих товарищей.

Ждать его пришлось долго. Водар, коротая это время, прятался от донимающих взглядов караульных за широкими фигурами своих друзей. Но вот прибежал посыльный. Он долго шептался о чём-то со старшим караула, пока тот, наконец, не оставил его и не спросил у лесных гостей:

— Кто из вас будет Чабор? Подойди ко мне… один. Остальные останьтесь на месте.

Чабор послушно вышел вперёд, предусмотрительно остановившись в начале моста. Мало ли что? Рука лениво и скорее по привычке легла на эфес волшебного меча. Подошёл главный страж.

— Царь велел проверить, — замялся он, — твой меч …. Дозволь дотронуться.

Чабор медленно потащил меч из ножен, и стража, отреагировав на это по-своему, недовольно зашумела.

— Тихо! — поднял руку главный. — Не кипятитесь! Так надо!

Он осторожно поднёс свою руку к лезвию волшебного меча, и тот сразу же засиял слабым лунным светом. Начальник стражи моста, будучи человеком любопытным, решил испытать судьбу до конца и неосмотрительно коснулся лезвия невиданного оружия. Окружающие караульные нервно дрогнули, глядя на то, как их начальник в ужасе отдёрнул обратно обожжённую руку.

Тут же в вечернем воздухе неприятно задребезжал слабый звук. Чабор моментально выхватил меч, освещая вечерний полумрак его усилившимся светом. Волшебное оружие молниеносно описало короткую дугу, и к ногам молодого витязя упала рассеченная пополам стрела.

— Сто-о-о-ой!!! — страшно заорал начальник караула, закрывая собой Чабора. — Лучники! Черти слепые, стой!..

Стрел больше не было.

— Прости, воин, — в пол-оборота обратился он к Чабору, продолжая стоять живым щитом перед гостями. — Темно. Лучникам из засады плохо видно, вот и погорячился кто-то, уж извини. И ты, и спутники твои можете проходить. Стража, пропустить!

Воины караула на той стороне моста неохотно расступились. Станимир, Чабор и Водар медленно прошли мост, а у ворот в замок их уже ждали. Сумерки смутно рисовали на фоне светлой стены тёмную фигуру человека.

— Мы к царю, — ещё издали предупредил Станимир, на всякий случай ощупывая эфес своего меча. Мало ли... снова погорячится кто-нибудь…

— Добро, заходите, — ответил незнакомец, указывая путь к двери замка.

Первым во дворец вошёл Станимир, потом, словно мышь, прошмыгнул Водар, а за ним, вслушиваясь в лёгкие шаги посланника царя, шагнул к массивной двери и Чабор.

— Чуть узнал тебя, крестник, — услышал он вдруг…

— Ратибор! — гаркнул Чабор так, что Водар с перепугу налетел на Станимира. — Друг дорогой! Ты ли это?

— Я…

 

Возможно, сайвок чего-то нашептал царскому зятю, а может быть, и на самом деле от наших гостей душок был что надо, потому что повели их сразу не к царю, а в баню. Ратибор до пятен на коже, от всей души отхлестал молодежь дубовым веником, лишь изредка выпуская Чабора и Станимира из парной к ведру со свежим квасом. Водар же, томно отмокающий в это время в большом ушате, недовольно морщился, слушая их душераздирающие крики, мешающие ему нежится в тёплой водичке.

После бани гостей отвели в подготовленные им покои и переодели в чистое бельё. Витязи и сайвок не могли на себя налюбоваться, такие пригожие да ладные они были в праздничных косоворотых рубахах с разрезом на военный манер.

Для подвязки им принесли разноцветные вершковые пояса. Жаль было такую красоту оставлять, но… Витязи подпоясались своими ремнями. Чабор – потому что никогда не расставался с Артаконом, а Станимир – потому что привык в подобных ситуациях делать всё, как делает его друг. Лишь сайвок перевесил свои глиняные пузырьки на новый пояс и теперь расхаживал, переполняемый напускной важностью.

Гостям принесли гребни. Они причесались и стали ждать царского приёма. Во время этой короткой передышки Чабор и Водар вдруг вспомнили о своих травных опытах в дворцовой бане.

            «Как же давно это было... — думал Чабор, — пир победы, Тарина… Интересно, какая она сейчас?»

Едва воспоминания коснулись Тары, кровь, перегревшаяся в бане, ударила в молодую голову. Мучительная, ноющая, давно забытая боль пронзила сердце, заставляя его неприятно брыкаться в ставшей вдруг тесной груди. А ведь ему ещё нужно будет её вести… в далёкие земли, где, как сказал Вершина, ждёт её Судьба стать женой великого Светоносного Воина.

«Ничего, — успокаивал себя Чабор, — ведь не одна же Тарина на свете? А то, что было раньше, всё детские забавы, любовные страсти слабого Духом мальца, обнюхавшегося из-за проделок Водара Любомеля …».

Вскоре отпущенное на отдых после бани время закончилось, и Ратибор повёл царёвых гостей тёмными коридорами вечернего дворца к тронным палатам. Возле входа он остановился, ещё раз осмотрел добрых молодцев с головы до ног и, довольный увиденным, толкнул дверь.

Перед ними открылся полный света зал. Несмотря на поздний час, столы ломились от яств и, судя по ропоту присутствующих, все уже попросту заждались гостей. Станимира и Чабора от подобной неожиданности пробило на нервную дрожь и будто вморозило в каменный пол дворца. Ратибор, глядя на них, уже довольно долгое время выжидающе и терпеливо стоял у открытых дверей.

            Вдруг Чабор толкнул в спину Водара:

— Иди, чистюля.

— Правильно, — шепотом поддержал друга Станимир, — покажи нам, неотёсанным, как к царям входят.

Удивительно, но сайвок даже не стал упираться.

— Тоже мне, герои, — небрежно бросил он, выбираясь из мрака и щурясь на свет. — «Мы уже большие дядьки…» Как только луж не наделали, — сказал он, проходя мимо Ратибора. — Погляди, не замочили ли наши герои царские полы?

Водар отважно шагнул в зал. Чабор и Станимир, одновременно окрылённые и ошарашенные его храбростью, тут же направились следом, но едва только Чабор отметил про себя ошеломляющее безстрашие сайвока, как тот предательски сделал шаг в сторону и, пропуская их вперёд, угодливо поклонился.

Отступать было некуда...

— Идём, — шипел сзади Станимир, — не останавливайся.

 Они подошли к царю и поклонились. Вулкан, казалось, совсем не изменился за эти семь лет, да и царица была такой же красивой и приветливой. Возле неё стоял наследник асура веров, зеленоглазый и светловолосый Честимир, которому уже было …что-то около

восьми лет.

Асур, поприветствовав гостей, отыскал в зале взглядом одну из своих дочерей и сказал:

— Тарина, доченька, одари наших гостей от нас…

Сердце Чабора ещё пару раз гулко стукнуло и остановилось. «Боже, — подумал он, — какая она стала! Да разве ж бывает такое в свете чудо?!» С этого мгновения только ОНА стала для него важна…

ОНА взяла из рук царя два серебряных перстня, ОНА одела их Станимиру и Чабору, ОНА сказала, что рада видеть их снова и, наконец, ОНА одарила Чабора таким взглядом, что тот едва не задохнулся от счастья…

Станимир отчего-то настойчиво и долго толкал его в бок. «Что ему надо? Не даст даже…»

— Чабор, — шептал друг, — ты что, сдурел… или перепарился? Царь спрашивает, когда мы уходим на запад?

— Уходим? — удивился Чабор, — Ах, да. Вершина говорил, чтоб отправились в путь в травень, в первый же день[97].

— Послезавтра... — задумчиво сказал Вулкан. — Ну что ж, проголодались, поди, воины? Давайте за стол. Тарина, садись рядом с ними, поговорите. Вам вместе долгий путь предстоит…

Хуже этого наказания и придумать было трудно. Вершина, как видно, как-то заранее сообщил царю о приходе Чабора, Станимира и Водара. Царь, зная, что вскоре навсегда расстанется с одной из своих дочерей, подготовил прощальный пир как надо.

Казалось бы, всё хорошо. Есть гостям с дороги хотелось ужасно, еды было столько, что от её обилия просто голова шла кругом, а тут….

При царевне не почавкаешь. Есть надо аккуратно, как она, ну или хотя бы как Водар.

— Вот гад малорослый, — отчаянно подумал Чабор, — сидит и уплетает за обе щёки, ещё и улыбается, подмигивает. Ну, комар, погоди.

Станимир переживал за ужин не меньше своего друга, но в отличие от того он злился не на Водара, а на саму Тарину.

— Ну, хоть бы отвернулась к Чабору, — думал он, — я бы тогда хоть кусочек во-о-он той куропаточки…. Не, не пойдёт. Тогда Чабор вовсе не поест. Нельзя так с другом. Ох, чую, проснётся сейчас медведь у меня в брюхе, зарычит, ему ведь плевать на царевну, он есть хочет…

— Отчего не кушаете? — внезапно обратилась царевна сразу к обоим витязям.

Голодные вои вопросительно переглянулись у неё за спиной.

— Да вот, — сказали они в один голос… и замолчали.

— Отец говорит, — продолжала Тарина, — что воины поесть молодцы, особенно по молодости, — после этих слов она чуть повернула голову в сторону Чабора, а Станимир, пользуясь этим, тут же поднял руку, чтобы схватить что-нибудь со стола. Тара, уловив краем глаза это движение, подумала, что Станимир хочет этим привлечь её внимание и ответить на вопрос. Она тут же повернулась в его сторону.

Рука изголодавшегося воина описала странную дугу и вцепилась в волосы хозяина, якобы укладывая на место растрепавшийся чуб. Тарина вопрошающе посмотрела на Станимира.

— Нет, — ответил тот,  укладывая свою руку обратно в «засаду» на собственное бедро. — Не всегда.

Царевна, получив такой короткий ответ, истолковала его для себя, как ей казалось, единственно верно, а именно как нежелание разговаривать. Она мило улыбнулась, глядя на Водара, сидящего напротив и весело болтающего о чём-то с Ратибором, и полностью  сконцентрировалась на своих мыслях. Что-то настораживало её в нежелании гостей общаться.

— Чабор, Лесной…. Как его теперь называть? — спрашивала сама себя лишённая общения царевна. — Он стал совсем другим. Сильный, большой…, недурён собой. Да, пожалуй, что так. Ох, как же всё-таки несправедлива жизнь. Отца я ослушаться не смею, ведь он обещал Вершине, а Вершина тогда спас Честимира. Но ведь и Чабор тоже…. И на кой мне теперь идти за тридевять земель?

— Тарина, — позвал царь, с горечью думая о скором расставании с дочерью, — подойди-ка…

Тара послушно поднялась с места, извинилась перед гостями и пошла к отцу, а Чабор и Станимир как по команде накинулись на еду. Их совсем не смущали окружающие

и испепеляющий взгляд Водара. Кто там знает, сколько Тарина пробудет на расстоянии? За это время надо было успеть набить своё пустое брюхо.

В спешке напихались быстро и плотно. Тара все ещё разговаривала с отцом, а Чабор и Станимир были уже сыты и довольны. Но, к сожалению, длилось это недолго. Навалилась новая беда и спутник подобной спешки – икота. Все известные способы борьбы с ней были использованы – ничего не помогло.

Стоит ли говорить, как себя чувствовали наши герои в момент, когда Тарина вернулась, а подлая икота донимала их так, что хоть ложись и помирай.

Царевна о чём-то их спрашивала, глядя на поочерёдно икающих молодцов с улыбкой, полной снисхождения. Они нестройно отвечали, пытаясь побороть икоту и новую напасть – косноязычие, появившееся сразу после подавления её обильным питьем хмельных напитков.

В общем, надрались наши молодцы в этот вечер подходяще, так что после не могли нормально улечься спать. Пол и потолок менялись местами, всё плыло перед глазами, и обильный ужин долго не мог решить, куда же ему податься – вверх или вниз.

Утром Станимир и Чабор долго не могли подняться с постели и не желали даже слышать о еде. Головы угнетал хмель, Душу то, что оба вели себя вчера как деревянные болваны на шёлковой нитке.

— Боже, — страдая, думал Чабор, — что мы плели Тарине? Не помню. Что-то же говорили, даже спорили, икая…. Ой, как стыдно…

Весь день они отлёживались, ссылаясь на крайнюю занятость, связанную с завтрашней дорогой и не позволяющую явиться к царскому столу. Несмотря на «непосильно тяжёлые» сборы, к рассвету обещали быть готовыми отправиться в путь…

В день отхода Водар разбудил их ни свет ни заря. Молодцы подпоясались, оделись… или наоборот, кто там помнит спросонья?

Всё это время сайвок злобно шипел на них, подгонял как только мог, и только благодаря этому в путь выбрались вовремя. Царь, царица, царевны и немногие приближённые уже ждали.

Дальше всё происходило так, будто Чабор и Станимир и не просыпались вовсе. Спустились к «горным», жутко мучили тяжёлые заплечные мешки, какое-то странное напутствие царя Тарине и, наконец, темнота, пропахшая землёй и сыростью.

За «тёплую землю» их вёл Светозар, а они молча плелись за ним следом, связав между собой пояса. Вскоре Светозар попрощался и ушёл, оставив ведущим в их молчаливой цепочке Водара. Всё это время никто из четверых практически не произнёс ни слова. Каждый думал о своём: Станимир и Чабор о том, как им плохо. Тарина? Ей тоже было плохо, она беззвучно оплакивала своё расставание с близкими и дальнейшую горькую судьбу.

Водару тоже было нехорошо. Он тащил за собой троих (можно было представить скорость их движения, если он их тащил), спотыкающихся, налетающих на стены, несчастных людей. За долгие годы сырой мрак подземных коридоров стал ему чужим, и это тоже действовало на сайвока не самым лучшим образом.

Их путь шёл через Лесдогор, владения Запавета и Большой Лес далеко-далеко на запад. Путь трудный, неведомый, непреодолимый…

 

            КЛУБОК 2

            Первый привал прошёл тихо, если не считать так хорошо слышимых в тишине звуков, издаваемых Станимиром и Чабором, которые в спешке глотали вяленое мясо непрожёванным как следует. Похмельный жор и отменный от природы аппетит сослужили им плохую службу. Водар тихо краснел в темноте, слушая эти звуки, а Тарина думала, что всё это делалось специально…  только не понятно для чего.

Незаметно прошёл и второй привал. Когда же время подходило к третьему, царевна тихо позвала Водара и о чём-то пошепталась с ним. Сайвок отвязал её от поясов Станимира и Чабора, после чего Тарина почти беззвучно удалилась в чёрную глубь коридора.

— Ох, — тихо вздохнул Станимир, вслушиваясь в затихающие звуки её лёгких шагов. — Понимаю теперь, почему любители хмельного питья потерянные люди. Это ж надо, а? Такие муки! Вот потому они и работать не хотят. Какая там работа, коли свет не мил.

— Снимай мешок, мыслитель, — вздохнул сайвок. — Пока царевна не пришла, перекусите, а то глотаете всё, не пережёвывая, как гуси.

— Мы же стараемся потише, — виновато отозвался Чабор, спешно набивая рот мясом.

— Можете больше не стараться, — заключил сайвок, — всё одно уже хуже не будет…

            С появлением Тарины тайно подкрепившиеся до этого воины и сайвок непривычно тихо отобедали ещё и с ней. После этого царевна уже была совершенно уверена в том, что прежде молодые витязи намеренно ели иначе.

Во время следующих привалов Тара, по непонятной для себя причине, стала замечать, что так или иначе всегда располагается рядом с Чабором. Временами в полной темноте их руки соприкасались у открытых для трапезы заплечных мешков, и это тоже не оставалось для неё незамеченным. Но мужская часть их компании была далека от этих тонкостей. Время шло, и вскоре число привалов перевалило за второй десяток.

Станимир и Чабор развлекались тем, что поторапливали сайвока, шагающего где-то впереди. Это давало им возможность скрасить тишину и лишний раз показать свою решительность и неутомимость в долгом, изнуряющем пути…

Где-то к тридцатому привалу, замыкающий цепочку Чабор стал убыстрять шаг и будто случайно натыкаться на Тарину. Потом он, конечно, извинялся, а Водар и Станимир тихо улыбались, догадываясь, в чём тут дело. Оправдывался он всегда одинаково: задумался, мол, не уследил за натяжением верёвки.

Кончилось это тем, что перед очередным привалом, в тот момент, когда связка ослабла, Чабор был так увлечён, что не заметил тихо сказанного Водаром «стой!». Тарина присела, давая ногам передохнуть, и, само собой, Чабор налетел на неё, сбил с ног и сам завалился сверху. Поддавшись короткой вспышке ярости, красавица отвесила обидчику увесистую оплеуху …куда уж попала, в темноте выбирать не приходилось. Станимир по этому поводу неосторожно пошутил, сказав, что с такими столкновениями к далёкому жениху её приведут слегка искалеченную. Но разозлившаяся царевна отвесила на орехи и ему, сказав, что сопровождать её на запад должен только Чабор, ну, в крайнем случае ещё и Водар, но никак не тот, кто лезет не в своё дело… Она, дескать, ему царевна, а не девка из прислуги, чтоб безнаказанно над ней насмехаться.

После этой перепалки все надолго сделались молчаливыми, а Станимир впервые за путешествие серьёзно задумался. Ведь на самом деле царевна-то права. Идти с ними его никто не просил. «Эх, если бы не то трижды проклятое похмелье, — рассуждал он, — скорее всего, я остался бы в дружине царя Вулкана. Просился бы, молился, но остался. А что теперь?»

В момент, когда наши спутники по всем расчетам уже должны были добраться до нужного места, Водар готов был взорваться от собственного безсилия. Они крались на цыпочках в безпроглядной темноте, ощупывали холодные земляные стены и рвали в злобе торчащие из них корни, а снедаемый яростью сайвок никак не мог найти выход наверх…

 

Солнце клонилось к вечеру, заканчивался чудесный день. Весна царила во всём вокруг: в каждом стволе, каждой одинокой молодой травинке, неосмотрительно пробившейся к свету среди сырой иглицы. Молодая косуля, проходящая мимо, изящно изогнула свою тонкую шею и наклонилась к этой зелёной стрелке, такой сейчас желанной.

Полные просыпающейся жизни ветви с набухшими почками не сегодня – завтра грозили взорваться волшебной зеленью, но пока даже эти почки и переполненные соком ветви – такая долгожданная после лютой зимы еда…

Через мгновение аккуратно обглоданные косулей ветки редких кустов, чудом прижившихся рядом с хвойным полумраком, горько плакали от боли потери. Капли мутного сока лениво стекали в бурую сырую иглицу к мокрым тонким копытцам лесной красавицы.

Солнце убаюкивало молодое животное щедрым, волшебным светом, заставляя забывать об осторожности в полном шорохов и теней весеннем лесу. Оно согревало, опьяняло, говоря: «Ничего, ничего. Это просто шорохи и тени и ничего больше». А царь всех шорохов, седобородый ветер, слыша это, лишь разводил руками: «Что ж, — шептал он, — так и есть. Стоит ли бояться шорохов? Теней – вот чего опасайся…»

Косуля осмотрелась. Что им, вечным, ветру и солнцу? Ведь мир просто полон и теней, и шорохов. Тонкие ноги отсчитали несколько шагов обратно к кусту. Позади снова тихо мелькнула серая тень. Миг – и мягкое тело земли гулко дрогнуло от удара мощных лап. Косуля даже не успела испугаться. Серая молния смерти вцепилась в неё страшной хваткой. Боль не дала страху пробудить силу в молодом, быстром теле, боль дохнула огнём в затылок: «Поздно! Уже поздно…». Острые когти опытного охотника впились в спину, а зубы – в шею…

           

Опускались сумерки. Как ни велико было желание Хвои съесть побольше, но, как известно, всему есть свой предел. Оставить, зарыть, равно как и тащить куда-нибудь останки косули не имело смысла. Ничего не спрячешь от беззакония слуг Бардака, не знающих ни границ, ни Совести. Даже если ей повезёт и никто из врагов не доберётся до добычи, волки, живущие теперь вольно и охотящиеся сразу на двух сторонах Леса, ничего не оставят ни от мяса, ни от костей. Дружба с ними тут не в счёт, ведь друзей надо угощать, тем более что они-то как раз никогда не обижали её жадностью.

Вдруг рысь вздрогнула и замерла. Она ясно услышала какой-то шум. Сытая хищница без раздумий оставила добычу и осмотрелась. Звук доносился из-под земли. Сытая Хвоя не без труда взобралась на одну из толстых нижних веток дуба, что стоял невдалеке. Она узнала этот за звук. Глухие человеческие голоса – вот что ей слышалось. Хвоя всегда сторонилась встречи с двуногими гостями леса, но сейчас безмерное любопытство и послеобеденная лень крепко привязали её внимание. Место казалось безопасным, отсюда была видна вся поляна. Но вдруг!

            От неожиданности рысь впилась когтями в старое дерево. Что-то внутри её подсказывало, что нужно было бы бежать, ведь всегда нужно стартовать раньше опасности, однако этой мысли рысь предпочла другую – отсидеться в укрытии. Главное, чтобы хватило выдержки, и тебя не заметили. Рассуждая подобным образом, Хвоя просто не оставила себе выбора. Внизу, прямо под ней, от дуба отвалился огромный кусок коры, и на поляну вышли люди. Они прятали лица в ладони, стонали.

Едва только удовлетворившая собственное любопытство рысь собралась уйти с этой поляны от греха подальше, как её взгляд случайно упал на меч одного из людей. Этот меч она не могла не узнать. Дивное творение Небесных кузниц могло принадлежать лишь одному из ныне живущих на Земле. Хвоя спрыгнула на землю, гулко ударив лапами в сырой настил дубовых листьев, и безстрашно подошла к людям.

            Они не видели её. Конечно, ведь даже мягкий свет вечерних сумерек впивался в их глаза сотнями иголок, вызывая страшную боль. Но Хвоя и не собиралась уходить, она легла рядом с деревом, зная, где сейчас её место…

— Вот напасть, — выругался Станимир, щурясь и осторожно приоткрывая глаза. — Всё как в тумане. Как будто смотришь в окно через плохо выделанный бычий пузырь.

— У всех так, — хмурился Чабор, медленно убирая от лица ладони. — У меня так даже пятно какое-то перед глазами стоит.

— Ты уже видишь? — удивился его темноволосый друг.

— Где там? — вздохнул Лесной. — Вижу только, что небо светлое, земля тёмная, а на ней пятно…

— Может, пень? — вступил в разговор сайвок, даже не пытаясь поднять натянутый до подбородка колпак.

— Сам ты пень! — вспылил было Чабор, но, успокоившись, заключил, — …а может и пень. Кто его знает?

— А ты спроси у него, — шутя, посоветовал Станимир. — Благо, ослепли, а не оглохли в этих норах.

Чабор тихо засмеялся, прислоняясь спиной к стволу и опуская руки от лица.

— Эй, мелкозернистый, — морщась на слабый свет, спросил Станимир, — ты же говорил, что глаза сайвоков быстро привыкают? Что, врал что ли?

— От ты дуралей, — огрызнулся сайвок, едва сдерживаясь, чтобы не сказать чего покруче. — Я же почитай лет семь-восемь под землёй не ходил. Отвыкли глаза-то. А раз сказал, что привыкаю, значит, скоро привыкну. В любом случае, очухаюсь быстрей тебя…

Однако обещанное первенство осталось не за сайвоком, и не за витязями. Первой рассмотрела странное пятно Тарина. Она пронзительно завизжала и прижалась к Чабору. Сайвок молниеносно сориентировался и нырнул под мышку Станимиру, а Чабор подался вперёд и обнажил своё оружие.

— Да нет тут никого, — всматриваясь в мутную картинку, прошептал Станимир. — Если что, Чабор, твой меч уже светился бы как солнце.

Чабор молчал, наблюдая, как пятно на траве, которое он уже начал было считать пнём, отчего-то стало выше. Он в который раз потёр глаза и в короткий миг прозрения этот «пень» предстал перед ним в полной красе.

— Мама родная, — изумился Чабор, между делом прижимая к себе перепуганную Тарину.

— Чур, меня, чур! Она же умерла, — судорожно затараторил Станимир, старательно рассекая воздух многочисленными Перуницами. — Не может быть, Чабор, не может! Это нечисть какая-то твоей матерью перекинулась!

— Сгинь, проклятущая! — как безумный завопил в свою очередь сайвок. — Тьфу, на тебя, тьфу! Чуры добрые, вступитесь!..  Ой! — внезапно прозрел малыш. — Так это же рысь!

— Настоящая? — искренне удивилась царевна, с интересом и восхищением всматриваясь в неясный силуэт.

Станимир открыл было рот, чтобы поддеть колким словом красавицу, но, вспомнив про её крутой нрав, не стал этого делать, а только спокойно откинулся назад и опёрся спиной о ствол дерева.

Чабор же вложил меч в ножны и произнёс со знанием дела:

— Это Хвоя…

На лице Станимира отобразилось немалое удивление. Ещё бы, ведь поляна вокруг них была устлана желудями …

 

            КЛУБОК 3

— Перестань, Червень! — не на шутку сердилась гордая красавица.

— Роса, Росонька, — как можно мягче говорил высокий русоволосый парень, шагая вслед за девушкой и хватая её за руку. Роса и в этот раз вырвалась. Её тёмная длинная коса хлёстко мелькнула у самого носа Червеня, отчего его полные огня глаза вспыхнули ещё ярче.

— Ну, постой, — снова схватил он её за запястье. — Ведь твой отец говорил моему, что…

— Что?! — выкрикнула Роса. — Что он говорил?!

— Ну, если, э-э-э, — замялся Червень.

— Если, — подчеркнула девушка. — Он сказал: «Если наши дети захотят быть вместе, я ничего не буду иметь против этого».  Ведь так?

— Ну вот... — умозаключил молодой человек, теперь уже пытаясь обнять царевну. — Даже родители не против.

— А у меня, значит, спрашивать не надо? — Роса оттолкнула не в меру настырного сына царя Августа. — Хочу ли я этого, тебе наплевать?

—  Ну, почему так? Я ведь нравлюсь тебе. Скажешь, нет?

— Скажу. — Царевна прибавила шагу, пытаясь скрыться от назойливого ухажёра. «Жаль, — думала она, — что отец сейчас расхворался не на шутку и каждый день просит присмотреться к этим женихам. А те и рады, проходу не дают».

— Отстань, Червень, — уже значительно жёстче бросила через плечо Роса догоняющему её молодому человеку. — Иди своей дорогой. Уж не знаю, какой дурак вбил тебе в голову, что ты нравишься всем девушкам вокруг? Ты знаешь, оно ведь всегда так: если в твёрдое дерево что-нибудь хорошенько вбить, то уж потом это никак обратно не вытащишь. Не мил ты мне, и как ни клейся, останешься всего лишь соседским сыном.

Червень снова приблизился и хотел что-то возразить, но царевна гневно оттолкнула его и отправилась прочь.

— Неужто не затеплится в тебе ничего? — простонал он ей вслед. — Подумай, я не тороплю. Мы ведь с отцом не бедные, опять же соседи. Обмозгуем, прикинем, авось всё переменится, и я стану для тебя не просто соседским сыном?

— Переменится! — не выдержала царевна. — Как же. Самое большее, на что ты можешь рассчитывать, это быть соседским сыном с исцарапанным лицом!..

Червень тут же остановился. Роса славилась крутым нравом, и ему не стоило испытывать судьбу дальше. Правда, теперь царевичу придётся держать ответ перед своим отцом, ведь ему не удалось выполнить его наказ.

Август договорился с Запаветом, пользуясь немощью последнего, что наследник у царя Светлолеса будет, и переживать другу по этому поводу не стоит. У Августа четыре сына, и все женихи как на подбор, а Червень – гордость своего отца. Да только что уж теперь?..

 

            Охотник-одиночка сразу унюхал запах свежей крови. Живот нетерпеливо дёрнулся и заурчал, призывая белошёрстого хозяина к активности. Мах прекрасно знал, что не стоит доверять вечно голодному брюху. Недолго живёт тот, кто слепо мчится вперёд, потакая его однообразным прихотям. Это в стае голов много, и никто на охоте особенно не разменивается на мелочи. Головой больше, головой меньше. Мах – одиночка и головой своей дорожил.

Ворчливое брюхо оживилось ещё больше, когда возле тонких дорожек крови волк обнаружил следы Хвои. Эта лесная кошка хоть и не отличается добротой нрава, но остатками добычи с волками делится всегда. Едва Мах пошёл по её следу, как тут же остановился. В его чуткий нос ударил целый букет запахов. «Люди! — понял волк. — По меньшей мере, четверо, и пахнут как сайвоки – землей.

Белый охотник сделал петлю вокруг этого странного места и нашёл след косули. По глубоким отметинам борьбы на мокрой, слежавшейся иглице, волк понял, что Хвоя сегодня охотилась удачно. Тащить или съесть такую добычу рыси не под силу, тем более рядом были люди...

Волк крадучись потрусил по человеческим следам и вскоре вышел к поляне, посреди которой горел костёр. Как-то уж совсем по-свойски, нежась на разогретой пламенем земле, лежала в кольце отдыхающих людей Хвоя! Мах готов был со всего ходу удариться головой в ту сосну, за которой он прятался. Он не верил своим глазам: люди и Хвоя?!

У костра тоже заметили злые огоньки забывших об осторожности глаз. Тихо заскрипела тетива лука…

 

…Роса горько плакала, сидя под старой рябиной и пряча лицо в ладони.

— Разве так всё должно было быть…, — думала она, — разве о таком мечтала я всю свою жизнь? Вокруг только тупоголовые, мрачные, безликие женихи, пытающиеся завоевать моё расположение своим глупым бахвальством. Мрачный и молчаливый Свер, легкомысленный и безликий Всевлад, здоровый и тупой Палец и этот Червень. …Прочих даже вспоминать тошно. Бедный отец…. Ох, знала бы наша мама, как нам сейчас плохо.

Вдруг за её спиной смачно хрустнула ветка. Роса оторвалась от тяжёлых мыслей и оглянулась. За деревом стояло огромное, страшное чудище с медвежьей мордой! Оно грубо схватило девушку за косу и довольно прорычало:

— Попалась, птичка!..

 

…Сайвок Таратор не сразу поверил в то, что услышал. Когда же он вышел ко входу дворца и увидел всё своими глазами, измученное страданиями сердце отца едва не вырвалось из груди. Его безтолковый сын явился с «того света» живым и здоровым. Сам Водар орал, как умалишенный: «Тятя! Тятя!», плакал, сотрясая воздух воплями, способными разбудить даже самые чёрствые сердца.

Эта семейная сцена, казалось, не закончится никогда. С великим трудом измотанные дорогой гости всё же вернули отца и сына к реальности. Пришедший в себя старый сайвок в конце концов извинился и провёл их к царю Запавету.

Увиденное произвело на путников тяжёлое впечатление. Снова очутившись на свежем воздухе после этого визита, они долго не могли придти в себя. В памяти возникала тёмная затхлая комната и бледное лицо царя Светлолеса. Нужно же было такому случиться, что в тот самый момент принесли весть о том, что слуги Бардака похитили Росу...

Гости молча стояли у входа во дворец. Не было только Водара, задержавшегося с Таратором у Запавета. Вскоре явился и нюхач. Чабор про себя диву давался, как это чуткий нос сайвока смог выдержать тяжелый воздух помещения с немощным человеком?

— Ну, что? — прервал общее тягостное молчание Станимир. — Надо бы помочь старику. Где этот Бардак? Что молчишь, Чабор?

— А что говорить? Будто не знаешь, что я об этом думаю.

— Знаю, только я бы об этом подумал позже, когда уже найдём царевну.

— Дурак, — сдержанно процедил сквозь зубы Чабор, глядя на то, как густо прилила кровь к щекам Тарины.

— А что? — не сдавался Станимир. — Коль светлоликая царевна держит путь к суженому, почему бы и нам с тобой в том пути не найти себе добрых жён?

В следующий же миг говоривший пожалел о своих словах. Царевна метнула в него взгляд, полный ярого небесного пламени. Она готова была его испепелить, стереть с лица земли, задушить.

«Вот негодяй! — шипела про себя Тарина, в который раз проклиная несговорчивость собственной судьбы. — Но… ведь он прав, этот бык-перекормыш. Ненавижу!..»

— Нам надо идти дальше, — в противовес своим мыслям и не без усилия над собой сказала царевна, — но и помочь тоже надо, — добавила она тут же, и высунувшееся было в её душе жало змеи-ревности пропало без следа. «В конце концов, — подумала расстроенная девушка, — хоть посмотрю, кому он достанется».

Чабор всматривался в напряжённые лица окружающих и понимал, что определяющим здесь станет его мнение:

— Водар, — выдернул он сайвока из глубоких и неприятных мыслей. — Расскажи-ка нам по старой дружбе, как можно побыстрее добраться к Бардаку…?

— Эх, — весело заиграл мышцами Станимир, — хоть разгуляюсь на просторе, а то ползаем под землёй, как черви. Я этому Бардаку башку-то снесу, будьте уверены.

— Ой ли? — засомневался Водар. — Нет, самого Бардака тебе, конечно, прибить, что мышонка придушить, только ты сперва доберись до него. Не зря Чабор спрашивает, как добраться. Тут одной силой не обойдёшься.

— Ай, мелководный, — отмахнулся Станимир, — брось умничать. Два таких лба – я да Чабор. Мы за неделю, если разойдёмся, Темнолес до самого моря мечами выкосим.

— Водар прав, — задумчиво сказал Чабор. — Ближнее окружение Бардака оборотни Тёмные. Хитрости и наглости этих чертей нет границ. Уж и не знаю, как нам с этой нежитью да нелюдью и драться. Атар говорил, что важные Бесы здесь имеют свой интерес, так что ты, мой друг, на самом деле  не особенно-то горячись.

Из тёмного проёма двери появился отец Водара:

— Царь спрашивает, когда вернётся Говар?

— Ах, да, — опомнился Чабор. — Говар велел всем кланяться, обещал к оусени быть. Волшбят с Вершиной  что-то хитроумное. Под горами тоже просыпается Недоброе.

Старый сайвок понуро кивнул и медленно направился обратно к царю.

— Ты это, …постой, Таратор, — бросил ему вслед Чабор, — мы …погостим у вас немного…?

 

— Ну, наконец-то! — визжал от удовольствия Бардак, нервно шагая по тронному залу. — Шайка, где они?

— В пути. Идут сюда, — ответила довольная рабыня, ведь радостные-то новости принесла она.

— Беги туда, — не в силах совладать со своими чувствами приказал царь, — пусть будут осторожны, внимательны с царевной, как бы не улизнула.

В этот миг в дверь мощно ударили, отчего её левая створка резко распахнулась. За порогом стоял Мор, держащий в железных объятиях дочь Запавета Росу. Красавица, увидев Бардака, неистово дёрнулась, но полузверь только сильнее сжал свои лапы, жёстко рванув за девичью косу, обмотанную вокруг собственного широкого запястья. Росе снова пришлось смириться и ждать, когда появится шанс освободиться, перекинуться в лесную зверюшку и...

Мор, толкнув ногой и правую створку дверей, втащил царевну в зал. Бардак подбежал ближе, впиваясь чёрными углями звериных бельм в первозданную чистоту и непорочность огненных глаз Росы. Она не отводила взгляд. Царь Темнолеса впал в расстройство. В ней не было страха.

— Почему? — думал Бардак. — Все и всё здесь отданы во власть самого Страха. У любого смертного или безсмертного мороз идёт по коже, прошибает холодный пот, паника, а эта соплячка смеет не бояться ни моего взгляда, ни чудовища Мора?

— Противишься, — прогнусавил царь Темнолеса. — Вижу, не по душе тебе наша компания? Держи её, Мор, крепко держи, особенно косу. Гляди: отпустишь – вспорхнёт мотыльком, и ищи тогда-свищи.

— Да я уж знаю, — пробасил полузверь. — Какой только живности не держал в руках, пока сюда её тащил.

— Молодец, — похвалил царь, — тебе за то будет награда щедрая, только чуть позже решу, какая именно. Вот с царевной и подумаем.

Скажи, непокорная, что лучше – стать моей законной супругой и занять место на моём брачном ложе или сразу на ложе, а уж потом …женихаться? Может, я и выгляжу староватым, но для такой красавицы расстараюсь, уж будь уверена. Не смогу я, так мне поможет Мор.

Мор глухо зарычал, оскаливая пасть в злой ухмылке.

— Видишь, — продолжал Бардак, — он согласен. Все норовят помочь своему царю. У меня тут помогатых хоть отбавляй, так что упирайся – не упирайся, а будет всё по-моему. Станешь или моей, или ничьей.

Я, конечно, допускаю, что всё равно ты продолжишь противиться. Что ж, тогда мне придётся принести полную чистоты и целомудрия жертву Тёмным Богам. Их жертвенный камень ещё не поили царской кровью… такой чистой кровью…

Сама понимаешь, твой Бог наверняка предпочёл бы оставить тебя в живых и мужней женой, нежели в качестве жертвы Тёмным. …Что так смотришь? Надеешься на своих всесильных? На-дей-ся, — пропел по слогам Бардак. — Отчего-то же твой Дажьбог не уберёг тебя сегодня. Но, посмотри на произошедншее с другой стороны – ведь в моём лице он великодушно даёт тебе шанс выжить. Знаешь, у моих полузверов весной от «полу» не остаётся ничего, они окончательно звереют прямо на глазах. Хм? Решай, красавица, честь по чести, или…

Роса резко повернулась в руках Мора. Её правая нога, словно молния, сверкнула в воздухе и снова исчезла в складках серебристого платья. Бардак стоял неосмотрительно близко. Ненависть и ярость девушки направили удар точно.

Мор запоздало потащил косу вверх и перед Росой поплыли неровные квадраты чёрных каменных плит потолка. Где-то снизу безутешный Бардак наполнял свой тронный зал безутешным воем.

Человек-медведь медленно опустил царевну на пол, решив перехватить косу в другую руку. Лишь на миг блеснула в глазах красавицы свобода, но и этого хватило, чтобы успеть полоснуть острыми когтями лесной рыси по медвежьей морде Мора. Падая, полузверь страшно заревел. Горячие капли его крови запятннали пол. Оборотень среагировал быстро: смахивая кровь одной рукой, другой он снова схватил за косу царевну, неосмотрительно обернувшуюся девушкой. Побег не удался...

Бардак что-то кричал, корчась в страшных судорогах. На крик прибежали слуги, и вскоре Росу унесли и привязали к пыточному деревянному щиту в дальних покоях замка. Тело девушки, вдруг переставшее быть желанным царю Бардаку, вдавили в пропитанное кровью тёмное дерево жёсткими верёвками, а её гордость – толстую, тёмную косу –   пригвоздили к щиту страшным колдовским гребнем. Царевна тут же перестала двигаться.

Безутешный царь Темнолеса промучился бы целую вечность, но вскоре на его бронзовом Жезле Власти поднялись дыбом многочисленные кошачьи усы, венчающие этот волшебный предмет царской власти. Бардак моментально утешился, выгнал всех прочь и, хромая, отправился к жертвенному колодцу в глубине дворца.

 

КЛУБОК 4

Чабор остановился так резко, что Тарина даже взвизгнула от неожиданности.

— Тихо, — прошептал Водар, идущий впереди всех. Он старательно вслушивался в тишину весеннего леса, где ещё так мало было от грядущего летнего многоголосья. — Ничего из-за вас не слышно, — ругался сайвок. — То топочете, как кони, то визжите.

— А я говорил, — пробасил Станимир. — Не надо было царевну брать. Опасно это.

Тарина промолчала, виновато вглядываясь в напряжённую спину Чабора.

— Оставлять тоже небезопасно, — вступился тот. — Утащат и эту, что тогда?

— Т-с-с-с, — шипел Водар. — С тобой лес слушать, что с сопливыми есть…

Сайвок сердился не на шутку. Только ему одному из четверых было известно, как шуршат шлифовальные камни каменотёсных мастерских сайвоков, а за долгие годы его слух, не ровня нюху, значительно притупился.

В лесу звук шлифовален запросто можно спутать с цвырканьем и шуршанием сверчков, жуков, кого угодно. Благо – сейчас весна, и вся живность только начинает просыпаться, а значит, шансы найти родичей у сайвока были неплохие, если бы, конечно, ему не мешали слушать.

— Эй, малокровный, — прошептал Станимир, — а ну как не добежал твой братец, а? Ух, и не поздоровится нам! Ведь батя твой предупреждал…

— Добежал, не волнуйся, — огрызнулся сайвок. — Ты лучше рот закрой, а то ещё какой-нибудь скворец его за дупло примет, червей натаскает. Ведь просил же...

—  И правда, Станик, — поддержал сайвока Чабор, — не мешай.

Из-за толстого ствола вековой ели внезапно появился брат Водара Перестар.

— Где вы болтаетесь? — тихо и с укоризной спросил «старательный и точный сайвок» (так его всем представлял отец).

— А вот и он, — вздохнул Водар. — Ты, по всему видать, пострел, везде успел?

— Да уж не тебе чета, — подмигнул спутникам брата Перестар, повернулся, зашёл за дерево и исчез.

—  Куда это он? — спросил Чабор.

— Явится, куда ему деваться? — лениво отмахнулся Водар. — Вечно лезет, куда его не просят, выскочка.

И на самом деле, Перестар тут же появился снова. Он быстро отыскал потайной вход в подземные галереи, и вскоре на мрачной и сырой поляне уже ничто не говорило о недавнем присутствии  людей.

Ведомые Перестаром и Водаром, гости подземного города, пройдя недолгий путь уже привычными им тёмными проходами, пересекли два низких рабочих зала, освещённых странными светящимися камнями. За широкими столами сидели старательные трудяги-сайвоки, шлифуя и полируя драгоценные камни и самоцветы. Изумлённые появлением людей, малыши пугливо сопровождали пришельцев удивлёнными взглядами.

В третьем зале к нашим друзьям примкнул ещё один сайвок, представившийся Кремнем. Чего-чего, а энергии этому малышу было не занимать. Он шнырял меж ног людей с поразительной быстротой, появлялся то впереди, то сзади, попутно изумляясь мудрости и прозорливости старика Таратора.

— Какой план! — хватаясь за голову, вопил этот вездесущий Кремень, и все за исключением одного Перестара, спрашивали себя: «Какой план?»

Загадки сородича вконец замучили Водара, и он всё же умудрился успокоить этого не в меру энергичного проводника, заставив того наконец всё объяснить. Оказывается, старик Таратор послал сына не с простым уведомлением о прибытии гостей, а с приказом царя помочь им, чем только можно. А вот помочь можно было (по мнению того же Таратора), прорыв временный ход к брошеной галерее. Вот тут-то и скрывается мудрость и прозорливость старого сайвока.

            «Однажды, — рассказывал Кремень, — давным-давно, грабари (сайвоки, копающие тоннели и ходы) нашли очень богатый пласт камней и самородков. Разрабатывая новые галереи, мастера-проходчики забрались невесть куда. Нашей радости не было предела, ещё бы! Такие богатства даже «горным» не снились, но! Все работы пришлось закрыть.

Дело в том, что, продвигаясь всё дальше, грабари вдруг вышли прямо в какой-то зал, наверх из которого уходил колодец. В центре зала покоился жертвенный камень Тёмных Богов, со всей положенной недоброй атрибутикой и символикой. Местечко гиблое, в такое попасть – совсем пропасть. Ход быстро замуровали, следы замели, а двое смельчаков по верёвке выбрались из колодца и, попав прямо во дворец Бардака, каким-то чудом удрали оттуда невредимыми…».

Кремня слушали с интересом, но, по правде сказать, так толком ничего и не поняли. Едва гости стали уточнять да спрашивать, рассказчик тут же всё прояснил.

— Вся мудрость Таратора в том, — многозначительно поднимая палец к потолку, старательно чеканил хвалебные слова в адрес дальнего родственника Кремень, — что он просчитал всё наперёд.

Бардак наверняка ничего не добьётся от царевны. Просто убивать её он тоже не станет, значит, принесёт в жертву Чернобогу, там, в колодце. Мы с грабарями пророем ход и оставим вас в этом Чёрном храме. С сожалением вынужден вам сообщить, что пути назад в наши галереи у вас уже не будет.

Нам, сайвокам, и так придётся перейти все границы дозволенного в этом щекотливом деле, …и это уже во второй раз. Если Бардак и его слуги унюхают, кто роется у них по соседству – нам не поздоровится. Все наши труды на сотни лет пропадут. Придётся уходить отсюда, бросая наши галереи слугам Бардака.

Мы оствим вас там, и дальше, уж извините, дело ваше. Битва вас ждёт великая, ведь на это жертвоприношение придут все слуги Бардака, лучшие из лучших. У него страшные слуги, страшные Боги. Победить и тех и других – задача невыполнимая для смертного, но, как сказано в харатьях, «придёт герой – станет мир». Ведь у вас собой меч Индры…

Сайвок говорил что-то ещё, но Чабор его уже не слышал. Фразу о герое и мире, произнесённую малышом, он слышал уже второй раз, и, в отличие от первого, этот едва не заставил его взорваться смехом. Как можно было возмущаться тем, что его, Чабора, здесь всё время зовут героем. Дело-то не в нём! Наверняка фраза, взятая из Харатий, на самом деле звучит: «Придёт герой – Станимир»!…

 

Через затхлые пыльные ходы брошеных галерей к дальнему тупику, где и крылась тайна восточной части, их сопровождали неутомимый Кремень и около двух десятков сайвоков-грабарей. Добравшись до цели, они сразу же приступили к работе. Дело своё они знали хорошо: отправляясь один за другим в быстро откапываемый ход, они становились цепочкой, меняясь местами, давая отдохнуть передним. Едва только грабари успели разогреться, движение остановилось. Передние сайвоки долго прислушивались к тонкой стенке свежевырытого хода, после чего подтолкнули её, и она рассыпалась, обнажая светящееся мягким, слабым светом пыльное пространство. Так наши герои, которым приходилось двигаться внутри свежевырытого, узкого хода на карачках, проникли в святая-святых царя Бардака.

Едва Водар и Перестар успели засыпать сухим песком оставшиеся на полу чёртова колодца растоптанные комья сырой земли, за стеной хлопотавшие вовсю грабари уже почти закопали обратно вырытый ими же ход. Перестар, заканчивая с маскировкой, отряхнулся от пыли и предусмотрительно воткнул в стену, где совсем недавно зияла дыра, несколько сухих корешков, оторванных рядом. Теперь и сами непрошеные гости Бардака не смогли бы отыскать место, откуда они вошли в этот страшный колодец…

Царь Темнолеса спешил, вторично спускаясь к узкому каменному коридору к жертвенному колодцу. Уже во второй раз за день волшебный жезл «звал» его туда. В первый злые духи и бесы, явившиеся на зов царя Темнолеса, предупредили о том, что следует поспешить с жертвой, а теперь к алтарю Тёмных Богов явился сам Чемор.

— К тебе идёт смерть, — сказал он, — берегись, уже близко, слишком близко…

Бардак поднял на ноги всех. В ожидании приказа царя, у входа во дворец стояли отряды его защитников. Обернись его смерть даже лёгким мотыльком, её тут же измельчили бы в пыль тысячи зубов, клыков и мечей. Внешняя защита была обеспечена. Пришло время принести жертву. Бардак собрал приближённых и отправился с ними к дальнему коридору.

— Мор! — позвал царь. — Царевну отнеси к колодцу, обязательно возьми с собой Вурдала. Её опустить вниз и приковать к камню, отвечаешь за неё своей головой.

— Да, царь, — кланяясь, ответил Мор.

— И ещё, — подойдя ближе, продолжал Бардак уже тише, нашептывая на ухо изогнувшемуся во внимании слуге. — Мор. Э-м-м, оставайтесь там, внизу. Я не хочу, чтобы…. В общем, в случае чего, вы знаете, как приносят жертвы. Любой шум наверху – я бросаю камень в колодец, и вы сокращаете ритуал, насколько это только можно будет сделать. Всё же я умоюсь кровью этой гордячки. И, Мор, не забудь про гребень. Как только прикуёте её, сразу его вон из волос. Упаси тебя Чемор потерять этот гребешок, пригодится ещё. Вурдал! Помоги ему! И побыстрей, мои расторопные, побыстрей! Видите, усы на жезле? Уже нужна жертва, нас торопят.

— Всё сделаем, — спокойно ответил злобный волк-оборотень, отправляясь за убежавшим выполнять приказание царя Мором.

 

— Ну и вонища тут, — прошептал стоящий в углу деревянный щит с изображением человеческого черепа. — Хорошо, что уже давно позавтракали.

— Апчхи! — ответила женским голосом гранитная статуя какого-то безымянного беса.

— Ну вот, — тут же прогудел басом огромный камень с выдолбленной на нём уродливой рожей и страшной, клыкастой пастью, — вот так оно и будет: кто-то чихнет, кто-то болтнёт – и всем нам конец придёт. Эй, …чудо-нос, не думаешь ли ты, что кто-то тут каким-то особенным воздухом дышит, ароматным, а не таким, как ты?

— Мама, — снова проявилась в возникшей было тишине статуя безымянного беса. — Меня сейчас вырвет…

— О-о-о, — загудел в ответ на это камень с пастью, — Чабор, куда мы попали?

— Тихо, — шикнули за жертвенным камнем, — недолго терпеть...

Сверху из жерла колодца посыпались кусочки земли и сухие корешки. Из тени засады тут же медленно появилась голова Станимира.

— Ис-чез-ни, — злобно прошипел жертвенный камень голосом Чабора.

Вскоре в колодец медленно опустился деревянный щит, на котором покоилась тело бледной девушки в серебристом одеянии, плотно связанное верёвками и два дюжих, страшного вида мужика, стоявших у неё в изголовье. Они оставили пленницу на щите, молча подошли к чёрному жертвеннику с клыкастой пастью и поклонились.

Пользуясь этим, Чабор безшумно перешанул в сторону, благо в тени «тёмного алтаря» это можно было сделать незаметно. Меч Индры проявлял признаки безпокойства с самых первых шагов в этом страшном зале, сейчас же божественное оружие просто рвалось в бой. Занимая позицию поудобнее, Чабор мигом оценил всю выгоду своего нынешнего расположения и приценился к силе соперников. Отсюда он мог сразу отрезать им путь к девушке на щите и царевне Тарине, спрятавшейся за статуей какого-то беса.

— О-о-о, — низко басили незнакомцы, стоя на коленях и ритмично раскачиваясь. Их голоса стали сливаться воедино, превращаясь в монотонный гул. — О-о-о, — гудели незнакомцы.

— О-о-о, — вдруг ответил им жертвенный камень Чемора.

            Один из звероподобных умолк и осмотрелся. Другой, глядя на него и не переставая «гудеть», только выпучил глаза, да удивленно пожал плечами.

— О-о-о, — снова загудели они в унисон.

— О-о-о, — тут же снова ответил чёрный камень.

Незнакомцы дружно замолчали и, тупо переглядываясь, подались назад.

— Кто разбудил меня? — прогремел камень страшным басом. — Презренные черви! Что вам надо?!

— Великий Чемор! — запинаясь, заговорил один из звероватых, — мы хотим принести жертву Тёмным царям наших сердец.

— У этой жертвы достаточно крови, — тут же подхватил второй, — чтобы оросить и твой камень, о Великий!

— Жертва-а, — довольно протянул камень, — вы жертва-а-а!

— О-о, всемогущий Чемор, — испуганно затараторил громила с медвежьей мордой, — у тебя сегодня будет много жертв, я клянусь тебе…

Чабор узнал голос, исходивший от чёрного, дальнего камня, ещё бы. Теперь он отсиживался в своей засаде, удерживаемый только любопытством: что за фокус собирается проделать с этими верзилами его друг Станик?

— Жертва-а-а, — гудел тем временем камень Чемора.

— Да, да, — подхватил второй незнакомец, — …достаточно жертв. Кровь наших врагов прольётся к твоим ногам, о, Великий!

— Враги-и-и, — стонал камень, — дайте мне ваших врагов!..

— Они будут твоими!

— Враги-и-и, — гремел камень, — поклонитесь до земли жертвенному камню Тёмных Богов и он укажет вам путь к врагам…

Тупоголовые верзилы послушно повернулись и упали на колени у «тёмного алтаря», низко склонив головы к пыльной земле.

Последним, что увидел Вурдал, была отвалившаяся вдруг голова Мора и тень, мелькнувшая рядом с камнем. Скоро и голова самого оборотня откатилась в сторону.

Их обезглавленные тела безпомощно рухнули в песчаную пыль пола, прямо к ногам удивлённого Станимира, вытиравшего свой акинак от свежей, нечистой крови.

Чабор, выбравшись из засады и глядя на него, только участливо причмокнул:

— Да, ребята. Если камень Чемора говорит вам: «Вы – жертва…», то надо было бы поостеречься.

— Эй, что там? — шепотом осведомился из угла Водар.

Ему и Перестару совершенно ничего не было видно, а строгий приказ не покидать укрытий держал братьев на месте. К слову сказать, царевна Тарина, не в пример братьям сайвокам, не покинула бы своё укрытие, даже если бы приказ тотчас же отменили. Ей было прекрасно видно всё, но смотреть на это ей как раз и не хотелось. Она тихо присела и спрятала своё лицо в ладони.

Станимир и Чабор отволокли тела убитых в дальний угол, а их головы уложили на Тёмный жертвенник, прикрыв какой-то истлевшей хламидой, найденной тут же, в углу. Только после этого сайвокам и царевне было позволено покинуть укрытия, да и то только для того, чтобы помочь засыпать песком тёмные пятна кровавых луж. Пока сайвоки и царевна гребли ногами в пыли, Станик и Чабор склонились над связанной пленницей Бардака.

            Она была без чувств. Витязи переглянулись и, не сговариваясь, принялись развязывать верёвки, туго стянувшие её тонкое тело. Тут к ним подоспел вездесущий Водар. Он сразу заметил заколдованный гребень в волосах безчувственной девушки. У него, как оказалось, и на это был нюх. Гребень осторожно вытащили из волос, и только после этого царевна Роса едва заметно шевельнулась.

— Молодец, Водар, — тихо похвалил Чабор. — Я этой чёртовой штуки и не заметил.

— Гадкая вещица, правда? — спросил нюхач, осторожно, словно ядовитого паука держа в руках костяной гребень. — Сразу видать, Тёмный колдунище какой-то делал. Я вот его только в руки взял, а уж под сердцем что-то затрепыхалось.

— Выброси, — посоветовал Чабор. — Всё одно, как выберемся отсюда, колодец надо будет засыпать, чтобы и следа не осталось от этой пакости.

В это время меч Артакон, оставленный лишь на миг без внимания, снова пополз из ножен, освещая зал яркой полоской света.

— Что-то чует неладное, — забезпокоился Чабор.

— Надо бы…, — только и успел сказать Станимир. Тут же страшная вспышка боли перекосила его лицо и перехватила дыхание. Молодой витязь, не в силах терпеть такое, присел, глядя, как в разводах болевой пелены, стоящей перед его глазами, начали мелькать неясные силуэты.

У него не было сил участвовать в этой возне. Поток холодного пота обильно покрыл его скорчившееся тело. Станика будто окатили из ведра. Пот струился ручьями по лбу, стал отзываться зудом на спине, давая возможность острой боли чуть пониже живота отступить. Откуда-то издалека доносились голоса:

— Ну, ты даёшь, царевна… Что ж с ним теперь будет?..

— Да уж, хорошего мало. Он ведь ещё не женат…. Теперь-то, может, и незачем ему будет жениться. Бедный Станичек…

— Откуда мне было знать, кто вы такие? — оправдывался незнакомый голос. — Весь Лес знает, что Чабор погиб. Я и не надеялась на помощь, а как очнулась, смотрю – стоит верзила… вот и…. Много их здесь, таких. Уж простите, что не стала спрашивать, кто да что..

Из рассеивающейся пелены вынырнуло озадаченное лицо Водара. Сайвок хитро подмигнул Станимиру и сказал куда-то в сторону с напускной серьёзностью:

— Наказать бы тебя, ясноокая царевна, за такое. Вот отдадим теперь тебя за него замуж. Мучайся до смерти, сама ведь испортила. Ну, хоть работник будет добрый, …а вот в остальном – кто теперь знает?

— Хватит, — остановила не в меру словоохотливого Водара Тарина. — Давайте лучше выбираться отсюда. Тревожно мне что-то…

— Куда выбираться-то? — удивился сайвок-нюхач. — Отсюда путь один – наверх, а без Станика, милые царевны, мы попадём не то наверх, а ещё выше, прямо сразу в Вирий. Сейчас налетят сюда помощники Бардака и помогут нам всем туда попасть.

— Наши должны помочь, — вмешался в разговор Перестар. — Царевна права, надо выбираться, Водар. Хватит попусту болтать. Что-то мне тоже не по себе.

— Гляди-ка, — съязвил Водар, — какие мы все чуткие. И без тебя ясно, что никто тут жить и не собирается. Что ты там, наверху, скажешь? …Этих-то двоих, которых Станик порубил, может быть, уже хватились и ищут? Один Чабор от всех наверху не отмашется, а из нас с тобой воины, как из волоса иголка.

— Не ной, чудо-нос, — с трудом поднимаясь, перебил его Станимир. — Сам же говорил, что работник я добрый. Ведомо: «каждый казак и ратник, и пахарь». Мечом я уже смогу помахать…

По нехитрому плану, придуманному очухавшимся после удара Станимиром, он и Чабор должны были подняться наверх, в разведку. Откладывать не стали. Тут же добры молодцы взобрались на деревянный щит, на котором спустили вниз Росу слуги Бардака. Водар тоже рвался наверх, молил дать ему хоть раз вдохнуть свежего воздуха, но его слёзные мольбы прервал камень, невесть откуда свалившийся в колодец и угодивший прямо в голову Станимиру.

— Это знак, — задумчиво сказал Чабор.

— Знак того, — тяжко вздохнул Станик, почёсывая свежую шишку на голове, — что мне сегодня определённо везёт.  Лупят весь день и снизу, и сверху.

Шутка пролетела мимо ушей Чабора.

— Это знак этим двоим, — он кивнул в сторону жертвенного камня, — наверное, их уже ждут?

Чабор, щурясь, посмотрел вверх, в зияющую чёрную пустоту колодца, и дёрнул за толстую верёвку, привязанную к щиту. Она и три её сестры, уходящие в непроглядный мрак, тут же напряглись. Щит лениво оторвался от земли и, медленно раскачиваясь, поплыл вверх.

Роса вдруг сорвалась с места и подбежала к щиту.

— Будьте осторожны, — сказала она, глядя сквозь внезапно набежавшие слёзы в перепачканное лицо Станимира. — Вернитесь за нами, молю вас…

Она опустила руки, щит качнуло. Станик, поднимаясь всё выше, стал на колено, желая сказать ей хоть что-то, но слова предательски застряли на конце его закостеневшего языка. Толстые доски хищно царапнули сухую стену, и вскоре щит исчез в чёрном проёме колодца, скрывая от воинов реки горячих слёз, хлынувших обильными потоками из глаз безутешных девушек.

Братья-сайвоки, глядя на это, просто не знали, что им делать.

— Вот так история, — думал Водар, заметив, как глубоко переживает Тарина. — А как же тогда её далёкий жених? Охо-хо, что-то ждёт нас впереди? Только бы выбраться отсюда…

Перестар удивлён был не меньше брата. Он точно так же не мог понять причин  подобного взрыва эмоций Росы. Нет, он, конечно, догадывался, где корни этих слёз, но от этого ему становилось ещё сложнее переварить происходящее.

В это время огорошенный поведением царевны Светлолеса Станимир, стоя на медленно поднимающемся вверх щите, пребывал в полной растерянности. Взгляд и мольба Росы ударили его в самое сердце.

Только то, что наверху их ждала страшная опасность, вырвало задумавшегося Станика из лап оцепенения. Теперь он просто был обязан разогнать к чертям войско этого поганого Бардака.

Взгляд воина упал на мерцающую полоску голубоватого света, пробивающуюся у самой рукояти меча его друга. Чабор в это время прикладывал огромные усилия, пытаясь удержать в ножнах оружие Богов. Меч, чуя близкую кровь врагов, изнемогал от жажды и буквально рвался в бой.

 

КЛУБОК 5

Именно в тот момент, когда Бардак в качестве сигнала к заранее оговорённым действиям Мора и Вурдала бросил камень в жертвенный колодец, сходу разорвав оборону дворца в его сумрачные коридоры ворвались недруги. Они неслись, сметая всё на своём пути. Приближённые царя Темнолеса занимали оборону там, где их заставал бой. Сам Бардак, услышав шум битвы, был просто шокирован. По его расчётам, на пути любого неприятеля должен был бы подняться не один заслон, прежде чем быстрые стопы врагов нашли бы в себе силы добраться до его замка. На деле всё выходило иначе.

Понимая, что складывающаяся ситуация говорит только о том, что в рядах его «дружного» войска имеет место поголовное предательство и трусость, Бардак не нашёл ничего лучше, как укрыться в глубоком тёмном проходе, ведущем в комнату, где располагалось подъёмное колесо жертвенного колодца.

Как оказалось, храбрости и силы его войску хватало только на подлые разовые вылазки, что же касалось серьёзного дела – в нём оставалось уповать только на защиту Тёмных сил да на своих самых надёжных и сильных слуг Вурдала и Мора.

Царь знал, что по его знаку они тот час же принесут Чернобогу царственную жертву и поднимутся наверх, а уж тогда-то грозный владыка Темнолеса быстро очистит свой замок от чужаков и «отблагодарит» каждого труса, пропустившего их.

Шум боя, быстро приближающийся к нему по коридорам, вырвал царя из туманных дум и заставил пятиться к колодцу. Ему в спину упёрлись взглядами грязные, прикованные длинными цепями к стенам, перепуганные рабы. Глядя на приседающего от страха царя, они стали всё медленнее вращать подъёмное колесо колодца. Бардак, внимание которого до этого времени было целиком приковано к выгибающейся впереди арке, не обращал на рабов никакого внимания. Ещё бы, ведь впереди, в зале, куда выходил этот проход, уже вступили в бой его воины. Чёрное сердце царя Темнолеса сжалось и притихло. Враги уже ворвались в самое сердце его дворца!

Укрыться в тайных проходах и скрытых комнатах уже не было возможности, и царь до боли прикусил нижнюю губу. У него не было с собой даже ножа. Вдруг в арке метнулись быстрые тени. На глазах у Бардака на одного из его верных охранников, пытающихся, как и он, укрыться здесь же, в подъёмной комнате, вскочил огромный волк и, вцепившись зубами в его шею, в один миг оборвал тонкую жизненную нить.

— Так вот кто сюда прорвался, — в злобе сжимая кулаки, взвыл царь. — У-у, дикие собаки. Сейчас вы получите сполна, вот только поднимутся Вурдал и Мор…

Бардак оглянулся. Перепуганные рабы, находясь в оцепенении, таращились во все глаза, глядя куда-то за спину царя Темнолеса. Он и сам оглянулся, думая, что тот самый волк сейчас бросится на него! Но нет. Этот воин Светлолеса уже лежал поверх своей жертвы, перерубленный кем-то пополам.

— Вы что?!! — заорал вдруг Бардак, разрывая путы оцепенения пленённых. — Работать! Быстро!!!

Рабы нервно засуетились в сумерках тесной комнаты, и колесо снова начало вращаться.

— Только бы они всё успели с жертвой, — судорожно твердил про себя царь. — Ведь прошло уже достаточно времени? Думается мне, что, получив жертвенную порцию чистой царственной крови, высшие Силы по достоинству оценят мои старания…

Понимая, что в глазах Вурдала и Мора забившийся в угол рядом с рабами царь будет выглядеть не самым лучшим образом, Бардак набрался смелости и сделал несколько шагов вперёд, к арке. Заметив, что пеньковый канат подъёмника, наматываясь на колесо, уже разделился на четыре верёвки, владыка Темнолеса изобразил на лице безстрашие и застыл в выжидающей позе.

— Скоро, уже скоро! — разжигал свою ярость Бардак. — Ещё немного, чуть-чуть, ну…

И вдруг мрачное жерло жертвенного колодца вспыхнула ярким солнечным светом. Бардак в испуге ударился спиной о стену и, сражённый ужасом, сел на холодные камни пола.

— Не-е-ет!!! — закричал он, закрывая глаза руками. Его голос, не в силах больше выдержать давления страха, тут же оборвался в звенящем вокруг шуме.

Вместо Вурдала и Мора из жертвенного колодца выпрыгнули два дюжих молодца, в руках одного из которых сиял волшебный меч Индры. Они переступили через корчащегося в страхе царя Темнолеса, приняв его за смертельно раненого, и выбежали в зал.

Тут же кто-то безстрашно бросился на сияющий, словно само солнце, меч и, будто обожжённый пламенем мотылёк, рухнул на пол. Упал другой, третий... Их тела сыпались, словно переспелые сливы в ветреную погоду.

Каждый выпад волшебного оружия сопровождался ослепительной вспышкой. Падали мёртвые враги, ослеплённые и раздавленные страхом небесного оружия, а рядом с ним, скромно и без всякого волшебства, но не менее эффективно, крушил и рубил врагов налево и направо его младший брат – акинак Станимира.

Свита Бардака сопротивлялась недолго. Оставшиеся в живых, видя свою беззащитность, бежали в длинный коридор, ведущий к тронному залу. Многих из них смерть настигала уже здесь. Первым увидел скрывающихся от возмездия окровавленный Мах. Охваченный азартом погони, он бросился добивать остатки войска царя Бардака и искать самого владыку Темнолеса. Следом за ним последовали Чабор и Станимир…

Шум боя стал удаляться. Бардак, слыша это, вышел из оцепенения. Понимая, как близко от него пронеслась на своих лёгких крыльях смерть, он мелко задрожал. Стоя на коленях, он схватился за голову и стал расцарапывать до крови свои мокрые, редкие кудри:

— Как так? Что теперь?.. Подождите, ведь я …спасён? Никого из врагов нет…. Да, я спасён! Благодарю тебя, Чемор!..

Его растерянный взгляд упал на пустой деревянный щит, застывший над жерлом колодца. Рука медленно опустилась к полу и нащупала бронзовый жезл, безвольно брошенный к ногам. Магические кошачьи усы, венчающие его наконечник, торчали, словно иголки…

— Я спасён, — бережно поднимая жезл, продолжал шептать Бардак. — Я спасён…

 

Ещё осыпались редкие кусочки сухой земли, выбиваемые из стен колодца деревянным щитом, поднимающимся вверх, и слёзы девушек всё так же озадачивали братьев-сайвоков в тот миг, когда земля задрожала от страшного стона. Водар почувствовал, что волосы на его затылке встают дыбом, а зубы начинают выбивать мелкую дробь.

В жертвенном зале резко дохнуло душным погребным холодом. Два из четырёх факелов, освещающих это мрачное помещение, тут же погасли. Перестар в испуге подскочил к похолодевшей от страха Тарине и, закрывая её от невидимой угрозы, стал впереди. Прихватив на ходу за шиворот остолбеневшего Водара, за ними бросилась и Роса. В самом дальнем и тёмном углу жертвенного зала зашевелилось что-то огромное.

Перестар впивался глазами в полный скрытой опасности пыльный и затхлый мрак. Он и его брат, в отличие от перепуганных девушек, способны были видеть, как огромная статуя безымянного демона, та, за которую недавно пряталась Тарина, вдруг ожила. Это было нереально, неправдоподобно даже для видавших многое сайвоков, но никак не могло быть видением. Видение не способно оставлять своими когтями на сухих земляных стенах такие глубокие следы.

Девушки боялись шелохнуться. Редкие искры, вылетающие из-под когтей размахивающего вокруг себя огромными лапами и задевающего камни чудовища, были заметны и им. Оно двигалось вслепую, на ощупь.

Перестар, заметив это, безшумно пробрался вдоль стены и исчез где-то во мраке. Тем временем чудище выбралось на освещённое одним из оставшихся факелов место. Смертельный ужас железными обручами сковал руки и ноги девушек. Тара что-то зашептала помертвевшими губами, нервно перебирая пальцами висящий на груди оберег отца.

Оставшийся возле девушек Водар внешне держался молодцом. Прижавшись спиной к коленям дам, он безстрашно развел руки в стороны, готовясь защищаться, как только мог. В общем, геройствовал, как петух перед летящей с горы телегой. Пыжься – не пыжься, а всё равно тебя разнесёт в пух.

— Эй, ты! — вдруг крикнул из глубокого мрака Перестар. — Чучело!

Монстр дёрнулся на звук и медленно побрёл вдоль стены к его источнику.

— Иди, иди, — дразнил его сайвок. — Я тебе сейчас рога-то поотрубаю!..

Кто знает, понимало ли чешуйчатое чудище хоть что-нибудь из сказанного Перестаром, но оно наверняка слышало его, потому что шло точно к источнику звука. Водар мигом смекнул, что при этакой медлительности монстра можно было продержаться довольно долго, знай только соблюдай расстояние. Но рано он радовался. Внезапно неповоротливое чудовище резво прыгнуло в сторону дразнящего его сайвока. Не будь тот так мал ростом, не спастись бы ему от страшного удара. Снопы искр, вылетевшие из-под  когтей, вскользь зацепивших жертвенный камень Чемора всего в двух шагах от сайвока, отбили у малыша всякую охоту потешаться. Перестар стал на цыпочки и безшумно ушёл куда-то в сторону.

Водар понял, что одному брату не справиться с этим чешуйчатым страшилой. Поэтому, следуя примеру Перестара, он, дабы запутать этого подземного беса, неведомо откуда появившегося в подземелье, тихо побрёл вдоль стены в противоположную сторону. Вскоре и обладатель чудо-носа неистово гаркнув что-то невнятное, подпрыгнул вверх и тут же отскочил куда подальше. Чудище снова бросилось на звук, но, задев жертвенный камень, гулко упало у самой стены. Столб пыли, взметнувшийся вверх при его падении, погасил ещё один факел.

Водар печально посмотрел на последний источник света, которому, к слову сказать, тоже суждена была недолгая жизнь. Его пламя начинало плясать, а это означало лишь то, что и оно скоро должно было погаснуть, как, наверное, и жизни, оставшихся без защиты д