Студии звукозаписи

Свод

Авторы: Алексей Войтешик

Жанры: Роман, Приключения, Мистика и эзотерика

Опубликовано: 12.10.2015

Рейтинг: 0

Рецензия на роман А. Войтешика «Свод»

 

Занимаясь давно и профессионально изучением языка и стиля художественной литературы, я с любовью собираю примеры из интернет-шедевров, чтобы потом, на занятиях, изучить со студентами симптомы неизлечимой графомании. Учитывая мой грустный опыт, я никогда ничего не читаю без надежных рекомендаций. Поэтому, когда в один прекрасный день мне пришлось взять в руки незнакомую книгу, чтобы отредактировать, я некоторое время настороженно смотрела на нее и только после долгих самоуговоров решилась. Открыла, начала править.

…Остановилась словно очнулась, кажется, на 45-ой или 46-ой странице. Вернулась в начало, посмотрела: мои правки закончились в начале первой главы. Удивилась, сосредоточилась, снова начала править. Через пару страниц поняла, что это бесполезные мучения – и просто стала читать…

Историко-приключенческий роман. Тема, интрига, динамичный сюжет, изящный витиеватый стиль вначале напомнили мне одиссеи и хроники Рафаэля Сабатини. Однако скоро стало ясно: это что-то другое и особенное. Особенные персонажи! Бывают персонажи насквозь прозрачные… и неинтересные; бывают – загадочные, но последовательные: поймешь, в чем их загадка, – и снова неинтересно. В этом романе персонажи разрушают все стереотипы. Разрушают жестко. Романтика отношений переплетается с гендерным реализмом, динамика диалогов сочетается с куртуазностью фраз, на историческом поле битвы философий и социальных противоречий прорастают шипы мистики и язычества. Для меня пират Ричмонд Шеллоу Райдер – не капитан Блад. Он – Свод.

Любовь и страсть в нем не пересекаются и не владеют им – он владеет ими. Попав в чужой мир и не зная его языка, он оказывается на пересечении многих драм и принимает решения, на которые не способны те, кто владеет этим миром по праву рождения! Его единственный партнер – sword! Его язык – ярость! Другие герои, соприкоснувшись с Ричмондом Сводом, начинают зависеть от его неудержимости и изумительной цельности. А читатель начинает узнавать и понимать его, догадываться о его мыслях и поступках, оценивать его… О, это так соблазнительно для нашей умственной лени – сформировать мнение о герое! Казалось бы – готово! Но в этот момент Ричмонд становится «неуправляемым» и с ухмылкой начинает противоречить догадкам, смеяться над оценками и разбивать «мнения о нем», как карточные домики. Не зря он владеет черной магией!

Нет, Свод не противоречив (это было бы банально!) – он свободен. Кажется – бессмысленно жесток и нелогичен, но, узнав о его гибели, я, не дочитав последнюю главу, бросилась звонить автору: может быть, Свод как-нибудь выжил? Узнала, что есть продолжение, в котором элементы мистики выйдут на первый план и…

Что бы хотелось сказать об авторе? По сути всё это и было о нем. Он сумел создать эти образы, а сам «ушел в тень» и напоминает о себе необычным изящным стилем, также полным «разрушений» художественных канонов – чего только стоит столкновение в романе трех языков! Я бы сказала: язык в романе – не инструмент, а один из персонажей.

Автор не подсказывает, не учит, не оценивает. Он словно следует за героем, удивляется вместе с нами, подвигая ближе к герою новые шахматные фигуры… его женщин! Женские образы в романе прекрасны, реалистичны и вместе с тем они словно задуманы и созданы в лаборатории психоделических экспериментов, в которой наркотик – магия чувств. Жестокий пират, повеса и игрок в покер с судьбой, он делает этих «однонаправленных» до встречи с ним женщин ведьмами, феями, королевами трагедий Шекспира! И простолюдинку, и знатную даму, или… это только одна женщина?     

Дочитав эту книгу до конца, я поняла: если мир даже самой титулованной и «рекомендованной» книги не сумел тебя удивить и разрушить хотя бы несколько твоих стереотипов и очень (очень!) твердых убеждений – эта книга не стоила потраченного времени. А роман Алексея Войтешика «Свод» – это не просто интересно, это разрушение устоявшихся сравнений, эстетическое освобождение, не только приключенческий, но и психологический квест.

По этой книге можно снять фильм, но никогда – сериал. Ибо здесь нельзя пропустить «серию» и просто угадать, что было в предыдущем эпизоде. Каждая страница – новый выбор. Для героя. Для читателя.    

 

Виктория Конон,

кандидат филологических наук, доцент кафедры общего и русского языкознания БГПУ.

(научные интересы: стилистика, риторика, лингвостилистические особенности художественного дискурса). 

 

 

 

 

 

 

Свод

(31.03.2007 г. ― 19.02.2009 г.)

 

Если царица Судьба отковала твою суть будто шпагу, можешь быть абсолютно уверен в том, что основополагающим уроком для тебя в жизни будет урок фехтования.

                        «Sword (англ.) — шпага, меч, сабля»

 

От автора:

Практически всё, описанное здесь, – художественный вымысел. Да, некоторые имена и события,

которые вы встретите в этом произведении, на самом деле имели место, но не стоит ссылаться

на меня как на достоверный источник информации, дабы не давать повода историкам потешаться

над вами.

 

 

 

              

ЧАСТЬ 1                       

ГЛАВА 1

            Мерзкий холодный туман, выползший еще утром со стороны неспокойного моря, окончательно убедил жителей Плимута и гостей этого небольшого английского города в том, что и этот четверг будет непоправимо испорчен непогодой. Утопающие во мраке улицы чернели безлюдным унынием. Горожане были измотаны дождями. Тяжелое покрывало туч зацепилось за вершины заросших дикой травой пригородных холмов. Оно повисло над потемневшими от влаги окрестностями в конце мая 1517 года и так и замерло на весь июнь. С утра до ночи мутные ручьи стекали по краям выпуклой мостовой. Вода все прибывала и прибывала. Набрякшие загородные пруды, подпуская ее к верхнему уровню дамб, уже с трудом держались в своих границах. Окраины Плимута были близки к потопу.

Одинокий человек в черном плаще и шляпе, силой сложившихся обстоятельств вынужденный передвигаться по городу в эту мерзкую погоду, спешно шагал к постоялому двору, первый этаж которого занимало известное во всей округе питейное заведение. Добравшись до выложенной камнем ступеньки порога, он ловко поднырнул под спасительный козырек.

За дверью гаштхауза[1] слышался приглушенный говор. Незнакомец озирнулся, после чего на всякий случай беззвучно обнажил саблю, нащупал дверной молоточек в виде кольца и постучал. Щелкнула верхняя задвижка, открылось окошко, и в нем, заслоняя тусклый свет душного помещения, возник чей-то силуэт.

— Мест для ночлега нет, и не говорите, что вам только обогреться, — грубо ответили с той стороны и с силой толкнули окованную створку. Вопреки желанию не обремененного хорошими манерами служащего, заслонка ударилась обо что-то жесткое и резко отскочила обратно. В ромбовидном проеме холодно блеснул кончик сабли.

— Меня здесь ждут, — глухо, чтобы не привлекать к себе внимания, произнес ночной гость, — позови хозяина.

Человек за дверью исчез, открывая для обозрения часть мрачной трапезной. В глубине обеденного зала за длинным столом сидели два английских моряка и какой-то плешивый толстяк. Королевские матросы, попирая недавний приказ столичного Адмиралтейства, за ужином употребляли что-то согревающее кровь и шумели, а их тучный сосед, вяло хмурясь на пьяные выкрики, вкушал свою скромную пищу. Места в зале было предостаточно. В проеме окошка снова появился чей-то силуэт:

— Я хозяин этого заведения, сэр. Мне сказали, что вы хотели меня видеть.

Поздний посетитель поднял руку, плотно затянутую в кожу перчатки. На ее черном фоне, безмерно радуя хозяйский глаз, весело блеснули две серебряные монеты.

— Мне назначена встреча, — произнес человек в плаще.

Грохнул тяжелый засов, и дверь открылась.

Гость ступил в помещение, пропахшее жареным мясом, пóтом и дымом. Здесь было тепло и сумрачно. Никто в обеденном зале не смог бы его рассмотреть в темной нише у входа. Хозяин учтиво поклонился ему и указал на узкую лестницу слева. Человек в плаще стал подниматься, ступая как можно мягче по ветхим скрипучим ступеням.

— Мистер, дверь слева, в конце коридора, — оставаясь внизу, тихо бросил ему вслед хозяин, — прямо под фонарем…

Гость кивнул и вскоре растворился во мраке узкого лестничного проема.

Он поднялся наверх, осмотрелся и медленно направился к указанному месту. Остановившись перед дверью, ночной посетитель поправил мокрую шляпу и постучал в изъеденный жуками дверной косяк.

Дверь тут же открылась. За ней стоял высокий молодой человек в дорогом платье испанского покроя. Его элегантное гражданское одеяние не способно было скрыть от внимательного взгляда ночного гостя хорошо тренированную фигуру военного. Левый ажурный обшлаг рукава казался жестким. Наверняка там был спрятан «испанский сюрприз» – тонкий, словно шило, короткий нож, все более входящий в моду среди аристократической молодежи Англии.

— Что вам угодно? — холодно спросил человек с «испанским сюрпризом».

Посетитель повторно смерил взглядом встречающего и осторожно вынул из-под полы сырой свиток.

— Меня зовут Джонатан Эдванс, — протянув его военному, отрекомендовался гость. — Вчера лорд Честерлейд вручил мне это приглашение.

Молодой человек взял свиток, развернул его, быстро пробежал глазами по ровным, слегка размытым дождем строкам и только после этого, поклонившись, сделал шаг в сторону:

— Вас ждут, мистер Эдванс.

Джонатан вошел. В комнате горел камин. Возле огня, опираясь на спинку тяжелого кресла, стоял высокий мужчина в темно-бордовом камзоле. Меж расстегнутыми полами добротного испанского платья сияла белизной дорогая шелковая сорочка.

Цепкий взгляд ощупывал вошедшего с неторопливостью, присущей важным особам. Гость замер у двери в ожидании. Ни мускулы на лице, ни вся его крепко спаянная фигура не дрогнули под внимательным и придирчивым взглядом.

Понимая, что перед ним человек, которого сложно смутить, неизвестный вельможа шагнул к небольшому, богато сервированному столику, стоявшему тут же, у камина, и обратился к молодому военному:

— Мистер Лоуб, оставьте нас. Я думаю, что мой английский будет понятен господину Эдвансу.

Не говоря ни слова, военный поклонился и вышел.

— Мистер Эдванс, — меж тем продолжал высокий господин, — я решительно считаю, что нам не следует ничего обсуждать, пока я не попрошу у вас прощения за то, что по моей просьбе вам пришлось проделать такой нешуточный путь под дождем.

С этими словами важный джентльмен отодвинул в сторону второе кресло, стоящее рядом с камином, приглашая таким образом Джонатана подсесть к столу. Эдванс деликатно отклонил это предложение и остался стоять на месте.

— Я верный подданный английского трона, — как можно мягче ответил он, снимая мокрую шляпу и поправляя слипшиеся от воды волосы. — Откровенно говоря, моя востребованность при дворе уже давно приучила меня не обращать внимания на такую мелочь, как непогода. Знаете ли, — продолжил он уже более непринужденно, — у нас в стране считается дурным знаком, если в это время года дождь идет реже, чем дважды в день.

Важный господин сдержанно улыбнулся в ответ, взял со стола тонкостенный глиняный кувшин и налил в бокалы вина.

— Это уместный… хороший юмор, — похвалил он Эдванса. — К слову сказать, ваша верная служба трону, или востребованность, как назвали это вы, в какой-то мере и является предметом того, что я хотел бы обсудить, но это чуть погодя. А пока же я прошу принять вас в качестве откупного подарка за предоставленные вам неудобства мое радушие.

И дабы в какой-то мере притупить вашу чрезвычайную осторожность, мистер Эдванс, самое время мне отрекомендоваться. Меня зовут сеньор Гарсиласо де ла Вега.

Я прекрасно понимаю, что человеку моего ранга не подобает представляться самому, но, поверьте, я сделал это намеренно. Во-первых, мне не хотелось бы что-либо обсуждать при чужих ушах. О! — вдруг наигранно смутился де ла Вега. — Простите мой английский. Он все же далек от идеального. А во-вторых, я с самого начала желал бы настроить нашу беседу на добрый, приятельский лад. Мне кажется, что это испанское вино очень может поспособствовать нашему взаимопониманию. Как вы считаете?

Эдванс колебался недолго. Приняв из рук де ла Вега бокал, он поднял его и, вздохнув, произнес:

— Не в моих правилах обсуждать какие-либо дела во хмелю, но, думаю, человек, который смог с помощью одного малого отряда взять с боем неприступную Остию, не станет предлагать мне что-либо недостойное. За что выпьем, сеньор?

            Гарсиласо одобрительно и не без удивления посмотрел на своего собеседника.

            — Хм, хоть Остия и есть дела давно минувших дней, — многозначительно сказал он, — должен заметить, мистер Эдванс, что столь глубокая осведомленность делает вам честь. Что ж, — хитро прищурился испанец, — пусть вместе с этим вином я выпью и порцию сладкой лести, но мне все же хотелось бы поднять бокал за благополучие английского трона, на службе у которого стоят такие молодые люди, как вы, Джонатан!

            Гарсиласо де ла Вега сделал всего пару глотков вина и поставил бокал на каминную полку. Отломив у аппетитной жареной куропатки короткую хрустящую ножку, испанец без лишних церемоний стал закусывать.

Джонатану просто ничего другого не оставалось, как, глотнув вина, отставить в сторону бокал и последовать примеру принимающей стороны. Расчетливо рассудив, что любое удачное действие непременно следует развивать, Эдванс тут же решил повторно прибегнуть к услугам лести.

            — В распоряжении испанского трона тоже немало достойных людей, — начал он издалека. — Даже если оставить без внимания штурм Остии, ваше знание английского языка просто не может не восхищать!

            — Это, скорее, необходимость, мистер Эдванс, — снисходительно улыбнулся де ла Вега, — ведь при штурме Остии в моем отряде были и англичане. Каково бы мне было, не знай я их языка? Так что, — уточнил испанец, продолжая разбирать на части тушку жареной птицы, — я достаточно сносно говорю и на английском, и на итальянском. Думаю, даже поданных Франциска I я тоже смог бы понять без проблем. Что ни говори, — добавил он как-то двусмысленно, — а это очень удобно: ведь появляется возможность напрямую общаться со многими уважаемыми людьми нашей эпохи.

Взять хотя бы нашего общего знакомого – лорда Честерлейда. По моему мнению, это умнейший человек. Хотя влияние его не является явно очевидным в политических кругах вашей страны, однако многие прислушиваются именно к его слову, слову человека, знающего толк в любых вопросах политики. Лично я доверяю ему полностью. Это он рекомендовал мне вас, мистер Эдванс.

Мы с ним не стали испытывать судьбу, доверяясь письменным посланиям в одном весьма непростом деле. Позавчера утром сэр Генри лично посетил меня в этом полулегальном посольстве. Я изложил ему причину своего визита в Англию и в силу давних приятельских отношений спросил, кого бы он мог посоветовать мне взять себе в помощники? Он тут же, не задумываясь, назвал ваше имя, Джонатан.

Эдванс вздохнул.

— Я многим обязан мистеру Честерлейду, — глухо произнес он. — Лишь благодаря его заботе, я и моя семья можем сейчас безбедно существовать. Но мне кажется, что он слишком предвзято относится к моим способностям…

— Напротив, — не дал договорить испанец, — при нашей последней встрече он заявил, что все ваши достоинства изложены им мне весьма и весьма скромно. Уверен, если кто-то и в силах без всякой там политики и церемоний помочь мне в одном непростом деле, то только вы.

— Что ж, — не стал больше размениваться на любезности Джонатан, — тогда давайте об этом деле и поговорим?

Гарсиласо де ла Вега вторично предложил своему гостю сесть, и на этот раз тот не стал отказываться. Подданный испанской короны снял с каминной полки свой бокал и, устроившись напротив, спросил:

— Скажите, Эдванс, вам как человеку, уже доказавшему свою осведомленность, известна такая личность, как Хайраддин?

            Джонатан, проникая в глубины собственной памяти, сделал глоток вина и не без удовольствия выдохнул приятное, неосязаемое облако тончайшего аромата.

            — Если мне не изменяет память, — ответил он, — это некий грек, творящий грабеж и беззакония в Средиземном море. Насколько я знаю, он или на самом деле брат небезызвестного Барбароссы, или просто называется таковым.

            — Все верно, мистер Эдванс, — радостно вскричал испанец, которому никак не улыбалась идея рассказывать своему гостю всю историю средиземноморского пиратства. — Настоящее имя Барбароссы — Арудж. Это был самый отчаянный пират из всех, кого только знают соленые воды нашего времени.

В качестве предыстории я должен рассказать вам о том, как Барбаросса сколотил свою пиратскую флотилию. Уверяю, это касается нашего дела. Так вот, упомянутый Арудж начал с того, что захватил поочередно две галеры самого папы Юлия II. А ведь это сделать весьма непросто: папские корабли полностью укомплектованы матросами, а вдобавок и солдатами. У прощелыги пирата на тот момент имелось всего лишь крохотное суденышко и горстка таких же отчаянных рубак и бандитов, как и он сам.

Он хороший игрок и в этот раз сделал верную ставку на неожиданность. Никто на папских судах и подумать не мог, что какая-то рыбацкая лодка станет их атаковать. И тем не менее оба корабля были легко захвачены вместе с драгоценным грузом, следующим прямым курсом в закрома Ватикана.

Дальше — больше. Прошел год, два, и количество золота и драгоценностей, захваченных этими пиратами в водах Средиземного моря, представлялось просто ошеломляющим. В дальнейшем, после смерти Аруджа, его брат Хайраддин, или Барбаросса II, как он себя называл, только умножил богатства своего родича! А сколько Арудж смог умыкнуть еще и в Алжире?

 В конце концов, авторитет и власть Хайраддина стали столь заметны, что нам, с помощью с военных кораблей Англии и Португалии, пришлось сделать все возможное для того, чтобы приструнить этого негодяя и поймать его в ловушку.

— Так он все-таки пойман?

— То-то и оно, — сеньор де ла Вега, увлеченный рассказом, встал, обошел кресло и вытянулся во весь свой гигантский рост позади Эдванса. — Ловушкой, — продолжал он, — была приманка из золотого груза на одном из наших кораблей. Для этого были собраны самые настоящие пистоли испанской короны. Благодаря нашим стараниям, о том, что на борту судна находятся несметные сокровища, знали даже собаки в каждом торговом порту средиземноморья. Работа по осведомлению граждан была проведена просто титаническая!

Казалось бы, все удалось. Ловушка сработала. Мы их выследили и заманили. Но в тот момент, когда Барбаросса увидел, что его окружает целый флот, этот чертов пират, простите, мистер Эдванс, он… он все равно приказал атаковать нашу «подсадную утку»! Вышколенные большой практикой, пираты моментально сцепили корабли и забрали груз.

Мы еще были на достаточно большом расстоянии, и любой залп мог навредить и нашему подставному судну. Пираты же, прикрываясь им, будто щитом, самым наглым образом разогнались по ветру и выскочили прямо в нос нашему флагману. Капитан, видя, что таран неминуем, приказал развернуться, и команда приготовилась к лобовому удару. Но в последний момент бандиты ловко увернулись… — Де ла Вега схватил бокал и нервно опрокинул его содержимое себе в глотку.

— Три дня, — продолжал он, — мы гонялись за их тенью, проверяя каждый остров, каждую мель, каждую бухту, какую только встречали на своем пути. Все напрасно. Но вот — счастливый случай. Шедшие к нам на помощь суда случайно наткнулись на них. Никто и подумать не мог, что пираты затаятся там, на Вест-Пойнте, ведь он остался за нашей спиной, гораздо западнее. Но, как говорится, Бог – владыка! Видно, все же и ему надоели проделки этих негодяев.

Их выгнали из укрытия прямо во фронт. Это произошло у одного из Балеарских островов. Наш флот, стоявший в боевом порядке, тут же потопил три из пяти пиратских посудин. Две шхуны просто не справились с маневром и сели на мель. Увидев, какая армада им противостоит, пираты потеряли рассудок. Они прыгали в шлюпки и расплывались во все стороны, как крысы, приставая к берегам мелких островков, что густо рассеяны там в округе.

Мы закрыли вход в бухту. Последний из пиратских кораблей сильно пострадал. Он пытался выкрутиться, но, нахлебавшись воды, тоже вскоре сел на мель. Пираты, понимая, что их ожидает, прыгали в воду и вплавь добирались до острова. Мы вскочили в боты и стали преследовать их. У горного озера завязался тяжелый бой, но сила и умение на этот раз были на нашей стороне. Оставшиеся в живых пираты просто вынуждены были сдаться и в качестве прошения о помиловании вынесли нам тело мертвого Хайраддина.

Но никто из них – вы представляете, никто! – даже под пытками не сознался, где спрятаны сокровища Барбароссы. Скорее всего, они попросту не знали этого, ведь никто не мог бы выдержать такие муки.

В этот момент Эдванс, не понимая, какую роль в распутывании этой истории придется играть ему, неуверенно поднялся.

— Сеньор де ла Вега, — мягко сказал он, — в поисках сокровищ я, как бы это вам сказать… не сведущ, что ли… В общем, не представляю, чем я могу быть полезен?

Испанец снисходительно улыбнулся:

— Мой дорогой, мистер Эдванс. Достойные сыновья английской короны отстаивают интересы своей страны по всему миру. Их можно встретить где угодно. Они служат во многих армиях, в том числе, как я уже говорил, вместе со мной штурмовали Остию, демонстрируя чудеса воинской доблести. Но, к сожалению, есть и нечестные англичане, которые, как и такие же подданные моей страны, живут тем, что беззаконно берут дань с честных торговцев.

Все дело в том, что одним из главных помощников Барбароссы II был некто Ричмонд Шеллоу Райдер, по прозвищу «Ласт Пранк».

            — «Последняя Шалость»?

            — Именно так. Однажды, после очередной поимки, его подвели к заслуженной виселице и предложили прилюдно покаяться перед смертью в содеянных грехах. Он охотно согласился, но только с одним условием — ему должны были дать возможность сделать последнюю шалость. Разумеется, ему разрешили, ведь желание покаяния у любого смертного, как известно, угодно Богу. Да и, казалось бы, чего тут бояться, если кругом целый батальон солдат, крепостные стены и полная площадь разъяренных людей?

Пирату тут же развязали руки, а он, шутя, щелкнул пальцами, выхватил у офицера саблю, убил, сукин сын, двенадцать вооруженных человек и безнаказанно удрал. И это уже в четвертый раз, Джонатан! Правда, — заметил де ла Вега, — до этого он обходился без подобных выдумок.

Он хитер, как сотня лис, дерется как сам дьявол, а уж как стреляет! Ох, — тяжело вздохнул испанец, — к счастью, сейчас разговор идет не о достоинствах этого негодяя. Все это, мой друг, я говорю только для того, чтобы предупредить вас о его коварстве.

У нас есть точная информация о том, что Ричи Последняя Шалость скрывается в Англии. Он родился и вырос в Эксетере. Этим объясняется расположение моего «штаба» здесь, в Плимуте. О важности моей миссии говорит многое. Взять хотя бы письменную договоренность наших монархов о ее организации. Казалось бы, удивительно, что наши страны объединили свои усилия в поимке Ласт Пранка, но если немного подумать, то все это вполне объяснимо: на кону честь наших королевских флотов, огромные богатства и, наконец, спокойствие многих средиземноморских стран, большой интерес к которым проявляют и Англия, и Испания. Итак, в Эксетере живет семья Ричи Последней Шалости…

— Семья? — удивился Джонатан. — Он женат?

— Нет, — улыбнулся де ла Вега, — кто же захочет связать свою жизнь с этим негодяем? Там живут его отец и мачеха.

— Хорошо, — не стал спорить Эдванс, — но что нужно делать мне? Хоть я и управляюсь с саблей весьма сносно, однако вряд ли смогу остановить того, кого не смогли удержать… сколько их там было в последний раз?

— Милейший Джонатан, — растянувшись в доброжелательной улыбке, пропел испанец, — у меня даже мысли не было подвергать вас какой-либо опасности. На то, чтобы неоправданно рисковать собой, есть другие люди. Вам же, с вашим гибким и изворотливым умом, нужно лишь провести аккуратную разведку, а уж если бы удалось найти самого пирата или его след, это было бы великолепно!

В свою очередь я, — добавил де ла Вега, — уполномочен вам сообщить о том, что по упомянутому договору за эту услугу лично вас, мистер Эдванс, ждут весьма щедрая денежная награда, титул и собственная земля где-то к северо-востоку отсюда. Дарственную на нее, подписанную королем, я видел собственными глазами. Лорд Честерлейд вручит вам ее, как только... ну, вы понимаете.

Это ваш шанс, мистер Эдванс, — доверительно зашептал испанец. — За короткий срок вы сможете очередной раз проверить себя, дернуть судьбу за хвост и выиграть «золотое руно» для всего своего рода. Повторяю, вам достаточно всего лишь обнаружить Ласт Пранка или хотя бы его четкий след и сообщить о месте пребывания этого подлого убийцы лорду Честерлейду, мне или вашему новому помощнику, мистеру Лоубу.

– Да, — прочитав немой вопрос в глазах собеседника, уточнил де ла Вега, — мистер Лоуб останется при вас и будет выполнять все ваши поручения.

— Но, — вяло запротестовал Джонатан, — я всегда стараюсь делать все один, я не привык командовать.

— Придется учиться, мистер Эдванс, — ничуть не смутившись возмущением англичанина, ответил де ла Вега. — Дело это непростое, потому здесь в Плимуте и расквартированы солдаты Его Величества, готовые в случае надобности моментально прибыть в Эксетер и выполнить любой ваш приказ.

 

Большой бородатый человек, в одежде, обильно припорошенной мучной пылью, стоял у двери пекарни и точил нож. Скатавшись в тесто и присохнув к грубой коже на его тяжелых старых сапогах, этот налет выглядел крайне неопрятно.

Чему тут удивляться? Подумаешь, сапоги старины Уилфрида! Да во всем торговом Эксетере в обычный день трудно было бы найти пару чистой обуви. Редкий гражданин мог пройти в центре этого города хотя бы несколько кварталов, не заляпавшись грязью до колен. Что же касается самого старины Уилфрида, то он благодарил Господа за то, что у него, в отличие от многих малоимущих горожан, все-таки были сапоги, пусть и не слишком опрятные. Их наличие говорило окружающим о том, что у этого человека как минимум имелось собственное дело.

Так оно и было. Уилфрид Шеллоу Райдер, его жена Энни и две их дочери имели пекарню. Десять лет назад она досталась им после смерти отца Энни, зажиточного эксетерского лабазника[2] Тома Милфорда. Дела шли неплохо, по крайней мере, голод Райдерам не грозил, а что до опрятности сапог Уила, то Эксетер вообще трудно было назвать центром культуры, хотя, справедливости ради уточним, что и до позорного статуса «свинарника» ему тоже было далековато.

Последние слова легко можно подвергнуть сомнению, если приехать в этот город, скажем, осенью и посмотреть на эксетерскую рыночную площадь, усилиями тысяч ног превращенную в трясину. И чего только не придумывали старательные горожане, дабы уменьшить неудобства, связанные с ее осенним и весенним затоплением. Торговать именно здесь мэр города разрешил сравнительно недавно, лет двенадцать назад. Таким образом он решил упорядочить уличную торговлю. Под рынок отвели самую что ни на есть бросовую землю. Деваться было некуда – собрались с силами и расчистили низменный, заросший кустарником пустырь, вокруг которого, собственно, и лежал Эксетер. Всезнающая молва утверждала, что когда-то на этом месте было прекрасное озеро, и именно оно сподвигло первых поселенцев обосноваться здесь. Однако в это верилось слабо.

В 1515 году терпение людей наконец лопнуло. Весь июль и август жители города старательно возили сюда из окрестностей песок, щебень и камни покрупнее, укрепляя капризную почву рыночной площади. Но увы! Обычные октябрьские дожди за две недели развезли всё это по примыкающим улицам. На площади остались только большие и скользкие, словно ледяные глыбы, валуны, которые из-за своей величины не могли полностью погрузиться в черную грязь. Люди падали, спотыкаясь о них, били ноги и портили обувь с октября 1515 года до мая 1516-го.

В июне горожане сменили тактику, и, пока близкие по своим масштабам ко второму библейскому потопу дожди взяли короткую передышку, площадь попросту вымостили досками.

Но тут пришел злой гений Эксетера — октябрь 1516 года, и что бы вы подумали? Словно пытаясь отомстить, октябрьские и ноябрьские дожди сотворили с площадью форменное безобразие, вымыв из-под деревянных настилов всю землю и открыв пред плачущими небесами страшные ямы.

Если представить, сколько дерева ушло на это беспрецедентное благоустройство эксетерской рыночной площади, то, пожалуй, можно было бы подумать и о том, чтобы с его помощью увеличить королевский флот на целую треть. Но, как говорится, нет худа без добра. Благодаря расторопности горожан, живо отреагировавших на последствия погодного безобразия, вся центральная часть города оказалась полностью обеспеченной дармовым топливом до самого апреля. Если быть точным, то к маю на площади, являющей из себя жалкое зрелище, уже никто не нашел бы и щепочки.

И вот, начиная с июня 1517 года от Рождества Христова, трудами трех дюжин бравых молодцов, под руководством двух господ из Лондона площадь стали мостить ровным, похожим на буханки хлеба булыжником.

Вот как раз за работой лондонских умельцев и следил Уилфрид, то и дело поглядывая на затянутое тучами небо да старательно оттачивая шершавым терпугом[3] тонкое, видавшее многое на своем веку лезвие ножа.

Вскоре один из столичных джентльменов оставил своих рабочих и не спеша направился к лабазнику.

— Добрый день, — подойдя, отстраненно сказал лондонец, окидывая взглядом близлежащие здания. Уилфрид осторожно поскреб большим пальцем лезвие ножа, пробуя его остроту, и, недовольно цокнув языком, продолжил свою работу.

— Добрый? — неохотно пробубнил он в ответ. — Добрый он тогда, когда за работой нет времени заниматься ножами…

— Что, плохо идут дела? — со слабой тенью заинтересованности спросил приезжий.

Уилфрид вздохнул:

— Слава Всевышнему за то, что они вообще пока идут, а уж плохо или хорошо, это все в руках Его да еще в руках ваших рабочих.

С лица джентльмена исчезла наконец напускная отстраненность, и он озабоченно посмотрел в сторону площади.

— Мы, — неуверенно произнес он, — конечно, все рабы Божьи, однако никак не скажешь, чтобы в руках этих лентяев заметно тлела его священная искра…

Уилфрид, подражая примеру гостя, тоже удостоил вниманием взмокших от нелегкой работы людей, будто желая выяснить, кто же это среди них лентяй. Но, вопреки заверениям своего начальства, именно в этот момент мужчины все как один были погружены в работу на благо жителей Эксетера.

Лабазник Уил вскинул вверх густые брови и не стал спорить с незнакомцем. Он просто указал лезвием ножа куда-то на ту сторону рыночной площади, за спины рабочих, и пояснил свои слова:

— Вы начали работу с того края. На это время выход сразу с двух улиц оказался закрытым. Раньше люди, живущие там, ходили за хлебом ко мне, а теперь им ничего другого не остается, как пойти к Изекилу Платту или к Симпсонам. Того глядишь, привыкнут ходить туда, и что мне тогда делать?

— А вы, судя по всему, противник перемен?

— Совсем нет, — возразил Уил, — напротив. Мне очень нравится то, что вы и ваши люди делаете. Просто лично для меня было бы куда лучше, если бы вы начали работу с моего края. Пару дней без работы я уж как-нибудь потерпел бы, зато ножи сейчас точил бы Изекил, а не я.

— Ах, вот в чем дело? — оживился джентльмен. — Откровенно говоря, я о том и пришел поговорить с вами.

— О чем это «о том»? — не понял Уилфрид. — Что, Изекил вам чем-то насолил?

— Не совсем так, — замялся лондонец, — просто все дело в том, что мы с мистером Платтом заключили сделку…

— Так, — меняясь в лице, заинтересованно протянул Уилфрид, — продолжайте!

— Понимаете ли, в чем дело? Мистер Платт снабжает моих людей хлебом за полцены. Именно поэтому мы и начали работу с того конца площади.

— Ах, ты… — едва не выругался вслух Уил, но вместо этого только погрозил кривым ножом в сторону дома хитреца Изекила. — Так что вы там хотели?

Лондонец потупился.

— Не в моих правилах наговаривать на людей, — растягивая слова, начал он, — но как бы это вам сказать? С того самого момента, как мы стали в полцены покупать хлеб у мистера Платта, само качество хлеба снизилось ровно наполовину.

— То есть? — не понял Уилфрид. — Он что, поит вас опарой[4]?

— Нет, — улыбнулся лондонец, — до этого пока далеко, однако мои люди недовольны. Кому нужен хлеб, который, мягко говоря, невкусен?

— А что же вы хотели? ― понимающе развел огромными руками Уил. ― Это ведь за полцены! На то он и Изекил.

— Наша сделка с мистером Платтом обоюдовыгодна, — деловым тоном продолжил лондонец. — Вы же сами говорили, что при таком плане наших работ все люди пойдут к нему. Так оно и есть. У моих парней работа не из легких, поэтому они должны хорошо есть, и поверьте, количество хлеба, купленного у Платта в полцены и съедаемого нашими рабочими, окупает себя полностью. А прибавьте сюда еще и горожан, вынужденных в данный момент отдать предпочтение его пекарне. К слову сказать, горожанам-то хлеб по-прежнему продают стоящий…

— Что же вы хотите от меня? — не понял Шеллоу Райдер. — Чтобы я отправился пристыдить старика Изи?

Столичный джентльмен не был настроен на шутки и, как видно, умел вести дела, поэтому он не придал значения полным иронии словам Уилфрида.

— Я, ― продолжил он, ― поговорил с людьми, живущими неподалеку…

— И что?

— Это как раз они и известили меня о том, что я был не прав, заключая сделку с Платтом. Это правда, мистер Райдер, горожане говорили мне буквально следующее: «Уилфрид Шеллоу Райдер не Изекил, он никогда не сделал бы такого. Его хлеб всегда был лучше».

— Что мне с вашей похвалы, ― хитро прищурился Уил. ― Это дело вкуса, какой хлеб выбирать. Им бы только попусту судачить, этим людям. Лучше бы подумали, почему это Изи стал грешить?

— Они говорят, мистер Шеллоу Райдер, что у Платта нет такого молодого помощника, как у вас. Один Изекил не успевает и муки стоящей раздобыть, и за выпечкой усмотреть, а сколько нужно сделать еще и помимо этого, правда? Отсюда и результат. С горожанами ему ссориться невыгодно, а на нас можно и сэкономить. Ведь у вас есть помощник, мистер Шеллоу Райдер?

Уилфрид недовольно прокашлялся и бросил кислый взгляд в сторону своей пекарни:

— Вы поменьше бы слушали, о чем болтают в таких маленьких городках, как наш. Будь моя воля, я бы все эти длинные языки уже давно завязал узлом. Ну… плох мой помощник или хорош, а работать парень умеет и по местным меркам получает он за это тоже неплохо. Сколько могу, столько плачу.

— Эх, кабы не судьба-злодейка… ― тяжко вздохнул хозяин пекарни и неожиданно разоткровенничался: — Ведь был у меня наследник, был, да пропал еще в детстве. Вот и остались у меня только жена да две дочки. Свое дело они, конечно же, знают хорошо, а вот мужское? Что ни говори, а ни одна леди не взвалит на себя мешки и не понесет их, не проследит за мельником в насыпной при отгрузке…

В этот момент сквозь мнимое безразличие Уилфрида проступило беспокойство, и он тихо спросил:

― А может, скажете, что еще вам обо мне наговорили?

— Ничего дурного, — заверил лондонец.

— И то слава богу, — облегченно вздохнул Уилфрид. — Я-то сам никого не хочу обижать ни словом, ни делом, а вот меня…

— Уж простите, мистер Райдер, ― не без доли лести заверил столичный приказчик, ― к примеру, я бы не посмел обидеть такого великана, как вы.

— Оставим это, — отмахнулся лабазник, краснея. — Так что вы мне хотели предложить?

Заезжий господин оглянулся, затем, будто опомнившись, приподнял край шляпы и отрекомендовался:

— Меня зовут Джерри Скотт. Мы намерены скоро закончить на торговой площади.

— Похоже, так тому и быть, ― не стал спорить Уил.

— Далее, — продолжал столичный джентльмен, — есть договоренность с мэрией о том, чтобы уложить брусчаткой сначала вот эти, главные, ― Скотт красивым жестом очертил воображаемый круг над «Мебельной лавкой» Генри Лакбота, ― прилегающие к площади улицы, а уж потом и весь город.

— О! — неопределенно, но, как показалось гостю, с облегчением выдохнул Уил.

— Да, так оно и будет, только если… — Скотт запнулся, — вы возьметесь снабжать нас хлебом.

И тут же, не дав лабазнику опомниться, он выпалил вдогонку к уже сказанному:

― По три мелкие монеты за буханку хорошего хлеба!

Уилфрид вскинул белые от мучной пыли брови.

— Я все понимаю, — задумчиво произнес он, — выгода для меня прямая. Но Изекил-то разозлится, станет говорить обо мне всякое!

Напрасно старина Райдер надеялся увильнуть таким нехитрым способом от ответа. Этот мистер Скотт, как оказалось, был совсем не простак.

— В благодарность за сотрудничество, — продолжал приказчик, — после площади мы сразу же начнем выкладывать эту улицу и особенно хорошо все обустроим возле вашей пекарни. Мэру перемену своей стратегии я объясню сам. Поверьте, я легко смогу его убедить в том, что подобное решение является самым правильным с технической точки зрения. Скоро осень. Подумайте сами, ведь людям будет приятнее идти на рыночную площадь по брусчатке, чем по болоту. Поверьте мне, к тому времени мы сделаем все возможное, чтобы они проходили туда через ваш квартал.

Уилфрид опустил руки и шумно потянул носом.

— Очень заманчиво, — сдержанно произнес он. — Что ж, и мне, как и Изекилу, нужно кормить семью – я согласен.

 

ГЛАВА 2

Еще утром красавица Мериан почувствовала, что наступивший солнечный денек заслуживает того, чтобы стать каким-то особенным.

Накануне, перед сном, ее сестра Синти, с которой они с детства делили небольшую комнату на втором этаже дедовского дома, растревоженная полуденной беседой с уже знакомым нам мистером Скоттом, попыталась обсудить с Мери добродетели сильной половины человечества.

Однако уставшая сестра была уже не в состоянии поддерживать беседу. Тогда, забравшись в постель, взволнованная Синтия принялась вслух сожалеть о несостоятельности местных кавалеров. Когда же она, наконец, отбросив в сторону все намеки, прямо попыталась выяснить у Мери, как та находит мистера Скотта, измотавшаяся за день сестрица уже спала.

Синтия, раздосадованная тем, что Мериан осталась безучастной к ее переживаниям, не могла уснуть до полуночи, а под утро, когда она все же провалилась в глубокий и крепкий сон, его, как обычно, на самом интересном месте прервала мать. Энни Шеллоу Райдер совершенно не волновало недосыпание младшей красавицы дочери. Что тут поделаешь, работа требовала своего.

В отличие от рыжеволосой сестры, Мери поднялась быстро. Одеваясь, она то и дело посматривала в окно, где в чудной красоте небесных красок играл рассвет. Он был настолько красив, что Мери сразу поняла — это будет особенный день. Она этой ночью прекрасно выспалась и чувствовала себя отдохнувшей и полной сил.

— Ме-е-риан, — простонала сонная Синтия, отрываясь наконец от подушки, и ее рыжие кудрявые локоны, словно шторы, закрыли припухшее, заспанное личико, — неужели так будет всегда?

— Как это «так»? — отрешенно переспросила Мери, аккуратно заправляя под высокий ажурный чепчик черные, как жженая смола, волосы.

— А вот так, — Синти окинула красноречивым взглядом их комнату, — утро, работа, вечер, сон… утро? В воскресенье еще церковь.

— Ты не хочешь ходить в церковь?

— Уф, — Синтия отчаянно выдохнула в подушку, — не прикидывайся, что ты не понимаешь, о чем я говорю. Скажи правду, ты думаешь, что в нашем будущем ничего не изменится?

Мери отошла от зеркала и выжидающе остановилась посреди комнаты. Она уже была готова к своим каждодневным обязанностям, а вот ее младшая сестра, которая только сейчас поднялась и обреченно поплелась к тазу с водой, – нет.

— Шевелись, Синти. Ты же знаешь, что наша с тобой работа и есть те самые кирпичики в счастливом замке завтрашнего дня.

— Конечно, — с досадой ответила девушка, — весь день в муке и тесте…

— В муке и тесте, — согласилась Мери. — Как ты думаешь, нашим отцу и матери нравится их жизнь? Думаешь, они не хотели бы жить как герцоги или лорды? Тут уж ничего не поделаешь. У всех нас, как и у других, такая жизнь, какую мы заслуживаем, и искать другого просто нет смысла.

Вот что хорошего в том, что наш брат еще ребенком сбежал куда-то искать той самой лучшей жизни? Я помню: его мечты о море, о кораблях и плаваниях казались всем безобидными, никто не обращал на них внимания… И вот… Где сейчас наш Ричи? Хорошо, если жив, а если его давно уже поглотило море? — Мериан тяжело вздохнула. — Наверное, это так, иначе он бы объявился, ведь ни отец, ни мать не сделали ему ничего плохого.

Мериан с сочувствием посмотрела на сестру.

— Синти, — немного мягче произнесла она, — подумай-ка о том, что наша работа – это и наше с тобой приданое. И в скором времени, надеюсь, нас ждет вполне приличная жизнь. А может, тебе стоит лишний раз сходить в «черный» город и посмотреть, как там девушки зарабатывают себе на пропитание?

Скажу честно, я работала бы у печи еще и ночью, только бы избежать такого позора — стоять вдоль плимутской дороги. Так что очнись от своих глупых грез и одевайся. Я пойду к матери – начинать замес, — Мери хитро прищурилась. — А если еще не передумала лениться, вспомни, что после обеда за первым заказом придет мистер Скотт. Если выпечка не будет готова, он обратится к Симпсонам и никогда больше здесь не появится!

 

К удовольствию Синтии, мистер Скотт посетил их, как и обещал, сразу после утренней продажи. Но увы! Грезившая об этой встрече девушка не смогла с ним как следует поболтать. Она просто не решилась на это в присутствии отца и Генри. Оставалось надеяться на вечернюю продажу. После нее мистер Скотт с рабочими снова придут за хлебом.

Расчет был верен. Уставшие за день отец и мать обычно идут отдыхать рано. Отпускать хлеб будет только Генри, помощник отца, и Мериан. С сестрой всегда можно договориться, а Генри и спрашивать никто не станет. Пусть он делает свое дело – отгружает хлеб, рабочие пусть его принимают, а мистер Скотт и Синтия в это время смогут спокойно поболтать у отпускного окошка.

Нужно отдать должное этой деятельной девушке. Если ей что-то было нужно, то ее холеная лень, видя ее рвение к работе, просто падала в обморок. Синти понимала: для того, чтобы вечером стать на продажу, нужно сделать так, чтобы утром там работала Мери. Конечно же, старшая сестра была немало удивлена перемене, произошедшей с заспанной и тяжелой на подъем Синтией, но противиться не стала. В это солнечное, приветливое утро стоять у отпускного окна куда как приятнее, чем вертеться у баков и печей.

Вся семья вместе с Генри слаженно отработала утреннюю, особенно крупную в связи с заказом мистера Скотта закладку хлеба. Синтия дежурила у печей, а отец и мать, как всегда, поднялись наверх, чтобы немного отдохнуть. Они часто делали так, поскольку им приходилось вставать еще и ночью – помогать Генри. Случалось, что и помощник отца, забравшись днем в свою тесную коморку под самой крышей дома, спал там чуть ли не до вечера. Сложно было угадать, особенно в последнее время, сколько хлеба или лепешек продастся в тот или иной день. По правде говоря, до заказа мистера Скотта Шеллоу Райдеры уже давно не трудились в полную силу.

Мери надела чистый передник и отправилась к торговому окошку, где после обеда ее должна была сменить ожидающая встречи с мистером Скоттом Синтия. Пора было открывать продажу. Генри уже давно выставил на полки горячие ароматные буханки, отчего в комнатке с торговым окном стало нестерпимо жарко. Едва войдя в душное помещение, задержавшая дыхание девушка сразу же направилась к окну, вытянула из петель тяжелую задвижку и распахнула ставни.

Горячий воздух выплеснулся в прохладное утро сладким ароматом выпечки. Трое горожан: миссис Таккерлоу, Майкл Шетл и старик Эдвард Хок с двумя внуками, Рони и Биллом, – дожидаясь открытия пекарни, с интересом изучали строительный беспорядок на краю площади. Похоже, им было забавно представлять, как кучи привезенных вечером булыжников совсем скоро превратятся в отличную мостовую, а горожане перестанут проклинать вечную грязь и беспорядок рыночной площади.

 …Все дружно оглянулись на звук ударяющихся о стену ставентличную  они не сразу сяяя овл на краю площади, кучи а стало жарко и Сериани топили печи, а . Дети весело запрыгали, предвкушая скорый пир. Эдвард Хок имел множество внуков и всегда строго соблюдал очередность их посещения пекарни Шеллоу Райдеров. Как видно, пожилой джентльмен был твердо уверен в том, что свежие лепешки являются лучшим воспитательным средством для юного поколения.

Очередь расступилась, и веселую компанию любезно пропустили вперед. Мери с умилением глядела, как малыши, не дожидаясь, пока дедушка рассчитается, с удовольствием впивались зубками в мягкие бока лепешек.

Мистера Хока сменили миссис Таккерлоу и Майкл Шетл. И пожилая леди, и земский служащий не были расположены к разговорам. На их лицах уже проступила печать дневных забот. Мериан быстро отпустила и их.

Генри, видя, что улица возле пекарни опустела и понимая, что его помощь пока не требуется, ушел в свою каморку, окошко которой располагалось под самой крышей лабазни, прямо над торговым местом Мери.

Девушка же, оставшись одна, привычно устроилась у окна и стала рассматривать просыпающийся город.

Пугая дремлющих на карнизах голубей, распахивались и хлопали ставни. Соседи кричали друг другу приветствия, молочники зазывали покупателей, стуча медными крышками бидонов, а темнолицые фонарщики медленно шли отдыхать, высоко, словно солдаты на параде, поднимая кверху головы и проверяя, все ли фонари погашены.

Вот в сторону рыночной площади шумной толпой прошли рабочие во главе с Терри, помощником мистера Скотта. Все они снимали шляпы и приветливо улыбались Мери, зная, что после обеда переходят на полное хлебное обеспечение семьи этой прелестной мисс. Только мистер Терри, кланяясь Мериан, был хмур и молчалив. Похоже, этот высокий нескладный человек был таким от природы. Наверное, именно поэтому влюбчивая и игривая Синтия сразу обратила свое внимание на мистера Скотта, а не на этого угрюмого молчуна.

Улица вновь опустела. Те, кто желал пересечь площадь с этой стороны, уже давно и не без труда сделали это, а прочим теперь приходилось идти в обход. Рабочие, выполняя обещание, данное мистером Скоттом, уже взялись за дело и перегородили улицу.

Мериан, поскучав какое-то время у окна, встала и принялась передвигать ароматные буханки, стоявшие в глубине полок, на опустевшие после продажи места.

Вдруг кто-то неожиданно кашлянул позади нее. Девушка вздрогнула от испуга и резко обернулась. У торгового окна стояли два молодых человека в темных дорогих плащах и кожаных треуголках морских офицеров. Заметив, что их появление сильно испугало девушку, они недоуменно переглянулись, и тот, что был справа, полным учтивости голосом произнес:

— Просим прощения, мисс. Мы, наверное, испугали вас?

Мери, не решаясь что-либо сказать в ответ, только опустила глаза.

— Видит бог, мы этого не хотели, — продолжил моряк, и девушка уловила в его голосе скрытую властность. — Скажите, это пекарня мистера Уилфрида Шеллоу Райдера?

— Да, верно, — робко ответила Мериан, приходя в себя.

Услышав это, второй джентльмен, сняв треуголку, галантно поклонился:

— Наше почтение, мисс. Еще раз просим нас извинить. Позвольте представиться, меня зовут Джонатан Эдванс, а это мой компаньон, мистер Эдвард Лоуб, — второй молодой человек тоже снял шляпу в знак приветствия. — Мы хотели бы поговорить с мистером Шеллоу Райдером.

— Он отдыхает, джентльмены, — мягко произнесла Мери и тут же продолжила тверже: — Я его дочь, Мериан Шеллоу Райдер, и в отсутствие отца я весьма неплохо справляюсь с его делами.

Мужчины коротко переглянулись.

— Нам бы хотелось, — сдержанно произнес тот, кто назвался Джонатаном Эдвансом, — поговорить с мужчинами. Возможно, у мистера Шеллоу Райдера есть сын или управляющий?

— Нет, джентльмены, — окончательно оправившись от испуга, твердо и с легкой насмешкой ответила Мери, — я сейчас его управляющий. Сын мистера Уилфрида пропал около двадцати лет назад, так что или вы скажете, что вам угодно, или я позову Генри!

Эдванс улыбнулся и весело посмотрел в сторону своего спутника. «Смотрите-ка, Эдвард, — читалось в его глазах, — тут еще есть и какой-то Генри…»

Едва только Джонатан собрался неаккуратно пошутить об этом воображаемом персонаже, как открылась дверь и в комнату вошел белый от муки детина деревенского склада, крепкий и подвижный.

Опытный глаз Джонатана сразу смекнул, что этот Генри не так уж прост. Чего только стоил его колючий, пронизывающий взгляд. Эдванс даже чуть слышно причмокнул. Такие же лихие молодцы одним ударом молота в лоб убивают быков на лондонских рынках и берут за это по целому шиллингу. Справедливости ради нужно сказать, что даже при такой высокой оплате без работы эти ребята никогда не остаются.

 

Подойдя к торговому окну, Генри оперся мозолистыми, набитыми костяшками кулаков в широкий дубовый подоконник и уставился наглым вызывающим взглядом в лица пришлых:

— В чем дело, Мери? Эти джентльмены доставляют тебе беспокойство?

Мериан и джентльмены молчали.

— Что ж, — видя непонятное замешательство, продолжил Генри, — я думаю, в таком случае мне лучше присутствовать при вашей беседе. Вдруг кто-нибудь из этих господ еще решит тебя обидеть. Хозяин не простит мне этого, а я не хочу остаться без работы.

Усердно отрабатывающий таким образом свой заработок Генри спокойно отошел к стене и, демонстративно сложив на груди мускулистые руки, застыл возле нее, словно мифический Титан, подпирающий головой небо.

Мериан смотрела на чужаков, не решаясь что-либо сказать. Пришел черед Эдванса проявить дипломатию. Он догадался, что этот работяга – судя по всему, завсегдатай уличных потасовок – скорее погибнет, чем позволит себе уступить.

«А может, ― размышлял в это время Эдванс, — для того, чтобы поставить этого деревенщину на место, немного помахать саблей?.. Нет, что за вздор! Какая сабля? Ведь мы здесь не за этим, хотя этот наглец и заслуживает того, чтобы его проучили. Может быть, он тайно влюблен в хозяйскую дочь. Джонатан снова окинул взглядом девушку.

— И не мудрено, — заключил он. — Такая леди! Как видно, создатель был в хорошем расположении духа, когда лепил эту даму. Прекрасное лицо, да и все остальное – то, что скрывает подоконник...

— Мы, — осторожно, но с нажимом продолжил Джонатан в тот момент, когда затянувшаяся пауза уже начала казаться глупой, — наслышаны о том, что у мистера Шеллоу Райдера служит человек, способный в случае надобности полностью заменить своего хозяина. Я, милейший, понимаю ваше рвение добросовестно выполнять свое дело, но, поверьте, у нас с компаньоном не было и мысли чем-либо обидеть вас или эту прелестную мисс.

 Мы тоже добросовестно ведем свои дела. Поэтому, собственно, мы здесь и желали бы поговорить лично с мистером Уилфридом Шеллоу Райдером. Поймите, нам бы просто не хотелось, чтобы вы после пересказывали мистеру Уилфриду суть нашего разговора. Повторяю, мы здесь по делу, которое вполне может оказаться полезным вашей пекарне.

Судя по всему, Генри был одним из тех парней, что быстро остывали. Он тут же оторвался от стены и как ни в чем не бывало сказал:

— Простите, господа. Я принял вас за бездельников, которые слоняются по городу и развлекаются всякими глупостями. Я схожу за хозяином.

И он на самом деле… ушел!

Слегка ошарашенные таким поворотом событий джентльмены остались наедине с Мери, и теперь она, уже не стесняясь, стала их изучать.

«А ведь этот Эдванс, — рассуждала она про себя, — весьма недурен собой. Пожалуй, даже если он и из богатеньких, то не «белокожий». Косой шрам у виска, волевое лицо, уверенность в себе и поразительное самообладание. Интересно, — спрашивала себя Мериан, — как это он не заколол нашего Генри? Ведь у этих двоих из-под плащей торчат сабли. А у нашего Генри только ключи от склада на поясе».

Вскоре пришел сам Уилфрид. Он был мрачен. Всклоченная борода торчала параллельно полу, отчего вид хозяина лабазни казался по меньшей мере недовольным. Преодолев расстояние от двери до отпускного окна в четыре гигантских шага, он в один миг оказался рядом с дочерью:

— В чем дело, джентльмены? — прогремел он голосом, полным меди. — Мой помощник сказал, что вы настаивали на встрече со мной.

Гости смутились, не решаясь сразу начать разговор с таким близким к бешенству гигантом.

— Ну?! — заметно продолжал терять самообладание Уилфрид. — Кто-нибудь скажет мне хоть слово? Генри, — бросил он вполоборота своему помощнику, — ты уверен, что разговаривал с этими господами?

Генри кивнул, всматриваясь в лица чужаков, будто и сам уже начинал сомневаться в присутствии у них дара речи. Уильям Шеллоу Райдер, похоже, хорошо знал, как его вид действует на незнакомцев, поэтому, убедившись в том, что оба джентльмена пребывают в полном замешательстве, улыбнулся и, укладывая тяжелую руку на плечо дочери, вдруг неожиданно мягко сказал:

— Мериан, сделай доброе дело, представь меня этим господам. Похоже на то, что они привыкли к другому обращению.

Мери покраснела и выпрямилась. «Странное дело, — только и подумал Джонатан, — и как этот монстр мог сотворить такое хрупкое создание?».

Девушка в это время мило улыбнулась и произнесла:

— Господа, мистер Уилфрид Шеллоу Райдер, мой отец и хозяин пекарни.

— Да, это я, — не дав дочери договорить, довольным тоном прорычал Уил. Он сладко чмокнул свое прелестное чадо в макушку и неизвестно к чему игриво и весело подмигнул чужакам.

Джонатану Эдвансу сразу же стало ясно, что этот великан вовсе не демоническое создание, преисполненное адского деспотизма, а, скорее, совсем наоборот.

— Мистер Шеллоу Райдер, — выдергивая мысли товарища из цепи рассуждений, вдруг ни с того ни с сего отчеканил Лоуб, — перед вами мистер Джонатан Эдванс, а я его компаньон — Эдвард Лоуб. Мы к вам по делу.

— Разумеется, господа, — моментально перешел на угодливо-деловой тон Уилфрид и наконец огладил всклоченную бороду, — понятное дело, не шутки же ради вы потребовали меня будить…

— О, — вступил в разговор Джонатан, — простите нас!

— Да бог с ним, — не дал ему закончить пекарь, — не о чем говорить. Думаю, нам удобнее будет обсудить ваше дело в гостиной, нежели тут, на виду у всего города. Генри, выйди и проводи господ в дом.

 

Откровенно говоря, скромное помещение, куда пригласили Эдванса и Лоуба, можно было назвать гостиной с большой натяжкой. Привычные к обстановке респектабельных домов, джентльмены не могли и подумать, что тесная комнатка с округлым столом, стульями грубой работы и жалким набором прочей мебели может претендовать на звание гостиной.

Беспрестанно суетящийся Генри был полон нарочитой учтивости и внимания. Усаживая гостей за стол, он то и дело с насмешкой приговаривал: «Прошу вас, осторожнее, сэр, не сломайте свою саблю, …будьте внимательнее, сэр, у нас такие стулья, вставая, вы можете порвать чулки. Они, как видно, жутко дорогие!».

Лоуб конфузился и сидел словно на гвоздях, а Джонатан отслеживал все это только как неприятный, назойливый фон своей основной цели. Он лишь тихо посмеивался над поведением этого уличного хулигана, которого осчастливили редкой для таких бедных ребят возможностью поработать при пекарне. Как тут ни старайся, а его неумение прислуживать не спрячешь никуда. «Возможно, — думал Эдванс, — этот великовозрастный олух хотя бы с привычными ему мешками и дровами управляется с большим умением».

Генри тем временем принес кувшин и глиняные кружки. Судя по всему, это был верх местного гончарного искусства и предмет особой гордости хозяев. Наполнив их наливкой, помощник Уила весьма неучтиво, даже небрежно, согнулся и чуть ли не по-хамски толкнул кружку к самому носу Лоуба.

Эдванс в который раз про себя улыбнулся и заключил: «Неотесанное полено, гнать такого в шею!».

Вскоре появился и сам хозяин. Он вежливо поинтересовался у гостей, достаточно ли внимания было им уделено и хороша ли его домашняя наливка? Получив ответ, преисполненный настоящего столичного такта, он украдкой кивнул своему помощнику: смотри, мол, как нужно с людьми разговаривать.

В ответ на это Генри красноречиво вскинул взгляд к потолку, что, несомненно, означало: было бы перед кем тут особенно расшаркиваться! И это также не осталось незамеченным Эдвансом. Он стал ловить себя на мысли, что все эти притворные попытки хамоватого Генри услужить заезжим господам, стали ему здорово действовать на нервы. Пожалуй, если бы не порученное им с Лоубом дело, горько бы пришлось этим пекарям еще в комнате с широким окошком и прелестной девушкой.

Тем временем хозяин пекарни что-то спросил у своих гостей, но задумавшийся Джонатан пропустил мимо ушей этот вопрос. Дабы исправить досадную оплошность, Эдванс уперся взглядом в Лоуба. Лицо того выражало полное непонимание.

— Простите, — окончательно выныривая из неясных дум, честно признался Эдванс, — мистер Шеллоу Райдер, я задумался и не услышал ваш вопрос…

— Я спрашиваю, кто из них вас интересует?

Эдванс округлил глаза.

— Ну, — в свою очередь озадачился и хозяин пекарни, — я имел в виду Мери или Синтия?

Джонатан снова коротко глянул на Лоуба. Бледное лицо последнего стало вытягиваться.

— Про-о-остите… — непонимающе протянул Эдванс.

Великан Уилфрид приосанился:

— Господа, разве речь пойдет не о сватовстве?

В спертом воздухе повисла неприятная пауза. Затягивать ее далее было просто смерти подобно.

— Мистер Шеллоу Райдер, — как можно деликатнее начал Джонатан, — нет никакого сомнения в том, что руку каждой из ваших дочерей почтут за честь просить самые достойные джентльмены, однако мы к вам по иному делу. Еще раз прошу вас простить нас за то, что наши намерения были неправильно истолкованы.

Эти слова заезжего джентльмена, как видно, дорогого стоили Уилфриду. Он тут же отмерил себе из кувшина большую дозу наливки и одним махом выпил ее.

«Вот тебе и хозяйский этикет», — только и подумал Эдванс.

Лабазник Уил тем временем огладил свою богатую бороду и тяжко вздохнул:

— М-да… А что же, господа, вас тогда привело ко мне?

— Мы, ― чувствуя, как с души свалился груз напряжения, охотно принялся излагать суть своего дела Джонатан, ― слышали от мистера Скотта о том, что вашей пекарне сейчас приходится нелегко. Заказ большой, а в помощниках у вас только Генри и три женщины.

Мельница мистера Симпсона, при всем уважении к нему и его семье, сейчас способна обеспечить качественной мукой только свою пекарню. Вам же и мистеру Платту достаются только остатки.

— Кто вы такой, чтобы говорить всякое о достойном человеке? — вяло возмутился Уил, употребляя вторую порцию наливки.

— А я ничего плохого и не говорю, — легко и непринужденно заверил гость. — Впрочем, как учит нас Священное писание, давайте будем судить людей «не по словам их а по делам».

Эдванс кивнул своему спутнику. Тот извлек из-под полы плаща два крохотных мешочка и поставил их перед Уилфридом.

— Что это? — не понял тот.

— Мука, — ответил Джонатан, двигая свой товар в сторону хозяина пекарни. — Смотрите сами, я не стану ничего больше говорить.

Шеллоу Райдер безо всякой охоты взял поочередно оба мешочка, развязал тесемки и высыпал содержимое прямо на стол. Эти две одинаковые по величине кучки муки сильно отличались даже внешне. Уилфрид сразу заметил просто невиданное качество той муки, что была справа от него, но, не подавая виду, принялся нюхать, растирать между пальцами и скатывать в шарики, смачивая слюной, сначала муку из одной кучки, а потом из другой.

Закончив, пекарь деловито откашлялся и, откинувшись на жалобно скрипнувшую спинку стула, заключил:

— Ну, что я хочу вам сказать, господа. Та мука, что слева, — самая обыкновенная мука, весьма и весьма неплохого качества. А вот та, что справа… Врать не стану, не в моих это правилах – такой муки я в своей жизни еще не встречал. Это, если хотите, пыль с крыльев ангелов, а не мука!

— Все верно, — довольным голосом произнес Эдванс. — Мука в левом от вас мешочке с мельницы мистера Симпсона, а вот в правом — суть нашего дела.

Мы с компаньоном сколотили неплохое состояние, снабжая в смутные времена этой испанской мукой сразу и бедствующих, и жирующих французов. В данный момент у нас есть желание и возможность насытить отборным испанским зерном и отличной мукой все рынки севера Франции и южного побережья Англии.

Должен вам признаться, что мы уже вели переговоры с мистером Симпсоном об установке на его мельнице новых валовых жерновов. Симпсон, видя качество нашей муки, согласился и тут же дал залог, но… На переоборудование его водяной мельницы понадобится около года, а то и больше, причем валы-жернова настолько велики, что ему придется использовать для их установки чуть ли не половину его склада. Но мистер Симпсон пойдет и на это, уверяю вас.

К сожалению, его дом, увы, неудачно расположен для нашего нововведения. Увеличивать площади ему просто не даст река, хотя мы обсудили с ним и это. Мистер Симпсон заверил нас, что это не станет большой проблемой. Кое-кто из соседей уже давно не прочь продать ему часть своих земель. Однако сами понимаете, в ближайшем будущем все его деньги пойдут не на покупку земель, а на установку жерновов.

Исходя из этого, мы хотели бы предложить вам на выгодных условиях дать возможность нам использовать ваш мучной склад. Все то время, пока будет решаться вопрос с переоборудованием мельницы Симпсона, мы сможем осуществлять торговлю этой высококачественной мукой отсюда по всему южному побережью. Поскольку мы будем арендовать у вас помещение, наша мука будет отпускаться вам в полцены, а при удачном ходе дел и того меньше.

— Хм, а что же вы не подадитесь в Плимут или Брайтон? — возразил Уилфрид. — Ведь там есть порты и оттуда торговать удобнее.

— Там большая влажность.

— Ну-у, — ухмыльнулся Уил, — влажность у нас везде, так что не пытайтесь меня надуть. Впрочем, не хотите говорить, и не надо, мне ваши тайны ни к чему. Давайте обсудим дело. Мука ваша просто превосходного качества и… — почесал в бороде Шеллоу Райдер, — думаю, я буду сотрудничать с вами. Только странно все как-то. У одного мельница и пекарня, у другого склад и пекарня.

Надеюсь, вы подумали и о том, что мы с Симпсонами вскоре начнем воевать за покупателей? Конечно, я вас понимаю, дело в первую очередь, но как нам жить потом здесь, зная, что семья того же Изекила Платта в самое ближайшее время просто пойдет по миру с драными торбами? Или вы и ему что-то такое хитрое предложили?

Эдванс вздохнул:

— Мы не стали ничего предлагать мистеру Платту. Наша беседа с ним была короткой.

— Это понятно, — выныривая из тяжких дум, твердо заключил Шеллоу Райдер. — Так что же, джентльмены, ваши условия?

Вдруг мощный удар сорвал тяжелую дверь гостиной с петель. Массивная створка с грохотом упала на пол, подняв в воздух едкое пылевое облако! В комнату ворвались какие-то вооруженные люди. Один из них, держа перед горлом Мериан короткий кривой нож, переволок оторопевшую от страха девушку через порог и рявкнул:

— Всем сидеть!

Те, кто был с ним, что-то около десяти человек, в один миг рассыпались по пыльной гостиной лабазника. Стволы смердящих фитилями мушкетов и выгнутые клинки сабель в один миг были направлены на Эдванса, Лоуба и даже на притихшего в углу беднягу Генри.

— Папа, — сдавленно пискнула Мери, и державший ее лихой детина тут же крепко зажал рот побледневшей девушке и рявкнул:

— Не шумите, леди! Я сейчас передам вас тем… джентльменам у входа, а сам потолкую с Ричи. Только вы не брыкайтесь и, упаси вас бог, не кричите, не то ваше нежное тело нанижут на саблю, как худую куропатку. Вы меня поняли?

Мериан кивнула и затихла, прекратив всякие попытки к сопротивлению. Незнакомец передал девушку стоявшим у входа, а сам бесцеремонно подошел к столу, налил себе наливки, выпил ее и швырнул глиняную кружку о пол.

            — Сладкое пойло для девиц, — прорычал недовольно чужак и неожиданно со всего маху ударил Уилфрида Шеллоу Райдера эфесом сабли по голове.

— Всем сидеть! — вскричал он снова, давая возможность бесчувственному телу великана свободно упасть на пол. — Сидеть, или я убью его и прикажу убить девушку!

            Распоясавшийся незнакомец сел на место Уилфрида, которому, по его красноречивому кивку, уже старательно скручивали веревками руки двое вооруженных, неопрятно одетых людей.

Он положил перед собой один пистолет, вынул из-за пояса второй, поочередно чиркнул кремнем у их фитилей и, дождавшись, чтобы те задымились, к удивлению гостей лабазника, навел оба ствола на Генри!

— Даже не думай, Ричи, — криво улыбаясь, сказал чужак.

Сидевшие до сих пор словно каменные изваяния Эдванс и Лоуб перевели изумленные взгляды на нескладного помощника пекаря. Восседавший за хозяйским столом, словно Валлийский принц, разбойник перехватил их взгляд:

— Что такое, господа? Вы чем-то удивлены? — Он на миг отвел свои воспаленные глаза от цели, уделив внимание тем, кто случайно угодил в эту переделку.

 — Будьте благоразумны! – продолжил чужак. – Хотя вы и вооружены, но в сопротивлении и кровопролитии нет нужды. Вы не имеете ни малейшего понятия о том, что здесь происходит. Повторяю, будьте благоразумны, потерпите немного наше общество, и скоро все будут свободны и… почти никто не пострадает.

 – Итак, Ричи Ласт Пранк, — он угрожающе кивнул стволами в сторону того, кого гости пекаря Уилфрида знали под именем Генри, — меня прислал Хайраддин. Гроза прошла, и он, а вместе с ним и все мы полагаем, что половины того, что тебе было приказано спрятать от флота де ла Вега, для тебя одного будет слишком много!

В этот момент Лоуб, выдавая крайнее волнение, как-то неловко дернулся и в тот же миг съежился от ударившей его в плечо боли. Понимая, что сейчас он на волосок от смерти, Эдвард Лоуб осторожно повернул голову. Сзади в его лопатку упиралась чья-то сабля, готовая в любой момент прошить его насквозь.

— Чу-чу-чу-чу, — спешно остановил расправу целившийся в Генри незнакомец. — Майки, не надо, — обратился он к стоявшему за спиной Лоуба.

Именно в этот миг Джонатан Эдванс, про себя оценивший прекрасную выучку напавших на них людей, понял, что дело плохо, хуже некуда. Удивление и разочарование от осознания того факта, что деревенщина Генри — неотесанный помощник Уилфрида Шеллоу Райдера – оказался его сыном, Ричмондом Последняя Шалость, самым опасным и кровожадным корсаром Средиземного моря, отступили на второй план. И если минутой раньше Джонатан уже практически просчитал все варианты схватки и спасения, то теперь становилось совершенно понятно, что надеяться было не на что. Их захватили люди, из лап которых вырваться живыми было просто невозможно.

Восседавший за столом незнакомец, судя по всему, главный у нападавших, взвесив все «за» и «против», что-то про себя решил и после этого снова обратился к случайным свидетелям драмы:

— Что-то мне подсказывает, господа, что вы можете каким-то образом помешать нам выполнить наше дело. А ну-ка, — он кивнул вперед, — положите на стол ваши сабли, медленно идите к стене и станьте рядом с Ричи. Подождите там, в сторонке, и без глупостей! Мы не хотим никого из вас убивать.

Джонатан и Эдвард молча сняли с ремней сабли и, поочередно уложив их на стол, отправились к указанному месту у стены. Когда они проходили мимо Ричмонда, тот вдруг засмеялся:

— Ну и глупец же ты, Банка! Дались тебе эти парни, отпусти их. Они просто продают испанскую муку. Эй, отставной вояка, — обратился он к Лоубу, когда тот оказался прямо напротив него, — ты ведь не отдал джентльменам свои «испанские сюрпризы»?

С этими словами он резко развернул Эдварда Лоуба и с силой одернул рукава его плаща. Миг, и незнакомец, которого Ласт Пранк назвал Банка, выгнулся мостом, хватаясь за пробитое испанским ножом Лоуба горло. Его мушкеты с грохотом упали на пол. Кровь брызнула тонкими фонтанами на темные оскобленные доски гостиного стола.

В один миг всё перевернулось вверх дном в этой душной комнате.

Грохнули два выстрела. Лоуб, невольно служивший в этот момент Ричмонду живым щитом, упал на пол, а Эдванс, раненный в бедро, привалился к стене. Тут же рядом с ним рухнул кто-то из нападающих, у которого второй «испанский сюрприз» Лоуба торчал уже из груди.

Ничего не скажешь, Ричмонд Ласт Пранк умел обращаться с этими новомодными игрушками. Пират стрелой пролетел у стола, швырнул в сторону Эдванса одну из сабель, а сам схватил другую.

Только тогда, когда у самых ног Джонатана зазвенело каленое железо, он вдруг очнулся. Ситуация не позволяла расслабиться ни на миг. Эдванс понял это, как только нагнулся к оружию. Крохотное промедление – и тут же жгучая боль ударила его под левую лопатку. Эдванс в слепой ярости сделал ответный выпад назад. Умелая рука заученным движением поразила цель. Тот, кто напал на него, явно не ожидал подобной прыти от ошеломленного с виду человека. Наверное, именно потому, падая на пол и расставаясь с душой, разбойник выпучил удивленные глаза.

С ним было кончено. Джо, превозмогая боль, бросился к двери, где уже кипела страшная схватка.

― Сall all hands on deck![5] ― скалясь в лицо смерти, кричал распаленный боем Ричи Ласт Пранк. Он был ранен в плечо, однако рубился как одержимый, прикрывая отход к двери своей перепуганной сестре. Нападавшие понимали, что только угрожая ей, можно было остудить пыл разъяренного помощника Барбароссы.

Ричи прекрасно видел их стремление, а потому, пропуская Мери к двери, укладывал на пол уже третьего из тех, кто пытался ее схватить. Наконец, она, пользуясь тем, что ее воскресший из мертвых брат, словно щитом, закрыл собой угол, незримой тенью проскользнула прочь из этого ада, развязывая руки мужчинам: брату Ричи и красавцу Эдвансу, который в это время тоже вступил в бой.

Четверо оставшихся в живых людей Банки тут же разделились на пары и жестоко атаковали их. Развернувшись спиной друг к другу и истекая кровью, Ласт Пранк и Джонатан Эдванс, враги по определению и союзники по факту, дрались столь слаженно и яростно, что скоро стало ясно: никто из вероломно ворвавшихся в дом Шеллоу Райдеров не уйдет отсюда живым. Отменная армейская выучка одного и опыт сотен абордажных бросков другого брали верх над глупым и неорганизованным наскоком пиратов.

Нападавшие, каждый из которых уже имел ранения, понимая, с каким убийственным альянсом они в этой схватке столкнулись, перешли от слепой атаки к осадному бою. Ричи, пользуясь этим, молниеносным выпадом уложил на пол еще одного негодяя. И тут, откуда ни возьмись, грохнул выстрел!

Это пришедший в себя Лоуб поднял с пола мушкет Банки с тлеющим запалом и всадил боевой заряд прямо в кого-то из бандитов. Теперь уже соотношение сил стало безнадежным для нападавших. Последние двое, понимая всю незавидность своего положения, попыталась сдаться. Они, не сговариваясь, бросили оружие на пол и развели руки в стороны.

Но беспощадный Ричмонд Ласт Пранк двумя короткими выпадами, хладнокровно, словно свиней, заколол их обоих. Страшная неравная схватка была закончена.

Джонатан смотрел на распаленного боем пирата, от одного имени которого дрожали поджилки у всех средиземноморских торговцев. Своим умением обращаться с оружием, своим бесстрашием корсар пробудил уважение к себе, но… Уже отходила от берега победы огненная волна боевой ярости, и чувство долга, которое Джонатан всегда считал определяющим в своем счастливом восхождении по карьерной лестнице, стало неприятно щемить где-то под сердцем.

Как видно, и раненый Лоуб чувствовал нечто подобное. Шатаясь, он подошел к Эдвансу и вопрошающе посмотрел ему в глаза. Нужно было что-то решать. Джентльмены колебались.

В это время на полу зашевелился Уилфрид Шеллоу Райдер.

 

ГЛАВА 3

В комнате незаметно появилась Мериан. Складывалось впечатление, что она всё это время стояла в узком коридоре, ведущем в гостиную, и ждала развязки боя. Осторожно ступая меж окровавленных тел, она подошла к тому, кого еще недавно называла Генри.

― Кто ты? ― непроизвольно сорвалось с ее дрожащих губ.

Ричмонд опустил голову. Он всегда мысленно готовился к длинному и неторопливому повествованию своей непростой истории милым сестрам, но сам момент этого повествования виделся ему в несколько ином свете. Именно поэтому он ничего не ответил сестре, лишь тяжко вздохнул и принялся помогать подниматься с пола приходящему в себя отцу. Уилфрид Шеллоу Райдер, услышав вопрос дочери и корчась от боли, только покосился исподлобья, дескать, вот, сынок, тебе и вопросы, что-то ты сейчас ей ответишь при этих господах?

Ласт Пранк о чем-то размышлял и явно тянул с ответом. Когда же, наконец, в борьбе противоречий в нем родилось какое-то решение, он, стоя спиной к гостям, медленно, будто с вызовом, выпрямился и взял со стола саблю.

Этот неторопливый жест был легко читаем, и поэтому Эдванс и Лоуб, теперь уже воочию убедившись в проворности этого парня, просто застыли на месте. Со стороны было сразу заметно, что кровожадного корсара еще не до конца покинул злой вихрь боевого темпа. В случае необходимости ни сестра, ни отец, ни даже ранение не помешали бы ему отправить на небеса еще хоть дюжину человеческих душ.

Мериан, понемногу приходя в себя, вдруг запоздало стала понимать всю несвоевременность своего вопроса. Сердце девушки отозвалось болью, едва она прочла часть ожидаемого ответа во взгляде отца. Ее брат холодно смерил взглядом гостей, после чего, медленно занимая выгодную позицию для схватки, обратился к ним:

― Думаю, господа, в отличие от моей сестры, нам с вами все предельно ясно? Только, ради бога, — продолжил Ричи, — не нужно сейчас никаких геройских штучек.

Говоря это, он взмахнул в воздухе клинком так, словно хотел намотать на него невидимую ленту.

― Не время играть в благородство и менять туманное понятие долга на собственную жизнь. Можете мне поверить, в данный момент я уже точно знаю, кто вы и зачем сюда явились.

У вас обоих серьезные ранения, так что даже и не думайте о том, чтобы меня схватить.  Ребятам и порасторопнее не удавалось этого сделать.

В том, что вы до сих пор живы, заслуга моей сестры и отца. Не будь их, после двух последних людей негодяя Пола Банки я, не задумываясь, сразу бы отправил к праотцам и вас. Мне плевать на то, что вы помогли мне разобраться с этой шайкой идиотов, которые пошли на поводу у шкурника Пола. Есть, правда, и еще одна вещь, сохраняющая вам жизни, во всяком случае пока. Эта вещь ― мое любопытство. Не в моих правилах предлагать торг, но, — Ричи вскинул брови, — правила мои, значит, мне их время от времени и менять.

Так вот, вы мне говорите, кто еще, кроме Пола Банки, объявил охоту за золотом воскресшего Барбароссы, а я после всего этого подумаю, как бы мне взвесить услышанное и сопоставить его с ценой ваших жизней.

Мериан, перехватив колючий взгляд брата, словно очнулась. Она подошла к отцу и обняла его.

― Так что же, джентльмены, ― продолжил Ричи Последняя Шалость, ― как вам мое предложение?

Эдванс, который в это время, согнувшись, зажимал ладонью раненое бедро, на правах старшего в их миссии ответил:

― Почему вы думаете, что мы охотимся за каким-то золотом? Вам же прекрасно известна цель нашего визита к мистеру Уилфриду. Поверьте, мы понятия не имеем, что тут происходит и при чем тут вы, ведь лично к вам мы не имели никаких дел.

― Ну, конечно! ― не дал ему договорить Ричи. ― Неужели вы думаете, что я поверю в этот бред, а также в то, ― Ласт Пранк криво ухмыльнулся, ― что «испанские сюрпризы» в довесок к вашей прекрасной муке и зерну вам поставляют сами флибустьеры.

Вы, сударь, как я погляжу, упрямец. Хорошо, спросим тогда вашего компаньона...

С этими словами Ричи Последняя Шалость сделал молниеносный выпад и проткнул Эдвансу здоровое бедро. Джонатан вскрикнул от боли и, будучи не в силах держаться на ногах, упал на колени. Лоуб, стараясь поймать падающего товарища, согнулся, но клинок Ричмонда уперся ему в грудь.

― Так что же, моряк? ― холодно и требовательно спросил корсар. ― Как тебе мои методы? Я, конечно, могу оставить в покое ваши израненные ноги и руки, но только для того, чтобы перейти к потрохам. Смотри на своего товарища и соображай побыстрее.

Тут Ричи снова встретился взглядом с сестрой, после чего, сделав короткую паузу и заметно смягчив тон, продолжил:

― Ну, хорошо, давайте иначе. Я буду только слушать. Говори, моряк!

Лоуб выпрямился и, глядя на истекающего кровью Эдванса, шумно сглотнул и прохрипел:

― Я не моряк…

― Да будет тебе! ― не изменяя привычке перебивать, выкрикнул Ласт Пранк. ― Поставьте передо мною еще хоть полсотни королевских гвардейцев и сотню Эксетерского люда, я без труда разделю их на тех, кто ходил под парусами, и тех, кто полжизни держался за мамкину юбку. Да ведь у тебя на лице написано, шкипер, что долгое время «языки норда»[6] слизывали с него старую кожу. Небось, первый раз ты еще юнгой мочился на «скатерть Луизы»[7]?

Лоуб потупил взгляд и, коротко покосившись в сторону Эдванса, произнес:

 ― Я лишь хотел сказать, что я оставил службу во флоте Ее Величества в чине помощника шкипера.

— Уже лучше, ― довольно ответил на это Ласт Пранк, ― похоже на то, что мне больше не придется прокалывать вас, как свиней. Итак, кто вас нанял?

Лоуб замялся и опустил взгляд. На лице пирата блеснуло разочарование, но едва он собрался что-либо сказать, тишину нарушил Эдванс:

― Оставьте его, Ричмонд, ― страшный приступ судороги выкручивал раненую ногу, однако Джонатан, превозмогая боль, продолжил: ― Он ничего не скажет. Похоже на то, господин джентльмен удачи, что за вами начинается настоящая охота. Так что, если вы на самом деле знаете, где хранятся сокровища Хайраддина, сейчас самое время отыскать их и сломя голову бежать куда подальше. Это не шутка, Ласт Пранк. Своим присутствием здесь вы ставите под удар близких вам людей, хотя… ― Эдванс посмотрел на Мериан, ― судя по тому, как легко вы распоряжаетесь людскими жизнями, возможно, вам нет до них никакого дела.

― Ошибаетесь, ― с вызовом заметил пират, ― у меня не так много родственников, и к тому же за свою жизнь я доставил им достаточно неприятных переживаний.

― Тем более, ― заметил Эдванс. ― Вас не оставят в покое… ― Джонатан попытался встать, но боль удержала его на месте.

Лоуб, видя его беспомощность, взял своего товарища под руки и помог ему перебраться на стул.

― Что ж, ― Ласт Пранк опустил саблю, ― давайте поговорим об этом, только для начала скажите мне, кто вас послал и во что оценили мою голову?

В глазах Лоуба разгорались угли страха. Эдванс, заметивший это, понял, что далее отпираться нет смысла. Их на самом деле раскрыли. Теперь нужно было самому обо всем рассказать, дабы перепуганный компаньон не поведал пирату больше, чем нужно.

Джонатан открыл рот и тут же снова онемел! Перед ним мелькнул силуэт пирата. В это невозможно было поверить! В один миг отставной помощник шкипера, славный парень Эдвард Лоуб, рухнул на пол замертво, а человек, для которого освобождение человеческих душ от их бренных оболочек, судя по всему, было таким же привычным действием, как плевок в сточную канаву, сделав свое черное дело, тут же отскочил на прежнее место.

Мериан запоздало вскрикнула, а старина Уилфрид участливо прижал ее к плечу и, глядя на распластавшегося на полу Лоуба, стал гладить по голове вздрагивающую от переживаний дочь.

Эдванс даже перестал морщиться от изматывающей его боли. Он какое-то время непонимающе смотрел на застывшую навечно маску растерянности на лице мертвого Лоуба, после чего медленно перевел взгляд на палача, приведшего в исполнение неведомо кем подписанный приговор.

― Зачем? ― прохрипел Джонатан пересохшим горлом.

Ричмонд вопросительно приподнял брови.

― Один из вас двоих должен был умереть, — холодно ответил он. — Вы что, недовольны выбором судьбы?

            ― Судьба? ― вскричал Эдванс. ― Чертов мясник, ты пытаешься скрыть заурядное убийство за ширмой слова «судьба»?

            ― Да, ― ничуть не смутившись, ответил Ласт Пранк. ― А что вас собственно не устраивает?

            ― Это… неслыханно! ― Джонатан в бессильной злобе сжал перепачканные кровью кулаки и поднес их к своему лицу. ― За что? Кто дал вам право? без боя…?

            Ричмонд в ответ на это только криво улыбнулся.

            ― Уж не хотите ли вы, ― снисходительно произнес он, ―  обидеть меня вашими выкриками или, может быть, даже вызвать на поединок?

― Да, черт побери, да! ― с этими словами Эдванс затрясся в злобной лихорадке, бросая яростный взгляд на пирата, который невозмутимо разглядывал его.

            ― Осты-ы-ыньте, ― наконец протянул Ричи. ― Мне в моей жизни приходилось слышать в свой адрес и не такое. Если хотите, я все объясню.

            Эдванс закрыл глаза от снова просыпающейся боли. «Объяснить?! ― ясно читалось в его лице. ― Как можно «объяснить» подобное?!».

            ― Да не убивайтесь вы так, ― участливо произнес Ричи, подходя к столу и наполняя одну из кружек отцовской наливкой. ― Я не могу поверить, что человек с такой блестящей школой фехтования, как у вас, в своей жизни еще никого не отправил на встречу с предками.

– Вот, — Ласт Пранк поставил на край стола кружку и тут же предусмотрительно сделал шаг в сторону, — выпейте и успокойтесь.

Джонатан полным пренебрежения жестом, вслепую, смахнул хозяйскую посуду на пол.

            ― Нехорошо, ― с каким-то особым цинизмом сказал, глядя на это, Ласт Пранк. ― Вы уничтожаете приданое моих сестер.

            ― А вы трус! Пользуетесь моей беспомощностью!

            ― Прошу прощения, ― откашлявшись, наконец проявил себя старший Шеллоу Райдер. ― Ричи, мой мальчик, может, мы с Мериан пойдем? Вот-вот вернется мать и Синтия. Негоже им сразу сюда входить.

            Ласт Пранк, смягчаясь сердцем, посмотрел на свою сестру:

            ― А ты сможешь, отец?

            ― О, ― ответил Уил, ― думаю там, за дверью, где нет этих мертвых джентльменов, я буду чувствовать себя гораздо лучше.

            ― Хорошо. Тогда дождитесь мать и Синтию. Объясните им все, как сможете. И оставайтесь там, пока я не договорю с этим господином. Да, Мериан, дверь на замок. Кто знает, сколько еще сегодня может пожаловать гостей?

            Старший из Шеллоу Райдеров, поддерживаемый дочерью, удалился за дверь, а Ричмонд, пребывая в глубокой задумчивости, всматривался в перекошенное болью лицо гостя. Наверное, одному дьяволу было известно, что за мысли в данный момент бродили в голове этого пирата. Он молчал, погружаясь все глубже в омут собственных размышлений, отчего его и без того тонкие губы вытягивались в едва различимую полоску.

Шло время. Вскоре стали слышны глухие голоса в соседних комнатах. Похоже, это вернулись мать и младшая сестра Ричи. Ласт Пранк все молчал. Джонатан вдруг ясно ощутил прямую связь между задумчивостью корсара и своей собственной судьбой. Вероятно, в данный момент пират решал, что же ему сделать с этим мнимым торговцем? А может быть, уже давно все решил и сейчас размышляет только над тем, как бы это поизощреннее покончить с ненужным ему свидетелем.

Эдванс, не выдержав невыносимой пытки ожиданием, спросил напрямик:

            ― Вы меня убьете?

            Ричмонд, глядя на страдающего молодого человека, вдруг ухмыльнулся:

            ― Хм, не скрою, такая мысль меня посещала. …Как-то в маврийской бухте старина Леонсио рассказывал мне о некоем Вайне Капаке[8] ― человеке, способном примирить даже огонь и воду. Сейчас мне не помешало бы немного мудрости этого неординарного человека. Хотя и он, этот Капака, ― мудрец и честнейший парень – не смог избежать предательства и вероломства. Как вас зовут на самом деле, «торговец мукой»?

            ― Джонатан Эдванс.

            Ласт Пранк склонил голову и внимательно посмотрел на гостя:

― Вы плохо выглядите, Эдванс. Похоже на то, что полученные раны весьма серьезно тяготят Вас?

Джонатан поднял голову. Мелкая дрожь выдавала его непомерную слабость, а мокрое от пота лицо было мертвецки бледным.

            ― Я едва различаю ваши очертания, ― признался он,― поэтому, если вы имеете желание еще пообщаться со мной, хочу вас расстроить: я вот-вот лишусь чувств. Так что уж будьте любезны, Ласт Пранк, определяйтесь с моей участью поскорее. Пока я еще могу говорить, но уверен, это ненадолго.

            ― Хорошо, ― не стал спорить Ричмонд, ― тогда сразу же к делу. Кто вас прислал?

            ― Де ла Вега.

Ласт Пранк искренне удивился:

― Оу!? А ему-то чего не хватает?

Джонатан сглотнул подступающую тошноту:

            ― Он говорил, что только вы знаете о том, где спрятаны награбленные корсарами сокровища Барбароссы, и вы же ими и владеете.

            ― Ах, вот как?! ― Ричмонд недовольно причмокнул. ― Значит, этому торгашу мало их четвертой части? В таком случае, Эдванс, прежде чем вы позволите себе, ― Шеллоу Райдер ухмыльнулся, ― как вы там выразились, «лишиться чувств», я хочу попросить вас еще немного потерпеть и выслушать меня.

– Да, ― начал пират, ― не скрою, было дело. В свое время флот под командованием де ла Вега все-таки сумел загнать нас в ловушку. Да только Хайраддин не тот парень, чтобы так просто даться им в руки. Прежде чем самим отправиться на виселицу или корм рыбам, мы, пусть даже и тяжелой кровью, отправили бы на дно весомую часть их эскадры. Де ла Вега – опытный вояка, и он это прекрасно понимал.

 Никто не хотел той самой «большой крови», поэтому Барбаросса и де ла Вега встретились на одном из островов для переговоров. По общей договоренности, каждый: и Хайраддин, и Гарсиласо – прибыли в сопровождении лишь пятерых людей.

После долгой и содержательной беседы Хайраддин согласился отдать испанцу за мирное урегулирование вопроса четвертую часть того, что у него было с собой, — четыре эллинских судовых сундука чистого золота. Идя на эту сделку, Барбаросса тут же поклялся убраться к берегам Нового Света, а де ла Вега в ответ на это дал слово прилюдно заявить о смерти Хайраддина.

Взгляд Эдванса заметно приобретал осмысленность.

― А вот что было дальше, ― заметив это, продолжал повествовать Ласт Пранк. — Команде де ла Вега пришлось здорово потрудиться, прежде чем они доставили свой ценный груз на фрегат. Ни одна испанская шлюпка не может поместить в себя больше двух эллинских сундуков. Золото, Эдванс, чертовски тяжелая вещь. Так что вы вполне можете судить о величине выкупа, предоставленного нами за собственную свободу.

А теперь прикиньте сами, чего стоят речи и посулы «добряка» де ла Вега, который через какое-то время после совершения сделки вдруг почему-то посчитал, что выплаченная ему сумма компенсации теперь его уже не устраивает!

 Де ла Вега прекрасно понимает, что теперь ему никак не добраться до Барбароссы. А если тот еще и заговорит, всплывет вся правда! Более того, я уверен: для того, чтобы серьезные люди делали вид, что верят в смерть Хайраддина, ему пришлось немало выложить им из собственного кошелька...

Теперь-то вам вполне понятны причины объявленной за мной охоты? Ему нужен совсем не я. Ничего не скажешь, правду говорят: аппетит приходит во время еды.

― Это ведь не ваше золото, Ласт Пранк, ― слабым голосом возразил Эдванс, ― вы его награбили.

― Друг мой, — криво улыбнулся пират, — уж не собираетесь ли вы меня пристыдить?.. Это мое золото, и не ваше, черт подери, дело, как я его заработал. Вот скажите, чем такие люди, как де ла Вега, отличаются от меня? Я хотя бы отнимаю излишки у богатых, а они делают это каждый день и ведь забирают совсем не излишки, а последнее у своего голодного народа. В отличие от всех этих господ, я вовсе не тупой варвар Пасау[9] и имею некое подобие совести в лице Единого Бога. Я не делаю набожный вид, как они и их святоши, а на самом деле почитаю Его и понимаю, насколько я грешен, делая свой выбор в сторону скользкой разбойной дорожки. Как и все мои друзья, я прекрасно осознаю, что мне рано или поздно придется ответить перед Ним за все содеянное. Но это, как говорится, уже другие разговоры.

Я вижу вам на самом деле плохо, мой друг. Скажите напоследок, что вам посулили за мою голову?

― Меня, — просипел пересохшим горлом Эдванс, — не просили вас убивать...

― О! Как великодушно. А обещали что?

― Надел земли и титул, просто за то, чтобы я нашел вас.

― У, — вскинул брови пират, — это уже немало. Что ж, если надеяться на порядочность этих господ, вы получите плату, ведь вы меня все же нашли. Да только после моего рассказа так ли вы в этом уверены? Хотя вам виднее, эй, эй!

В это время Джонатана сильно качнуло. Он откинулся назад и ударился головой о стену.

 Ласт Пранк бросился к нему:

― Держаться, Эдванс, еще немного! Вы меня слышите?

― Да, ― прошептал тот в ответ, ― но у меня в глазах все плывет…

― Чшерт! — выругался Ласт Пранк. — Я всегда знал, что любая болтовня не приведет ни к чему хорошему. Соберитесь, Эдванс, и дослушайте меня внимательно! От этого зависит ваша жизнь.

Вы останетесь здесь. Я скажу отцу – он о вас позаботится. Кто и что бы у вас не спросил, отвечайте ему только то, что я сейчас скажу, слышите меня?!

Эдванс кивнул.

― Так вот. Запомните, меня тут не было. Вы все делали так, как вам с этим джентльменом и говорили, а именно: наведались к моему отцу под предлогом торговли. Но тут явились какие-то бандиты и приволокли человека, то есть меня. Вам понятно?

― Да, но я…

― Повторяю еще раз, говорите и делайте все так, как я объясняю. Они приволокли меня связанным и стали бить моего отца, спрашивая, не узнает ли он во мне своего сына. Отец им ответил, что последний раз видел своего сына очень давно. Тогда бандиты решили избавиться от лишних свидетелей, и вы со своим товарищем вынуждены были вступить в бой. Он погиб, а вы и мой отец дали им достойный отпор. По непонятным причинам бандиты бежали, оставив своих убитых, но прихватив с собой меня, а вы остались, поскольку были сильно ранены.

Вы все поняли, Эдванс? Эдванс! Отвечайте, черт побери, не заставляйте меня продырявить вас еще раз! Эдванс!

― Я все понял, ― прошептал Джонатан, проваливаясь в глубокое жерло какого-то колодца… возле старого дома своих родителей. Их ветхую хибару уже давно перестроили под кузницу, и теперь Джо не без удивления отмечал, что родители из нового просторного дома снова перебрались в некогда оставленное жилье.

Отец сидел у порога и отклепывал косу, а мать развешивала на веревках у забора мокрое стираное белье.

 ― Джонатан, ― сказала она, ― сынок, где ты так долго был?

Родители оставили свои занятия и провели его в дом. Там все было так же, как и во времена, когда Джо был еще подростком.

― Мы ждали тебя, ― ласково говорила мать, ― но пришли какие-то люди и отобрали наш новый дом. Они сказали, что ты не смог отблагодарить своих хозяев преданной службой. Теперь вот мы снова живем здесь.

Эдвансу стало нестерпимо горько от этих слов. Он вышел из дома и удивился тому, что приятный глазу летний пейзаж вокруг него сменился морозным снежным утром.

У порога стояли какие-то неизвестные люди. Они кланялись, ставя к ногам Джо горшки, полные дерьма, поверх которого кишмя кишели тараканы. Последним подошел невесть откуда взявшийся Ричмонд Шеллоу Райдер.

― Эти господа, ― сказал он, ― просят тебя и твоих родителей простить их за досадную ошибку и снова переехать отсюда в другой новый дом, еще более просторный, чем был у вас до того.

Забудьте обиды и примите эти дары, в том числе и от меня, ― Ласт Пранк поднес к ногам Эдванса огромный кувшин, горлышко которого было запечатано сургучом.

― Это едва ли не самое лучшее эллинское вино, ― пояснил он. ― Немногие из вельмож самого высокого ранга могут себе позволить отведать его чудный вкус. В эту холодную пору оно прекрасно согреет вас, смягчит ваши души, и, кто знает, возможно, вы быстрее простите и этих господ, и, что немаловажно, ― меня.

Джо почувствовал, как за его спиной открылась дверь и на порог вышли его родители. Стоило ему обернуться, как стоявшие возле дома «господа» исчезли вместе с Ласт Пранком, а их тошнотворные подношения так и остались стоять у неказистого порога.

Джонатан поежился от холода, согнулся и с трудом поднял огромный кувшин вина — единственное из оставленного гостями, что представляло собой хоть какую-то ценность.

Мать и отец молчали. Джо стало нестерпимо стыдно за то, что все это «добро» оставили возле родительского гнезда по его милости. Он сорвал крышку с кувшина, но вместо аромата эллинского вина оттуда, устремляясь под ноги родителям, хлынул целый тараканий поток. Джонатан отбросил кувшин, и тот, ударившись о порог, разлетелся в пыль. Тараканы полностью покрыли собой старые оскобленные доски. Джо решил упасть, чтобы закрыть собой это страшное нашествие паразитов, но едва он согнулся, в его ногу тут же ударила жгучая боль…!

Он очнулся. Над ним нависал низкий бревенчатый потолок небольшой темной комнаты. Справа от его постели, сидя на стуле, дремала прелестная девушка, перед которой на столе стояли пузырьки с лекарствами.

«Вот чудеса, ― с иронией подумал Джо, ― и когда это я успел попасть в постель к этой мисс?».

И вдруг он ощутил, что его спина и ноги одеревенели от долгого пребывания в лежачем положении. Джонатан попытался встать, но острый приступ боли швырнул его обратно на постель. Девушка вздрогнула и проснулась.

― О! ― застенчиво произнесла она тихим и прелестным голоском. ― Вы пришли в себя? Подать вам воды?

Джо шумно сглотнул пересохшим горлом и понял, что и на самом деле с превеликим удовольствием сейчас бы напился.  Он кивнул.

Девушка была на удивление любезна и расторопна. Она так легко и услужливо подала ему питье, что у Эдванса, несмотря на острую боль в ноге и под лопаткой, появилось желание завести с ней непринужденную беседу. Но вот беда! Едва Джонатан легкомысленно открыл рот для того, чтобы обсудить с красавицей какие-нибудь пустяки, на него буквально обрушились воспоминания о недавних событиях.

Милое создание… Приняв обратно из рук Джонатана кувшин, она, похоже, никак не могла понять, от чего это их гость так морщится и округляет глаза. Она сделала рассудительную паузу, после которой, тихо произнеся «я позову отца», вышла из комнаты.

Эдванс мысленно послал благодарность понятливой девушке, ведь остаться наедине со своими мыслями сейчас для него было самым необходимым.

Вопросы, вопросы и вопросы. Первый: что заставило Ласт Пранка оставить в живых такого важного свидетеля? Второй: что случилось после того, как Эдванс провалился в забытье? Далее: что ему говорить, когда спросят о трупах бандитов? И главное: насколько смягчит участь самого Эдванса неправдоподобная история о нападении неизвестных, выдуманная Ласт Пранком?

Совсем скоро нужно будет объясниться с заинтересованными людьми и оперировать достоверными фактами, ведь даже они будут подвергнуты тщательной проверке, не то что эта «липовая» история.

Где-то снизу тяжело заскрипели ступени. «Вот она, нелегкая поступь судьбы», — горестно подумал Джо.

Открылась дверь, и на пороге комнаты появился лабазник Шеллоу Райдер и та самая прелестная девушка.

 

ГЛАВА 4

― Мериан сказала, что вы пришли в себя, ― начал разговор Шеллоу Райдер. ― Это хорошо, и поздняя ночь нам тоже в подмогу. Я смотрю, вы еще не совсем?.. ― пекарь сделал неясный жест. ― Давайте тогда будем все по порядку вспоминать. Меня зовут Уилфрид Шеллоу Райдер.

―Уилфрид! Конечно, Уилфрид! ― выстрелило в голове у Эдванса, но вслух он только сдержанно произнес: ― Не трудитесь, Уил, я все помню.

― Вот удача, а то я, признаться, не очень-то умею изъясняться. Я, ― великан Уил застенчиво улыбнулся, ― для того и приставил к вам Мериан. В случае чего она в двух словах сумела бы все, что нужно, вам расписать, а я… мне и дня будет для этого мало. Эдванс бросил красноречивый взгляд в сторону стоявшей невдалеке Мериан.

― У меня, ― осторожно заметил он, ― признаться, пока еще не было возможности оценить ее красноречие.

― О! ― оглаживая бороду, хитро обронил Уил, ― поверьте, на все есть свои причины.

В этот момент задетая за живое девушка сверкнула в сторону отца таким пронзительным взглядом, что тот моментально осекся:

― Знаете, мистер, а ведь только стараниями ее маленьких рук, да еще по причине собственного недюжинного здоровья вы сейчас вне опасности. Ваши раны оказались весьма серьезными.

Шеллоу Райдер сделал паузу, после чего многозначительно кивнул в сторону Мериан.

― Она никого не подпускает к вам. У меня две чудесные дочери, но попади вы волею судьбы в руки Синтии, уже давно бы гостили на небесах. Конечно, что касается моей младшей, то и в нее господь вложил немало благочестивых качеств, однако, — старик перешел на шепот, — мой сын Ричмонд, несмотря на это, не позволил ей даже подходить к вам. А вот Мери... Он лично просил ее ухаживать за вами, и она, должен сказать, отнеслась к его просьбе с большим старанием.

Пока вы были в бреду, кричали на весь дом, призывая всех к оружию, она приносила вам воду, перевязывала...

― Я кричал? Что я кричал?

― Не беспокойтесь, ― благодушно махнул рукой Уильям. ― Все это было только на руку, поскольку здесь как раз гостил тот самый важный господин.

― Господин?! ― повторно дернулся Эдванс. ― Кто?

― Какой-то испанец.

― Де ла Вега?

― Почем мне знать, ― простодушно пожал плечами Уил. ― Его привел сюда наш мэр, сэр Алекс Присли. Вообще, должен вам сказать, за прошедшие два дня здесь побывало народу едва ли не больше, чем в воскресный день на рыночной площади. Синтия не успевает убирать в доме, а мы с Энни просто с ног сбиваемся, делая большой заказ без дочерей и Генри. Сами понимаете, когда приходит мэр, встречать его должен хозяин, а сэр Присли был здесь уже трижды.

Первый раз он появился в тот же день, когда случилось и вам прийти к нам в гости. Я вам честно скажу, никогда бы не подумал, что придется побывать в моем доме самому мэру, но, как видно, дело это для него весьма важное. Оттого Присли и примчался не один, а с этим испанцем.

Шеллоу Райдер снова понизил голос.

― Мы рассказали им все, как велел Ричи. И скажу вам по секрету – мэр сильно гнул шляпу перед тем сеньором! Сэр Алекс, — Уил многозначительно поднял кривой и толстый палец к потолку, — сразу же распорядился убрать из дому все трупы. Прибежали работяги из муниципалитета под началом… как же его, этого красноносого-то?..

― Флэтчера, ― тихо подсказала Мериан.

― Ну да, Флэтчера, и за четверть часа всех уволокли, сгрузили на подводы и увезли одному богу известно куда. Но это не так важно, а важнее то, что тот самый испанец вскоре после того, как унесли последнего из мертвых, м-м-м, ― Уил на какой-то миг задумался, ― как раз того, ― вспомнил он, ― что был с вами, ну, моряк... Так вот испанец попросил мэра выйти, и мэр, представляете, тотчас же вышел!

Эдванс, все это время внимательно слушавший Уилфрида, нетерпеливо вскинул взгляд к потолку.

― Мистер Шеллоу Райдер, ― сдержанно произнес он, ― умоляю, давайте обойдемся без отступлений. Расскажите о беседе с испанцем!

Сбитый с толку пекарь осекся. Он просто не мог себе представить, что информация о мэре, который далеко не на каждую улицу и уж точно не в любой дом здесь заглядывает, может быть кому-то неважной.

Он не без тени удивления, отразившейся на его широком, заросшем густой растительностью лице, все же опустил не интересующие гостя подробности и продолжил:

― Этого испанца трудно назвать деликатным. То, как он стал «охорашивать» меня вопросами, говорит о многом. Я вам так скажу, этот человек знает толк в подобных делах. Как видно, он военный и не раз развязывал языки неприятелю. Я четыре года служил в армии Ее Величества и встречал таких ребят, приходилось. Но, как видно, моя внешность сыграла с ним злую шутку. Странное дело, но я так гладко поведал ему историю, выдуманную Ричмондом, что этот господин на какое-то время просто потерял дар речи.

Мериан тихонько откашлялась.

― Простите, ― мягко включилась она в разговор, ― мой отец, сам того не желая, устроил все так, что после его рассказа испанец даже говорил мэру, что будет ходатайствовать о награде для вас! Я сама это слышала случайно.

Сдвинутые доселе брови Джо невольно стали возвращаться на отведенное им природой место, отпуская возникшую ранее напряженную складку у переносицы. Он снова внимательно посмотрел на хозяина жилища. Тот был настолько смущен словами дочери, что вначале даже не решался что-либо сказать. Наконец он нашел в себе для этого силы:

― Мериан не говорит, но я и себя в том рассказе не обидел доблестью. Так что и вы, беседуя с испанцем, уж не оставьте без внимания хотя бы то, что…

― …мистер Шеллоу Райдер, ― уже назавтра повествовал Джонатан превратившемуся в слух испанцу, ― всего парой ударов свалил на пол троих. Лоуб не дал им даже подняться. В это время меня прижали в углу у двери. И плохо бы мне пришлось, если бы не его расторопность. Эдвард Лоуб, давая мне возможность выбраться из угла, отвлек на себя всю ударную мощь бандитов.

Едва я выскользнул из западни, как кто-то из них изловчился и ударил мне в спину. Я упал на колени, но тут меня закрыл собой мистер Уилфрид. Поверьте, это дорогого стоит ― противостоять вооруженным негодяям с одной кованой кочергой в руке. Я благодарю вас, мистер Шеллоу Райдер, за то, что вы спасли мне жизнь! – Эдванс прижал руку к груди и с выражением бесконечной благодарности, как мог, поклонился застывшему у двери и зардевшемуся при этих словах хозяину пекарни.

– Пока я поднимался, — продолжал Джонатан, — мистера Уилфрида ударили чем-то по голове и он рухнул прямо у стола. Я был взбешен и снова бросился в драку. Вскоре пал Эдвард. Ох, — Джонатан с горечью сдвинул брови и покачал головой, — ну и молодчина же был парень. Пожалуй, лучший из тех воинов, кого я когда-либо встречал. Тот негодяй, что убил его, был искушен в бою. Он и меня вскоре уложил на пол, словно издеваясь, проткнув мне обе ноги.

Поверьте, сударь, когда я, уже не чувствуя сил, упал, я был твердо уверен в том, что и меня сейчас приколют к полу, как полудохлую крысу. Хотя мне, пожалуй, было уже все равно. Но, наверное, бандиты посчитали меня умершим, поэтому, проваливаясь в бездну, вместо разящего свиста железа над собой я услышал лишь удаляющиеся крики пиратов.

 Гарсиласо де ла Вега, до сих пор ни единым звуком не прерывавший рассказа Эдванса, резко остановил его:

― Что они кричали, Джонатан? Прошу вас, это важно. Я понимаю, что вы в тот момент могли уже почти ничего и не слышать, но, пожалуйста...

Лицо Джо выразило неподдельное насилие над собственной памятью.

 ― Одно мгновение, сеньор, ― растягивая слова, начал он, ― мне не хотелось бы сказать вам ничего из того, что могло мне тогда просто послышаться и быть как игрой моего воображения.

Я точно слышал лишь слова кого-то из бандитов о том, что Ласт Пранк оказался еще большим негодяем, чем они считали, поскольку даже смертельная угроза близким ему людям не смогла заставить его заговорить. Они кричали еще о ком-то …или о чем-то, что, как им кажется, все же способно будет развязать ему язык.

Я боюсь ошибиться, ― Эдванс медленно поднял руку и, корчась от боли, огладил колючий подбородок, ― мне кажется, они говорили… о Шотландии или о неком шотландце.

― Это точно?! — с запалом выкрикнул Гарсиласо де ла Вега.

Эдванс выдержал короткую паузу и неуверенно покачал головой.

― Что ж, ― с облегчением вздохнул де ла Вега, ― это совпадает с поступившей к нам информацией. Оставим же это. Единственное, что мне сейчас не понятно, это куда девался ваш помощник, мистер Шеллоу Райдер?

Взгляд испанца был острее клинка сабли, да и выпад в сторону молчаливого пекаря был, мягко говоря, неожиданным, однако и он лишь гулко ударился в непробиваемую защиту простоты и умиротворения на диком, бородатом лице Уилфрида. Услышав этот провокационный вопрос, тот лишь развел руками:

― Что я могу сказать, сэр? Не далее, чем вчера, ко мне с божьей помощью пришло озарение: не этот ли плут привел в дом негодяев? Ведь недаром же в тот день он не явился на работу? И до сих пор от него ни ответа, ни привета. Он говорил мне, что долгое время жил где-то на севере, кажется… ― Уил сосредоточенно сдвинул брови, ― нет, сэр, теперь я не вспомню, откуда он родом.

Я вам так скажу, эти батраки за хорошие деньги способны на что угодно. Вот в прошлом году двое таких же за полугодовую недоплату сожгли усадьбу О’Грэйда, а самого Кони повесили за ноги на дереве.

Конечно же, я не мог платить ему много. Сам едва свожу концы с концами. Хотя, возможно, я и грешу, говоря о нем плохо. К работе его претензий не было, а так… сошел со двора, что делать! И до него люди уходили, и после будут так же уходить. Работа у меня, знаете ли, не мед.

А еще, ― вдруг оживился Уил, ― может быть и такое: услышал он о том, что здесь произошло – ведь весь город болтает – да и решил не встречаться лишний раз с людьми закона. Кто его знает, сэр. Я ведь не епископ, не требую у своих работников покаяния в ранее содеянных грехах. Мне важно другое.

Простите меня, сэр, ― Уилфрид вдруг смерил своего важного гостя скромным и полным смирения взглядом, ― меня сейчас, честно говоря, волнует другое. Скажите, тот, кого притаскивали эти бандиты, на самом деле был… мой сын?

Испанец растерянно вскинул брови. «Эх, простота ты, простота», – читалось в его взгляде.

― Вам виднее, ― сказал он вслух.

― И что, ― продолжил Шеллоу Райдер, ― он теперь такая важная птица, что за ним гоняется вся Англия?

Мысли Гарсиласо де ла Вега в этот момент уже были далеки от этой душной комнаты. Он встал, подошел к постели раненого Эдванса и мягко пожал его слабую руку.

― Ваш сын, ― сказал он вполоборота к пекарю, ― Шеллоу Райдер, — такой же негодяй, как и те, кто едва не отправил всех вас на тот свет. На его счету сотни загубленных душ, а ищут его только для того, чтобы поскорее отправить на виселицу. Как это ни прискорбно звучит, Уил, лично я советовал бы вам смириться с тем, что его уже нет в живых. Это только дело времени, и неважно, кто и за что приведет в исполнение приговор.

Я твердо уверен в том, что, если бы он вырос в семье, из которой в свое время сбежал, его жизнь сложилась бы иначе и он стал бы достойным гражданином своей страны, но он выбрал то, что выбрал.

Простите, я понимаю, каково это слышать отцу, ― де ла Вега оторвал взгляд от бледного лица Эдванса и перевел его на молчаливую и кроткую девушку у окна, ― но вам сейчас лучше подумать о том, как устроить судьбу своих дочерей. Ричмонд уже сломанная подкова…

Здесь деньги, ― испанец отстегнул от пояса увесистую кожаную мошну и поставил ее на стол, ― этого вполне хватит вам, чтобы нанять себе нового помощника и сделать все возможное для скорейшего выздоровления мистера Эдванса.

― Сэр, простите, с-с-сеньор, ― вяло запротестовал пекарь, но умолк, реагируя на властный жест  испанца.

― Мистер Эдванс, ― продолжил де ла Вега, ― наш с вами договор в силе! Я горд, что имел возможность познакомиться с вами. К тому времени, как вы поправитесь после ранения, мистер Честерлейд освободится от дел и доставит вам и необходимые бумаги, и вознаграждение. Что ж, ― Гарсиласо де ла Вега поклонился, ― простите, мне пора.

Уилфрид встал, чтобы проводить важного гостя, но испанец, остановив его жестом, сам прошел к двери и вышел прочь.

 

Эдвансу следовало быть осторожнее, направляя Гарсиласо де ла Вега по ложному, казалось бы, следу. Сам того не ведая, Джонатан утвердил испанца в решении продолжить поиски Ласт Пранка на севере, куда тот в действительности и отправился!

Для начала – в Барнстепл. Здесь Ричи надеялся наняться на какое-нибудь судно, следующее к шотландским берегам. Его расчет был прост, ведь в Шотландии всегда мог найти приют подданный английской короны, которого эта самая корона отчего-то вдруг невзлюбила. Будь Ричи простым уголовником, он без особого труда перебрался бы на север. Но поскольку за его шкурой охотились не одна, а сразу две короны и горячий след Ласт Пранка искали буквально все, остаться незамеченным было меньше шансов.

Бывалый пират сразу почувствовал дразнящий запах близкой опасности. В захолустном бандитском Барнстепле, впрочем, как и во всех близлежащих портах, отродясь не водилось таких странных порядков! Чего только стоило распоряжение о том, что любой моряк, прежде чем поговорить о найме непосредственно с хозяином судна, обязан был получить платное разрешение на это от муниципальных властей.

 На постоялых дворах, в харчевнях, пивных круглосуточно рыскали какие-то люди, по знаку которых немедленно появлялись солдаты королевской гвардии и уводили тех, на кого им укажут, в неизвестном направлении.

 Впрочем, направление было вполне известным. В Англии никогда и ничего не делали просто так. Раз уж мобилизовано столько сил для оказания помощи испанцам в поимке некоего бандита, то почему бы под это дело, раз те так щедро платят, не восполнить свой сильно потрепанный флот? Вот туда-то и попадали все провинившиеся из харчевен.

Плотность работы тайных осведомителей и вербовщиков была столь эффективной, что Ричи Ласт Пранк уже в первый же день попал в нешуточный переплет. Одному богу известно, что в его фигуре или поведении привлекло внимание неких господ, однако не успел он войти в трактир и заказать себе поесть, как появились гвардейцы Ее Величества и попросили его пройти с ними. Разумеется, в планы Ласт Пранка никак не входил ночлег за решеткой. По пути следования к указанному месту Ричи вынужден был… скрыться.

На пороге одной из комнат постоялого двора «Flagon[10]» появился крепкий коренастый моряк с короткой, недавно отпущенной бородкой. За его спиной маячил растерянный офицер королевской гвардии.

― Разрешите? ― не находя способа протиснуться в комнату, обратился офицер к Гарсиласо де ла Вега прямо из коридора.

― Что там, лейтенант?

― Этот человек клянется, что видел Ласт Пранка, сэр.

Гарсиласо де ла Вега вторично смерил моряка взглядом. Выцветшие глаза посетителя были внимательны и спокойны. Он был уверен в себе, значит, пришел сюда не с пустыми руками. Испанец кивком пригласил неизвестного пройти в комнату. Едва переступив порог, тот остановился, шагнул в сторону и почтительно снял шляпу. Де ла Вега, подойдя к двери, отпустил офицера, закрыл за ним дверь и предложил неизвестному сесть.

Моряк не принял приглашения вельможи, оставшись стоять. Самолюбие испанца было задето, но он смолчал: любая информация о Ричи Последней Шалости была на вес золота. Де ла Вега не спеша подошел к столу и, налив вина, подвинул кружку к неизвестному.

Видя столь щедрый дар вельможи, молчаливый посетитель не стал далее упорствовать. Заметно было, что выпивка оказалась ему как нельзя кстати. Одним мигом опустошив кружку, он вытер короткие усы и поставил пустую посуду поближе к богатому господину, очевидно желая продолжить диалог подобным образом.

Де ла Вега хитро улыбнулся и повторно наполнил кружку гостя вином. Вторая порция напитка тут же лихо отправилась вслед за первой. Испанец приблизился к моряку. Держа кувшин с вином в руках, он налил бедняге и в третий, и в четвертый раз.

Нужно сказать, что подобного рода вливания оказали благотворное действие на хмурого и молчаливого посетителя. Его колючий, настороженный взгляд стал заметно теплее.

― Как тебе мое вино, милейший? ― спросил Гарсиласо де ла Вега, в который раз подливая в посуду. Моряк привычно легко опрокинул живительную влагу себе в глотку, снова вытер жесткие усы и выдохнул:

― Бьюсь об заклад, сэр, что такой важный господин, как вы, может себе позволить подобную выпивку хоть трижды в день. У вас отличное вино!

Взгляд испанца был красноречив.

― Трижды в день? ― улыбнулся он, ― Нет уж, морячок. Я могу пить и такое вино, и иное, подобное божественному нектару, хоть с утра до вечера, однако, зная о его пагубном действии, стараюсь отказывать себе в этом удовольствии. А вот по тебе того не скажешь.

Посетитель согласился:

― Да, сэр. Что есть, то есть. Выпить я не дурак.

― Ты полегче, милейший, полегче со словами. Мы ведь с тобой не в пивной и я не боцман твоей шхуны!

Гость покорно поклонился.

― Простите меня, сэр. Что же касается выпивки, то мне в жизни осталось не так уж много удовольствий. И хоть я не стар, но матрос, увы, уже в прошлом. Местный лекарь пророчит мне скорую кончину, если поскорее я не уберусь куда-нибудь на материк, подальше от этих соленых вод. Во мне, ― незнакомец расстегнул грязный камзол, накинутый поверх голого тела, чтобы показать испанцу грудь, изуродованную рубцами многочисленных шрамов, ― столько картечи, что этого хватило бы на троих. И если раньше я спокойно мог носить ее в себе, то сейчас морской воздух стал слишком тяжелым для меня. Мне нужны деньги, сэр…

Де ла Вега вскинул вверх брови:

― По-твоему, я похож на епископа в день благодарения? Я не сорю деньгами и плачу только за полезную мне информацию или требую за каждую потраченную мною монету или даже кружку вина огромное количество услуг. И в любом подобном деле только я один решаю, сколько и кому платить и платить ли вообще. А теперь – ближе к делу.

Де ла Вега поставил на стол кувшин.

— Начнем с того, — продолжил он, — за что я готов заплатить сейчас же и без всякого промедления. Ты тут же получишь деньги, если скажешь, откуда тебе стало известно об охоте за Ласт Пранком?

Моряк вздохнул, но ничего не ответил.

― Три серебряных испанских песо? ― напирал де ла Вега.

― Я не могу сказать вам об этом, ― с неохотой ответил посетитель, ― поклялся, что не скажу. Могу только уточнить, что дружен кое с кем из королевской гвардии.

― Вот видишь? ― испанец хлопнул себя по увесистой мошне на поясе. ― Я сэкономил на этом три песо. Если так пойдет и дальше, мне придется усомниться в твоем здравомыслии.

Незнакомец беззвучно пожевал губами.

― Что ж, ― неохотно произнес он, ― я пришел заработать, и я сделаю это. Сэр, сколько вы готовы заплатить за информацию о Ричи Ласт Пранке?

Де ла Вега снисходительно улыбнулся:

― Если ты хочешь сообщить мне год его рождения, то не получишь ни гроша, а если же точно укажешь на его след, получишь достаточно для того, чтобы очень далеко забраться в глубь материка, это я тебе обещаю.

 ― Я видел Ричи сегодня.

Морщины на лице Гарсиласо де ла Вега моментально разгладились. Он медленно наклонился к своему гостю.

Отставной моряк заговорщицки оглянулся, будто в этой крохотной комнатке каким-то образом мог оказаться кто-то, кому не нужно было знать о предмете их разговора:

― Вам я скажу, сэр. Я два года ходил с ним под одними парусами…

― М-м-м, ― заинтересованно протянул испанец, ― милейший, а не плачет ли в таком случае виселица и по тебе?

― Плачет, сэр, ― на удивление спокойно ответил гость, ― вот для того, чтобы не угодить в Брайдуэлл[11], мне сейчас и нужна помощь такого важного господина. Здоровье, как вы уже, наверное, понимаете, является только вторым делом. Но податься на материк сейчас не так-то просто. Ведь даже портовые крысы на наших пристанях наперечет и идут на корабли по-военному, строем…

Де ла Вега напрягся, словно охотничий пес, взявший след:

― Говорите, где Ричи, я думаю, мы сторгуемся.

Моряк снова осмотрелся.

― Я не знаю, где он сейчас, ― тихо произнес он, ― но сегодня около полудня в харчевне «Roamer David»[12] он угодил в руки гвардии. Куда они его увели, я не могу вам сказать, поскольку всех в этой харчевне стали «исповедовать» гвардейцы. Вы же знаете нынешние порядки.

Ричи здесь, поверьте мне, сэр. Большая часть картечи в моей груди – это его «подарочки». За мной неоплаченный долг…

Гарсиласо де ла Вега решительно шагнул к двери и толкнул ее.

― Лейтенант! ― крикнул он в темный проем.

 На пороге появился офицер королевской гвардии.

― Срочно разошлите посыльных на пристани и к постам на воротах. С этой минуты выезд из города кого бы то ни было только с личного разрешения сэра Аткинсона, слышите? Без бумаги с его печатью никто из взрослых мужчин, похожих по описанию на Ласт Пранка, не может покинуть пределы города в течение ближайших суток…

Офицер тут же исчез в гулком мраке коридора, а безымянный посетитель испанца озадаченно поскреб грязным пальцем жесткую щетину собственного подбородка и заговорщицки произнес:

― Сэр, я так понимаю, что вы в лицо не знаете Ласт Пранка?

Испанец недовольно сморщился.

― Я, ― признался он, ― как-то бывал в местах, где вполне мог его видеть, однако в то время моя голова была занята другими делами. А отчего это ты меня об этом спрашиваешь?

― Это я все к тому, ― спокойно отводя от себя всякого рода подозрения, ответил ночной гость, ― что здесь, в Барнстепле, есть человек, который может быть вам гораздо полезнее и меня, и гвардии. Он узнает Ричи даже с закрытыми глазами и, в случае чего, отдаст вам его задаром..

Де ла Вега подвинул ближе к гостю изрядно полегчавший кувшин с вином и полностью превратился в слух.

― Здесь, — заговорщицки прошептал тот, — все его зовут Изи Dry Leg (Cухая Нога).

― Как? ― неподдельно удивился испанец.

― Это его прозвище, ― уточнил моряк. ― Как его зовут на самом деле, я не знаю, сэр, но смею вас уверить, что по этому прозвищу его будет найти совсем несложно. Он человек очень известный здесь и, поверьте, имеет к Ричи неоплаченный должок гораздо весомее моего.

На лбу де ла Вега выступила испарина.

― Может быть, ― ослабляя дрожащими руками узкий ворот, судорожно выдохнул он, ― раз уж вы так хорошо об этом осведомлены, расскажете, за что это он так озлоблен на Ласт Пранка?

― В том-то вся и беда Изи, что об этом хорошо осведомлен весь Барнстепл, — разговорился изрядно подвыпивший моряк. — Но не в моих правилах, сэр, пересказывать что-либо. Уж узнайте у Изи об этом сами, при встрече. Я и так сказал вам достаточно…

― Что ж, милейший, ― не стал настаивать Гарсиласо де ла Вега, ― вы действительно оказали мне услугу, давайте же тогда произведем расчет.

Он отвязал от пояса мошну с деньгами, отсчитал пять золотых монет и подал их моряку:

― Этого вам хватит… ― испанец тут же взял с комода бумажный свиток и сел за стол. Макнув перо в чернильницу, он аккуратно вывел на выгибающейся бумаге: «Подателю сего…» ― как ваше имя?

― Исраэль Киммельман.

― Вы иудей?

― Наполовину, сэр.

Испанец пожал плечами:

― Внешне это не заметно.

― О! ― улыбнулся моряк, ― если бы хоть четверть иудеев Англии была различима внешне, вы могли бы убедиться, что они здесь везде, сплошь и рядом. Народ моей матери всегда мог безошибочно найти теплое местечко на земле.

Не без ухмылки слушая слова посетителя, де ла Вега продолжал писать: «Подателю сего, Исраэлю Киммельману, разрешено покинуть Барнстепл на любом из судов, имеющих разрешение на выход в море. Так же ему разрешено иметь при себе провизию и две единицы оружия с запасом пороха и пуль».

― Эта бумага подписана сэром Аткинсоном, ― уточнил испанец. ― Она позволит вам покинуть Англию и даже взять с собой провизию и оружие. Это я говорю к тому, если вы, бедняга, не умеете читать.

― Не стоит беспокоиться, сэр, ― вздохнул Киммельман, пряча в карман камзола свиток и монеты, ― иудеи, где бы они ни жили, всегда недурно обучены читать и писать на местном языке.

― Я не хотел вас обидеть. Итак, где вы говорите, можно найти Изи Сухая Нога?

― Где-то в южной части города, возле свинарников Уингли, сэр, ― он заглянул за спину испанца, ― …вы позволите?

― Что еще? ― не понял де ла Вега.

― Оставшееся вино, сэр…

Испанец рассмеялся. Он подошел к столу, взял кувшин с вином и со словами «выпивка, моряк, не доведет тебя до добра» отдал его смиренному иудею.

Киммельман вышел в коридор, учтивым жестом снял шляпу, поклонился и ушел, аккуратно держа за ручку тонкую посуду с драгоценным виноградным продуктом. Испанец же, дождавшись, когда затихнут его неторопливые шаги, открыл окно и вышвырнул на мостовую кружку, из которой только что пил его гость.

Он снова вызвал офицера. Несмотря на поздний час, теперь де ла Вега и не думал отдыхать. Расчет испанца был прост и, главное, точен. Если Ласт Пранка» забрали гвардейцы, он, как и прочие, должен был бы содержаться в камерах штрафников в войсковых казармах. По мнению Гарсиласо де ла Вега, для Ричи Последняя Шалость возможность попасть на корабль, идущий к берегам Нового Света, выглядела весьма заманчивой.

Этот подлец, как видно, надеялся переждать какое-то время в казармах, а потом – под прикрытием решения властей – без лишних хлопот угодить во флот Ее Величества и улизнуть за океан, прямо к Хайраддину.

Испанец тихо прорычал себе под нос:

— Ах ты, хитрец, но где тебе в этом со мной тягаться, Ричи? С оружием обращаться ты мастак, а вот умишком бог не наградил. Ну ничего, к утру я схвачу тебя за загривок…

На рассвете гвардейцы привели к де ла Вега того самого Изи Сухая Нога. Сразу стало понятно, откуда взялось его прозвище. Старый иудей сильно хромал, поэтому ходил, опираясь на палку. К вести о том, что Ласт Пранк в Барнстепле, он отнесся с таким энтузиазмом, что совершенно пропускал мимо ушей обидное прозвище, которым именовал его иностранец. Моряк Киммельман был прав, Изи готов был даже щедро заплатить тому, кто сможет по достоинству «отблагодарить» Ричи за некогда поруганную честь его старшей дочери.

В то время, когда солнце еще недостаточно высоко оторвалось от горизонта, де ла Вега, Изи Сухая Нога и сопровождающий их взвод королевской гвардии подошли к казармам. Иудей сопел, припадая на больную ногу, но был столь преисполнен решимости оказать услугу, что просто не обращал никакого внимания ни на боль, ни на пот, ни на то, что важный испанец брезгливо морщился, когда Изи оказывался возле него с подветренной стороны.

― Он мне за все заплатит, этот эксетерский босяк, ― мечтательно взирая на каменные стены казарм, шипел Изи.

― Кстати, ― опомнился де ла Вега, ― мистер Сухая Нога, сколько вы хотите за то, что опознаете Ласт Пранка?

В этот раз иудея задело.

― Многоуважаемый сэр Гарсиласо де ла Вега, ― почтительно, но с нескрываемой обидой произнес он, ― то, что моя дочь бросает тень на всю семью, еще не дает вам право обращаться ко мне по кличке, придуманной завистливыми к моим торговым делам уличными бездельниками. Я весьма уважаемый в Барнстепле человек!

— О! ― воскликнул испанец, касаясь одной рукой взмокшего плеча иудея и прикладывая другую к собственной груди. ― Простите меня, мистер…?

― Исраэль Киммельман, ― не без гордости отрекомендовался Изи Сухая Нога.

Ставшее вдруг серым лицо де ла Вега преобразилось до неузнаваемости. Появившаяся на нем густая сеть морщин открыла Киммельману истинное лицо испанца. Перед ним стоял старик, карие глаза которого отливали кровью в лучах все выше поднимающегося над горизонтом злого лика солнца. Снизу, к раскаленному диску, словно старое драное покрывало, поднималась черная грозовая туча.

Киммельман, не зная, как ему реагировать на столь разительную перемену в лице вельможи, несколько раз, будто проверяя на крепость, гулко ударил палкой по горбатой спине белого камня, лежавшего у его ног, после чего вкрадчиво произнес:

­— По всему видать, мистер де ла Вега, с юго-востока идет нешуточный шторм.

— Лейтенант! — выкрикнул вдруг испанец, и на его команду из толпы застывших в ожидании солдат тут же выскочил офицер. — Немедленно отправьте в порт самого расторопного. Мне нужно знать, сколько судов выходило в море с рассвета!.. Нет! Стойте! Скорее сюда лошадей, трех лошадей!

 

Они скакали в порт по просыпающимся улицам Барнстепла, распугивая редких прохожих. Обозленные голодом уличные псы со звонким лаем сопровождали проскакавших первыми всадников и неистово атаковали отстающего от них, того, что неумело держался в седле и подпрыгивал в нем, словно ярмарочный Панч[13].

Это был не кто иной, как сам Исраэль Киммерман. Он мчался в сторону барнстеплского порта, проклиная все на свете, а особенно себя, за то, что отказался от предложения испанца добираться в армейской повозке и, поддавшись азарту погони, вскочил в это трижды проклятое седло.

Позади измученного иудея пронзительно взвизгнула собака, в которую, судя по всему, кто-то из взбешенных шумом барнстеплцев швырнул чем-то из окна. Исраэль оглянулся, но так и не увидел пострадавшее животное. Город подпрыгивал и шатался в его глазах, а сбитая с толку лошадь все сбавляла шаг, подстраиваясь под неумелого седока.

К тому моменту, когда ее копыта гулко застучали по бревенчатому настилу портовой пристани, испуганная кобылка армейского обоза уже едва плелась. Киммельман еще издали увидел стоящего у воды испанца, окаменевшего на фоне бушующего моря, словно статуя короля-завоевателя.

Иудей, понимая, что немного опоздал, пришпорил свое измученное животное, отчего ему еще несколько десятков раз пришлось болезненно подпрыгнуть в седле. К его чести стоит сказать, что он на удивление лихо смог остановить своего скакуна, не доезжая всего-то нескольких шагов до Гарсиласо де ла Вега.

— Вы чем-то расстроены, сеньор? — радуясь окончанию изнуряющей скачки, выкрикнул Киммельман. — Похоже, этот негодяй доставил и вам какие-то хлопоты?

Ноздри испанца коротко дрогнули. Он оторвал взгляд от бушующего в сильных порывах ветра штормового моря, резко развернулся и умчался прочь от барнстеплской пристани.

             

ГЛАВА 5

В неспокойных небесах, с шумом разрывая на клочки тяжелые черные тучи, устало стонал штормовой ветер. Холодные методичные плевки волн отходящего от недавнего приступа бешенства моря стекали желтой пеной по промерзшей до костей спине лежащего у воды человека.

Он начинал приходить в себя. Малейшие попытки двинуться отдавались тупой болью в его окоченевшем теле. Он снова собрал все силы, чтобы отползти от края воды. Левое плечо нестерпимо заныло, словно кто-то вбил осиновый кол в уже затянувшуюся было рану Ричи, полученную в недавней схватке с людьми Пола Банки.

«То-то эта старая сволочь, подпрыгивая где-то на адской сковородке, безумно радуется сейчас, глядя на меня, — с горечью думал Ласт Пранк. — Ничего. Я жив, а боль? Терпел и не такое…».

Одному Богу известно, сколько он пролежал на этом песчаном берегу и как долго холодные волны полировали ему спину. Вокруг бушевало море. В непогожем сумраке его окоченевшее, распластавшееся на песке тело напоминало выброшенную на берег гигантскую морскую звезду. Едва ли движения, на которые был сейчас способен Ричи, казались быстрее и заметнее движений этой морской твари.

Ласт Пранк, пытаясь подтянуть под себя руки, взвыл и… только едва заметно шевельнулся.

— Tēvs, tē ir vel viens! — вдруг произнес кто-то рядом на непонятном языке.

— Paskaties vai viņš ir dzivs? — ответили ему.

— Es baidos...[14]

Сквозь шум неспокойного моря еще какое-то время ясно различались голоса, но вскоре они пропали. Ричмонд непроизвольно судорожно дернулся и кашлянул. Тут же рядом с ним кто-то вскрикнул. Не было сомнения, его заметили. Вот чьи-то руки осторожно перевернули его на спину. Волна ударила прямо в больное плечо, и Ласт Пранк провалился в бездну.

…Его били до тех пор, пока кому-то не пришло на ум распять несчастного над палубой корабля «Гром Одина». Вскоре его врагам показалось и этого мало, тогда Ричмонда привязали за ноги к переброшенным через мачту канатам и перевернули вверх тормашками. Запястья рук перетянули тонкой веревкой, а какой-то лихой умелец, посмеиваясь над участью Ласт Пранка, подвесил к его рукам тяжелое ведро с золотом. Измученные суставы потянуло вниз невыносимой болью, а левое плечо, как казалось, и вовсе висело на одной коже.

— Ричи, — услышал он голос Хайраддина.

Барбаросса стоял напротив, держа в руке сияющий, словно солнце, раскаленный железный прут.

— В последнее время я стал задумываться, а не много ли я тебе отвесил? Вот, — кивнул он на ведро с драгоценным грузом, привязанное к его рукам, — решил добавить тебе еще немного золота, а в довесок к нему еще и железа!

С этими словами он вонзил искрящийся на солнце прут в больное плечо Ричмонда. Ласт Пранк хотел закричать, но, к своему ужасу, понял, что стал нем. Истошный стон с трудом вырвался сквозь одеревеневшие губы. Кожа на плече шипела, а смрадный дым, исходивший от нее, вонял почему-то жареной рыбой. Превозмогая боль, он изо всех сил потянул на себя веревки, которые стягивали руки, и те поддались.

Ласт Пранк открыл глаза.

Сидя на нем верхом, его держали несколько взмокших от усилий человек, а в помещении, где он находился, на самом деле пахло жареной рыбой.

— Jums jaguļ, jums nedrikst kusteties! — округлив глаза и указывая коротким коряжистым пальцем на плечо Ричи, устрашающе выкрикивал какой-то узколицый мужчина.

— Jus ļoti saaukstejas udeni un pie tam jums ir liela rēta uz pleca. Velns, viņš neko nesaprot. Jāni, palidz man![15]

Рана причиняла ему страшные муки. Все было как в тумане, мысли путались. Вдруг кто-то ударил по больному плечу – перед глазами полыхнуло пламя, и Ричи снова провалился в забытье.

Седой рыбак Оскарс Озолиньш сосредоточенно сопел, ловко оплетая край старой прохудившейся сети толстой конопляной ниткой. С другой стороны рыболовецкой снасти гораздо медленнее и неохотнее своего родителя трудился его младший сын. Худой светловолосый подросток в холщовой рубахе то и дело поправлял ее широкие рукава, будто бы те мешали ему. Старый Озолиньш достаточно долго терпел показное нежелание сына трудиться.

— Э-хе-хе, — наконец тяжело вздохнул он, откладывая в сторону позеленевшую от морской воды и водорослей снасть, — видно, одному Богу известно, кто из тебя, лентяя, вырастет.

Мартыньш опустил взгляд.

— Что молчишь? — продолжал отец. — Шатаясь по берегу вместе с Томасом Апсе, сыт не будешь. Нужно знать какое-то ремесло, чтобы кормить себя и свою семью. Вот будет у тебя сын, ты ведь тоже захочешь, чтобы он тебе помогал?

— Но ведь у тебя целых четыре сына! — треснувшим голосом запротестовал своенравный отпрыск.

— Четыре, — не без гордости согласился Озолиньш, — и у троих из них уже свои семьи, свои дома и каждый имеет свое дело. Как ты думаешь, приятно мне, когда, приезжая на рынок, я иду в лавку Андриса, а люди здороваются со мной, зная, что я его отец? Да ты и сам, едва только въезжаем на торг, бежишь к нему. Как же, он всегда рад брату и не упустит случая тебя чем-нибудь угостить. Да и жена его, зная, что у нас в доме уже давно нет хозяйки, еще ни разу не выпустила ни тебя, ни меня из дому голодными.

Все твои братья — уважаемые люди, и со всеми я в свое время так же, как и с тобой сейчас, говорил о деле. Поверь мне, и они с первого раза не желали меня слушать, пожалуй, не считая только Яниса. Тот всегда знал, чем станет заниматься, едва только увидел, как старый Апсе делает свои горшки.

— Ха, — не удержался Мартыньш, — тоже мне дело…

— Дело, сынок, дело! Из чего бы мы стали есть и пить, если бы не их дело? А ведь посуда нашего Яниса в городе славится больше, чем горшки и миски его учителя Апсе. Это тебе не кораблики строгать.

— Мы не строгаем кораблики…

— Строгаете! — рассердился Озолиньш и отчаянно махнул рукой. — Я сам видел. Вот какая неблагодарная штука у нас получается с младшими сыновьями. Что у старого горшечника, что у меня. Они, как видно, так и будут до старости в кораблики играть.

— Нет! — выкрикнул Мартыньш, но отец сделал ему резкий знак не шуметь.

Они одновременно повернули головы к нарам, на которых неподвижно лежал человек, найденный позавчера на берегу.

— Нет, — гораздо тише сказал младший Озолиньш, — мы не играем в кораблики, мы их строим!

— То-то стоящая забава для парней, которым по тринадцать лет от роду.

— Ты не понимаешь, отец, — Мартыньш беззвучно пожевал губами, не решаясь раскрыть их с Томасом тайну. — Мы поедем в Ригу учиться строить корабли.

Лицо старика Озолиньша потемнело. Ответил он не сразу:

— Думаю, старый Апсе станет лепить горшки еще и ночью для того, чтобы заработать на отправку Томаса в Ригу. А вот что ты прикажешь делать мне? Тоже выходить в море по ночам? Да и какой из тебя строитель кораблей, если ты даже свое имя написать не можешь? Из таких вот мастеров и появляются те, кого потом всюду гонят в шею.

Из-за глупостей неучей в любом деле случается беда. Один плохо лепит те же горшки, и они разваливаются, едва только дно упрется в камешек. Другой, недоучившись, расшибает в щепки целый корабль, и гибнут люди. Вот, — отец ткнул коротким толстым пальцем в сторону нар, — один вот-вот испустит дух у нас, другой лежит у Апсе, а где остальные? Слизало море. А из-за чего? А из-за того, что море шутить не любит и не прощает недоучкам их ошибок. Из-за их нерадивости в учении мало того, что страдают они сами, так еще попадают в беду невинные люди!

— А я все равно буду строить корабли, — уставившись в пол, упрямо пробормотал непокорный сын.

Оскарс тяжело выдохнул:

— Я ведь не против того, сынок, да только если к науке строить корабли ты будешь относиться так же, как к нехитрой науке плести сети, то я боюсь даже представить, что из этого всего получится.

Мартыньш бросил на отца такой пронзительный взгляд, что у старого Озолиньша по спине пробежали мурашки.

— Ты сказал, что не против, отец?

— Я не против. Думаю, и братья помогут, главное, чтобы ты отнесся к этому с должной ответственностью. Наняться на верфи непросто, а работать там еще сложнее. Однако если это дело тебе по душе, то что ж, и это достойный труд, хоть и нелегкий. Держать топор намного труднее, чем иглицу[16].

У младшего Озолиньша потемнело в глазах от счастья и облегчения. Он поднялся:

— Отец, а можно я сейчас сбегаю к Томасу, расскажу ему о том, что ты меня отпускаешь?

— Беги, — добродушно улыбнувшись, ответил родитель, — все равно ведь не усидишь сейчас на месте. Только вот тебе попутное задание: узнай там у старика Мариса, не очнулся ли их человек? Этот-то плох, долго еще будет лежать.

— Хорошо, — коротко выкрикнул Мартыньш, накидывая отцовский дождевой плащ и выбегая во двор.

Но, видно, не судьба была Оскарсу Озолиньшу в этот непогожий день закончить починку своей старой сети. Не успел он снова как следует втянуться в работу, как услышал во дворе шум. Это подходили к его дому старик Апсе с сыновьями Томасом и Петерисом. Рядом с ними вертелся Мартыньш, а впереди шел человек, которого, как и их «гостя», три дня назад выбросило море.

Дворовой пес Озолиньша так и норовил схватить кого-либо из гостей за ногу, поэтому Мартыньш, отгоняя его на безопасное расстояние, широко расставив руки, беспокойно кружился вокруг их компании.

Пришедший в себя «утопленник» оказался совсем молодым человеком. Лежа без сознания на сенниках семейства Апсе, он выглядел гораздо старше. А сейчас ему едва ли можно было дать лет двадцать пять от роду. Высокий, узкоплечий, сероглазый человек с темно-русыми волосами и тонкими руками, которые похоже, никогда не видели тяжелого труда... Кивком поприветствовав хозяина жилья, он сразу направился к нарам.

— Он литовец, — прошептал на ухо Оскарсу подошедший Марис Апсе. — Нашего языка не знает совсем. Что-то спрашивал, показывал на море. Не трудно было догадаться, что он хочет узнать. Вот я и подумал, что лучше было бы их свести вместе, этих двоих. Это чудо, что они оба выжили. Криштопас говорил, что и твой вскоре очухается.

Озолиньш перевел взгляд на застывшего у нар чужака. Было понятно, что тот, кто лежал на них, был незнаком молодому человеку.

 — Поправится, — сказал между делом хозяин жилища, — куда ему деваться, Криштопас и не таких выхаживал.

            На пороге появился Янис Лапсенс.

            — А ему-то чего надо? — не понял причины появления своего второго соседа старый Озолиньш.

— Это я его позвал, — пояснил Апсе. — У него жена литовка из-под Вильно, да и он там чуть ли не полжизни батрачил.

— Янис, — по-хозяйски распорядился Апсе, — спроси, что они за люди?

Лапсенс, выжидающе застывший у двери, деловито откашлялся и, подойдя к незнакомцу, тихо что-то спросил. Литовец тут же вынырнул из тяжких дум и оживился. Они говорили долго, при этом доморощенный переводчик Янис старательно жестикулировал, как видно, дополняя этим свой не самый чистый литовский язык.

Закончилось их общение довольно длинной тирадой литовского гостя, из которой, само собой разумеется, никто не понял ни единого слова. Однако этого и не требовалось, поскольку закончил он ее полным почтения поклоном.

            Янис подошел к притихшим односельчанам:

            — Он благодарит Бога и вас за то, что…

            — Это мы поняли, — не дал договорить Лапсенсу старик Апсе, — ты лучше расскажи нам, кто он и что с ними случилось.

            Янис бросил кислый взгляд в сторону молодого человека, а затем с натяжкой произнес в ответ:

            — Он не совсем литовец и жемайтского[17] почти не знает. Мы можем говорить, понимая друг друга лишь наполовину. Его зовут… Якаб? — громко осведомился Янис.

— Якуб, — поправил гость, — Якуб Война, — и дальше добавил что-то на своем неторопливом и благозвучном языке.

— Что он сказал? — поинтересовался Апсе.

— А бог его знает, — честно признался Янис, — что-то про отца… сына…

            — Ну да, и про святого духа.

            — Да нет же, что-то о том, что он чей-то сын.

            — Мы и без тебя видим, что не дочь. Эх, Лапсенс, Лапсенс. Спроси его, что они думают делать дальше?

            Янис снова замахал руками и что-то неясно затараторил, на что молодой человек ответил всего несколько слов, из которых понятным показалось только «Рыга».

 

Утро встречало их холодным порывистым ветром. Земля и море вовсю дышали приближающейся осенью. Шел только сентябрь, а капризный климат «Нямецкага мора»[18] уже грозил серьезным холодом.

Якуб Война, младший сын пана Войны, королевского писаря Великого Княжества Литовского и королевского подскарбия, оправившийся после страшного кораблекрушения, ехал в Ригу.

Безжалостное море отобрало его единственного спутника — слугу Юзефа, и теперь пан Война-младший был вынужден провести свое недолгое путешествие к дядюшке в компании некоего Свода — англичанина, душу которого, как и душу Якуба, не приняли воды холодного неспокойного моря. Похоже, это не было настоящее имя спутника пана Войны, но молодой человек не счел себя вправе высказать сомнения: в конце концов, каждый имеет право на свои тайны.  

Их выходили рыбаки. Вообще нужно сказать, что ангел-хранитель пана Войны весьма кстати оказался рядом с ним в тот самый день. Во-первых, молодой пан не получил никаких увечий, и единственную угрозу его здоровью представляла лишь страшная простуда, с которой местный лекарь пан Криштопас – дай Бог процветания его роду! – уже не раз имел дело, ведь у рыбаков подобные недуги в порядке вещей.

Во-вторых, несмотря на то, что весь дорожный скарб пана Войны утонул, он не был в отчаянии: жители рыбацкого поселка, имея весьма скромный достаток, и пальцем не тронули увесистый кошелек молодого литовца. Стоит ли говорить о том, что пан Война-младший щедро отблагодарил их и за себя, и за мистера Свода – у бедняги море отобрало все, кроме жизни.

Пан Криштопас чудом смог ее спасти, старательно приводя в порядок загнивающее плечо англичанина. Якуб поправился быстрее, однако не спешил оставить того, кого постигла такая же тяжелая участь и кто ни слова не понимал ни на латышском, ни на литовском, ни даже на русском.

 Еще недавно пан Война-младший тоже не знал латышского, однако, обучаясь инженерному и оружейному делу в Шотландии в компании таких же молодых людей, как и он сам, и просто общаясь со Збышеком Францкевичем, Афанасием Чоховым, Славеком Снарски, вскоре он мог уже довольно сносно говорить на языке Короны[19], литовском, рассенском…  Английский же он знал и до этого неплохо.

           

С дядей Якуба — Бенедиктом Войной – едва не случился удар, когда он получил письменное послание от живого племянника.

Как только стало известно о том, что обломки разбитого штормом судна прибило к берегу возле четырех рыбацких поселков к северо-западу от Риги, пан Бенедикт исколесил чуть ли не все побережье в тщетных попытках найти тело погибшего родственника.

Утопленников выбрасывало много. Оказалось, что недавняя страшная буря потопила не одно судно. В конце концов пана Бенедикта охватило отчаяние, и он с тяжелым сердцем вынужден был вернуться домой.  

На второй день после его возвращения он собрался с духом и сел писать отцу Якуба, своему брату, о постигшей их тяжелой утрате. Каковы же были его удивление и радость, когда, еще не закончив это горестное письмо, он неожиданно получил другое, в котором его любимый Якуб собственноручно сообщал о том, что он жив, и, несмотря на трагические события, отнявшие у него слугу и весь гардероб, в самом скором времени намеревается посетить своего почтенного дядюшку в его рижском доме.

Переполненный счастьем, пан Бенедикт тут же отослал за Якубом свой выездной четырехместный экипаж и большой чемодан одежды, достойной сына королевского писаря Великого Княжества Литовского.

Возничий, знавший о том, что пан Война и сам нечасто пользуется этой каретой, был преисполнен почтения к молодому родственнику хозяина, чем немало повеселил его английского спутника. С самого начала их путешествия в уголках глаз Свода искрилась едва заметная улыбка. Он долго и не без удовольствия всматривался в проплывающие мимо окон непогожие пейзажи и о чем-то думал, пока Якуб, неотрывно наблюдавший за ним, наконец не спросил:

— Чему вы все время улыбаетесь?

Свод ответил не сразу.

— Разумеется, мистер Война, на то есть свои причины, — мечтательно сказал он. — Мне, — добавил он уже как-то двусмысленно, — давно не было так хорошо. Как бы вам это объяснить? Я избавился от тяжелой болезни, к тому же я, как мне кажется, избавился и еще от одной тяжкой ноши. И, наконец, я — большой любитель путешествий, еду в прекрасном экипаже в обществе умнейшего молодого человека, да к тому же, – Свод улыбнулся, – я одет как английский лорд.

Мне, знаете ли, сегодня даже эта мерзопакостная погода совершенно не портит настроения. Впрочем, я подозреваю, что вы задали мне не тот вопрос, который вас больше всего донимает. Не стесняйтесь, спрашивайте. Я даю слово, что, отвечая на него, я постараюсь быть предельно откровенным.

Якуб удивленно вскинул брови.

— Не удивляйтесь, — продолжил Свод. — Когда вам будет столько же лет, сколько мне, вы тоже без труда сможете многое читать по лицам людей и даже по их жестам. Итак?

Война улыбнулся.

— Мой вопрос, – начал он, – собственно, и связан с тем, что я уже смог угадать по вашему лицу, Свод, и по вашему поведению. Мы общаемся уже достаточно долго, ведь так?

Англичанин кивнул.

— Тогда, — продолжил его молодой спутник, — буду надеяться на упомянутую вами откровенность. Согласитесь ли вы с тем, что, если человек скрывает свое настоящее имя, это по меньшей мере подозрительно?

Ласт Пранк снисходительно улыбнулся и ответил:

— Это не более подозрительно или странно, чем ваше неосторожное решение выбрать спутником человека, скрывающего свое имя.

— Все верно, — согласился литовец. — Но это вполне можно списать на мое любопытство, любопытство самого обыкновенного молодого человека. Скажете, нет?

— Скажу, — Свод хитро прищурился. — Соглашусь с этим только в части «молодого человека». Остальное, уж простите, мистер Война, – я имею в виду упоминание о вас, как о некоем, — он подчеркнул, — «обыкновенном» молодом человеке – просто вранье…

— Как и то, что вы Свод.

— И это верно, — не стал спорить англичанин. — я на самом деле не Свод.

Война, никак не ожидавший того, что его спутник так легко сдастся, насторожился:

— Как бы вы не пожалели о том, о чем сейчас сказали и еще хотите сказать.

Англичанин был спокоен.

— Я просто уверен в том, что не пожалею, — заверил он, — у меня была возможность присмотреться к вам. Должен сказать, я только рад тому, что у нас есть достаточно времени для начинающегося сейчас большого разговора. Мы многое сможем обсудить, а в конце этого путешествия еще и сделать свой выбор.

— Выбор?

— Да, именно так, мистер Война. Исходя из всех обстоятельств нашего знакомства, я намерен в некоторой степени посвятить вас в мои личные тайны. Поверьте, это может серьезно отразиться на вашей дальнейшей жизни… или нет.

— Постойте, Свод. А не проще ли мне тогда ничего не выслушивать и спокойно жить себе, как и раньше? Уж больно пугающе звучат ваши заверенья.

— Я бы не называл это «пугающе», — с кривой улыбкой ответил называющий себя Сводом, — мне кажется, для вас это, скорее, звучит интригующе.

— Наверное, — после некоторой паузы ответил Война, — вы угадали. Приходится признать, что вы действительно неплохой стратег и знаете, как нуждается в «пище» любопытство молодого человека.

Свод вздохнул:

— Война, мне кажется, вы не совсем понимаете, о чем идет речь. Я не собираюсь отягощать вас ненужными подробностями своей биографии. К тому же, вспомните, я говорил вам о выборе в конце пути. Вы можете выслушать меня и потом отказаться от моего предложения. Тогда в Риге мы просто расстанемся.

Война нервно прикусил внутреннюю часть губы.

— Что-то мне подсказывает, — наконец произнес он. — что вы уже все давно продумали, в том числе и то, что касается всех этих выборов в конце пути.

Свод улыбнулся.

— И тут вы правы, — весело сказал он. — И я еще раз убеждаюсь, что Провидение не зря дало мне возможность быть выброшенным с вами на один берег. Якуб, вы умны просто не по годам!

— Да будет вам, — разом отбил выпад лести молодой пан Война. — Давайте вернемся к вашей истории, мне все же любопытно узнать ее. Путь нас ждет неблизкий, и я думаю, она достойно скрасит наше путешествие.

Англичанин нахмурился. Похоже, в его планы не входило столь поверхностное отношение к его биографии. Молодой литовский пан моментально заметил перемену в лице Свода и, понимая, что слегка перегнул с игрой в безразличие, полным раскаяния жестом положил ладонь на здоровое плечо англичанина и немедленно поправил себя:

— Простите, мой друг. Я молод и только учусь трудной науке быть достойным собеседником. Поверьте, — добавил он как-то двусмысленно, — в последнее время мне часто приходилось страдать от моих не вполне удачных фраз на английском языке. Не все меня правильно понимают.

Свод принял извинения литовца и продолжил:

— Вы аккуратно намекаете на свой плохой английский? Напрасно. Я бы сказал, что он у вас даже слишком правильный. Не многие англичане и тем более шотландцы могут обучить кого-либо так недурно изъясняться.

— Здесь нет ничего удивительного, — вяло отмахнулся Война, — просто со мной учились люди, которые весьма ревностно относились к родному языку. А мои слова о том, что меня часто неправильно понимали, касаются совершенно других дел, личных. Но оставим это…

— Хорошо, пусть будет так, — охотно согласился Свод. — Если же вы заинтересовались моим рассказом серьезно, это совершенно меняет дело. А что касается слов, которые остаются непонятыми… Не переживайте. Подавляющее большинство молодых людей, в том числе и я, когда-то в молодости страдали из-за того, что порой их слова опережали мысли. Именно по этой причине я получил огромное количество лишних дыр в своем несчастном теле. Бывали времена, когда одни из них едва успевали затягиваться, а я своим длинным языком уже наживал другие… Впрочем, тут я лукавлю. Конечно же, далеко не все шрамы на моей шкуре от приступов глупой прямолинейности.

 В большинстве своем мои раны получены во всякого рода стычках и, — Свод вскинул брови, — к сожалению, ни об одной из них я не могу заявить с гордостью: «я пролил кровь за Родину» или «я воевал за трон». Вся моя жизнь, мистер Война, это «скользкая дорожка». Я, знаете ли, игрок, в том числе и чужими жизнями. В юности и молодости созерцание чьей-либо крови пьянило меня не хуже «Португальского молока»[20]. Я – пират, сэр Якуб, и это, пожалуй, единственное ремесло, которому я обучен как следует.

Война округлил глаза.

— Я вижу, — продолжил англичанин. — вам не нужно объяснять, кто такие пираты?

Якуб шумно сглотнул сухой глоткой.

— Я, — начиная с хрипа, вымолвил он, бледнея, — признаться, не раз слышал в кабаках и тавернах про их «подвиги». Позвольте осведомиться, чем же я могу быть вам полезен? Ведь я, напротив, весьма положительный человек из известной семьи…

Свод испытующе посмотрел в чистые серые глаза собеседника, огладил свой щетинистый подбородок и задумчиво произнес:

— Все дело в том, что я с самого начала не хотел бы вас обманывать. Скажем так, по какой-то причине мне нет пути обратно на запад, в мою прошлую жизнь. Итак, запад для меня закрыт, юг тоже. Север – это уж совсем крайняя мера. Остается только восток.

Вы, Война, как я понял, обладаете немалым состоянием и – что намного опаснее – умом, амбициями и твердым характером. Вы порядочны, что в наше время почти смертельный «недостаток». И я смею вас уверить: вы с поразительной быстротой наживете себе врагов.

Мне, признаться, все равно, чем дальше заниматься в моей новой жизни. Другое дело, что с моим-то умением обращаться с оружием мне открыт прямой путь только в разбойники или бунтари. Бунтовать не по мне, я не вижу в этом смысла, а чистить чьи-то сумки по дорогам — удел молодых и безголовых. Мне нужна серьезная работа. Не пожимайте плечами, Якуб, будто не верите в мои слова о врагах. Даже если вы большой везунчик и какое-то время сможете обойтись без них, то потом они все равно найдутся. Если же я буду вами нанят, но позже вы перестанете нуждаться в моих услугах, я просто оставлю вас и наймусь к кому-нибудь другому. Возможно, из моих уст это прозвучит странно, но сейчас меня даже деньги мало интересуют. Гораздо важнее недурно устроиться.

Свод расслабился и, откинувшись на спинку сидения, продолжил:

— Возможность того, что вы захотите заработать на мне свои «тридцать сребреников», я отметаю. За пиратов здесь платят немного, или, скажем, не настолько много, чтобы обеспеченный молодой человек стал об этом задумываться всерьез.

Да, — вдруг спохватился пират, — мое предложение не является сугубо деловым. Желание служить вам вызвано также чувством долга. Во время нашего пребывания у рыбаков вы отблагодарили лекаря за нас обоих, заплатив ему из своего кармана. Эх, жаль, — улыбнулся англичанин, заметив, в какие пугающие глубины задумчивости повергли Войну его слова, — жа-а-аль, — повторил он и, пытаясь разрядить обстановку, добавил: — Друзей у меня здесь нет, завидовать некому. А ведь впервые я одет так, что опасаюсь, как бы меня самого не ограбили.

Посмотрите на меня, мистер Война. Как бы я выглядел сейчас без вашей помощи? Как и до того – гол и беден! Вот и получается, что отплатить вам я могу только своей преданной службой. Понимаю, это звучит странно из уст «рыцаря моря», однако и у нас, джентльменов удачи, есть такое понятие, как долг.

В поселке краем уха я слышал, что вы отправляетесь в Литву. Позвольте мне просто сопровождать вас.

Якуб молчал. В его голове творилось что-то невообразимое. В ней никак не укладывалось, что этот простоватый и открытый человек с хорошим чувством юмора, мог оказаться пиратом — одним из тех ребят, судьбой которых английские и шотландские матери еще в детстве пугали его сверстников в минуты непослушания. Для молодого литовского вельможи все это было одновременно и страшно, и притягательно.

В тот момент, когда наступившая после монолога англичанина пауза затянулась до неприличия, Война наконец заговорил:

— Вы опасный попутчик, Свод. Мне, как порядочному католику, не пристало общаться с людьми вашего круга. Но, с другой стороны, вы предлагаете себя лишь в роли охранника. Я ведь могу ничего и не знать о вашем прошлом, правда? Да и Христос учил прощать заблудших. Тогда, — подвел итог своим глубоким рассуждениям Война, — бог с вами, извольте. Однако я могу согласиться лишь на то, чтобы обеспечивать вас едой, питьем и одеждой. Платить же вам денежное содержание я не могу.  Если дядя или, не дай бог, отец узнают, что я плачу за работу другу, мне придется несладко. Да, Свод, — продолжил Якуб, — для них вы будете моим английским другом — специалистом по оружию. Вы же сами говорили, что недурно умеете с ним обращаться?

— Обращаться, но не…

— Для отца и дяди того, что вы знаете об оружии, будет вполне достаточно. В любом случае, если возникнут какие-то вопросы в этой области, у вас под рукой будет подкованный в этом деле человек — я.

 Да и общаться вам ни с кем из них толком не придется, поскольку вы не знаете ни жемойтского, ни литовского, ни польского, ни русского, ни белорусского – эти те языки, которые в ходу на моей родине. Английский же, к сожалению, знаком далеко не многим.

Если же вы после всего услышанного все еще желаете остаться в Литве, внимательно выслушайте мое самое главное условие: я оставляю за собой право отказаться от ваших услуг тогда, когда мне только это заблагорассудится, не объясняя вам причин своего отказа. Ну, что? Каково? Вы по-прежнему согласны?

Теперь пришло время молчать Своду. Погрузившись в размышления, он попытался было закрыть глаза, но в этот момент экипаж так подбросило, что англичанин вынужден был снова податься вперед и обдумывать слова Войны, глядя в забрызганное грязью окно экипажа.

«А ведь этот молодой литовец и на самом деле совсем не глупый парень, — думал он. — На таком просто так верхом не проедешься. Однако же интересно другое: откуда у этого человека, выросшего в полном достатке, столь легко пробуждаемый дух авантюризма?».

Свод, замечая, что Война все еще терпеливо ждет от него ответа, снял шляпу и, уложив ее рядом с собой, неопределенно произнес:

— Не торопитесь, сэр Якуб. Я говорил вам о том, что каждый из нас сделает свой выбор в конце нашего пути. Смею заметить, мы еще не в Риге...

 

ГЛАВА 6

Не был бы это Ричи Ласт Пранк, если бы все решилось так легко. Ни в Риге, ни в гостях у пана Бенедикта Войны, ни даже в тот момент, когда Якуб и Свод с божьей помощью уже следовали трехконным поездом через границу Великого Княжества Литовского, упомянутый выбор не состоялся. То, что англичанин все же ехал в Литву, говорило о многом, однако игра, начатая ранее Войной-младшим и Ричмондом продолжалась. Свод все же сообщил ему свое настоящее имя во время собственного представления пану Бенедикту.

При этом стоит сказать, что дядюшке Якуба изрядно потрепали нервы бесконечные разговоры и споры друзей на английском языке. Многое вызывало у него недоумение. Взять хотя бы тот момент, когда, раскланявшись перед хозяином Войнаўска-Клішэнскага маёнтка[21], англичанин представился Ричмондом Сводом. Пан Бенедикт не мог не заметить, как при этом изумленно округлились глаза его племянника.

Чуть позже, перед самым торжественным ужином, Якуб и его друг столь увлеклись спором, в ходе которого на разные лады звучало «Ричмонд Свод», что едва сами не опоздали к столу и не заставили это сделать хозяина.

Гости заждались, а ведь пан Война пригласил к себе отужинать своих соседей —достойных и знатных людей. Благо и Петерсонс, и Йонсонс с женой отнеслись к этой задержке весьма снисходительно, списав ее на одну из традиционных и безобидных странностей мужчин из рода Войны. Ведь и сам пан Бенедикт с трудом укладывался в рамки поведения местной знати, часто выделяясь непринятой здесь широтой жеста и яркой индивидуальностью. Но что делать, он был богат, и ему многое прощалось.

У Йонсонсов была на выданье дочь. Понятное дело, услышав о том, что пан Бенедикт приглашает их поужинать в обществе своего племянника, сына Криштофа Войны, Йонсонсы не могли отказать. Дочь их, к слову сказать, была не просто недурна собой, а считалась редкой красавицей. Однако, думая, что племянник еще немного погостит у дяди (пан Бенедикт тоже так думал), они не стали ее брать с собой к ужину.

Вечерняя трапеза удалась. Много шутили, разговаривали. Якуб Война очень понравился Йонсонсам, однако ужин ужином, а обедали Якуб и Свод уже в пути. Все же не стоило пану Бенедикту сообщать, что отец Якуба отдает ему имение Мельник возле Дрогичина[22], где пан Криштоф Война, писарь Великого Княжества Литовского и королевский подскарбий, намерен открыть серьезное литейное производство. Однако можно простить пану Бенедикту невинное желание устроить сюрприз любимому племяннику и одновременно упрочить его положение в кругу местной знати.

Будь Якуб менее воспитанным и люби он немного меньше своего дядюшку, нечаянно выдавшего секрет брата, он уехал бы тотчас же, даже не взирая на поздний час, а так он решил отправиться в путь с восходом солнца. Пан Бенедикт вначале расстроился и разозлился на самого себя за неуместную болтливость, однако к утру, немного поостыв, он даже радовался, глядя на то, как же все-таки ярко проявлялась кровь рода Войны в Якубе.

Сам дядюшка ехать не мог, но дал в дорогу своему любимому племяннику отправное письмо, отрядив также в его распоряжение свой трехконный поезд, неприлично толстую мошну денег и слуг.  

            С этакой свитой, да еще и в платьях на немецкий манер, Якуб и Свод выглядели по меньшей мере представительно, появившись на исходе дня в пределах одного из пограничных разъездов Великого Княжества Литовского. Судя по всему, на этом пропускном посту подобные важные господа были большой редкостью. Об этом говорил тот неподдельный интерес, с которым встретили их появление стоявшие на разъезде жолнеры[23].

Служители закона хоть и были в должной мере преисполнены такта, но долго и с нескрываемым любопытством изучали богатый поезд вельможных господ. Заметив, как проезжие протянули старшему сотенному отправное письмо с большой сургучной печатью, они заметно поубавили свой пыл и, дожидаясь решения своего старшего, не отнимая рук от оружия, застыли неподвижной шеренгой перед мордами панских лошадей.

Свод не без интереса наблюдал за тем, как, морщась в лучах перевалившего за небесную гору солнца, старший пограничного разъезда еще раз внимательно перечитал отправное письмо с известным в Литве вензелем, давая возможность подчиненным в полной мере рассмотреть отборных скакунов. Вскоре старший жолнер, использовав все допустимые возможности для мелких проволочек, указывая тем самым проезжающим на то, кто все же здесь хозяин, вернул отправное письмо Якубу и попутно привлек его внимание какой-то короткой речью. Проезд тут же открыли, и сотенный, в знак особого почтения к проезжающему мимо молодому пану, приподнял край своего синего колпака.

В окне тяжелого экипажа, чинно раскачивающегося на разбитых ухабах дорожной колеи, проплыл неровный строй жолнеров, а за ними и массивный пограничный столб. Лицо младшего Войны выражало легкую растерянность.

— Что случилось, мистер Война? — находясь в приподнятом настроении, весело спросил Ричмонд. — Похоже на то, что этот смешной вояка в синем колпаке имел неосторожность рассказать вам грустную историю своей первой любви?

— Нет, Свод, — проигнорировав шутливый тон иностранца, ответил Якуб, — сотенный сказал, что сильно беспокоится за нас.

— Да что вы?! — еще больше оживился англичанин. — На его месте я бы больше беспокоился о себе. Возьмите хотя бы для сравнения  объем вашего кошелька и болезненную худобу его дырявой мошны. Не смешите меня, Якуб!

 — Кошелек? — возмутился Война. — Какой кошелек? Он тут совсем не при чем!

— При чем, мой друг, при чем. Кошелек всегда при чем. Ну да бог с ним! Раз это не так, расскажите тогда, о чем беспокоится этот шут в синем колпаке?

— Он сказал, чтобы мы по пути в Дрогичин старались не сворачивать с больших трактов. В лесных деревнях заезжих людей, особенно относящих себя к римской или греческой церкви Христа, крестьяне, до сих пор живущие со старыми богами, могут даже убить. Все дело в том, что церковь Христа, ступая на эти благодатные земли, в свое время отобрала жизнь каждого третьего славянина-язычника. Так что теперь своим жестоким «гостеприимством» полешуки отдают долги.

— О!

— Да, Ричи, так оно и есть, и это ваше брезгливое «о!» здесь совершенно неуместно. Вы плохо знакомы с нашей культурой.

— Нет, — возразил Свод, — я не просто «плохо знаком с вашей культурой», я с ней не знаком совершенно. Скажу больше – только вы, пожалуйста, не обижайтесь! – я еду с твердой уверенностью в том, что Литва просто кишит погаными язычниками. По крайней мере, так утверждал один из моих знакомых епископов. Теперь и этот, в синем колпаке, предупреждает. А я, признаться, даже рад этому.

— Отчего же?

— Ну, во-первых, их присутствие вселяет в меня надежду на то, что я в очень скором времени смогу вернуть вам долг, а во-вторых, меня сильно убаюкали последние дни. Еще, не дай бог, привыкну щеголять в нарядах высокой знати, спать на мягком, есть с серебра...

Кстати, вот скажите мне, Якуб, на кой черт мы вырядились в дорогу как фарфоровые римские куклы. Если быть последовательными и прислушаться к предупреждению, то в этих дремучих краях существует опасность. В таком случае нам стоило бы одеться поскромнее. Я, как грабитель со стажем, могу вас заверить, что грабить целесообразно только богато одетых особ.

Войну зацепило:

— Эти края, Свод, не более дремучи, чем ваша Англия. Ей-богу, я знаком и с шотландцами, и с ирландцами, и все они достойны почтения. Но никто из них, по крайней мере в присутствии посторонних, ни разу – ни словом, ни делом – не порочил свой народ. А вот англичане такие мне встречались.

— Да что вы?

— Да, это именно так, Свод. Эта ваша безосновательная, непомерная гордыня: «Мы подданные английской короны!». А ведь я своими глазами видел ваши селения, ваших людей и не понаслышке знаю ваш быт. Поверьте, у вас, мой друг, еще будет время убедиться в том, что наши даже не самые богатые граждане стараются содержать себя в чистоте. В то же время я знаю совершенно точно, что отпрыски вашей заносчивой английской знати умудрялись по три недели не мыться. Более того, они еще и похвалялись этим перед своими сверстниками.

Наше пышное путешествие – это просто дань традиции. Направляясь в свое имение, люди ранга моей родни просто не имеют права выглядеть как простолюдины.

Простите, Ричмонд, но, высказываясь о моей родине, вы меня сильно обидели. Это не похоже на человека вашего ума — судить о чем-либо, даже не увидев того, о чем идет речь.

Война демонстративно отвернулся к окну.

Опускалась ночь. Ночевать, несмотря на предостережения сотника, остановились в поле. Господа спали в поезде, а слуги вповалку у костра.

Рассвет разбудил всех заморозком. Продрогшая у остывающего кострища прислуга мигом собрала походный завтрак. Кушали пан Война и его друг молча. Провиант, собранный в дорогу паном Бенедиктом, оказался весьма кстати.

Слуги еще с вечера заметили, что между панами, которых им было приказано сопровождать, будто черная кошка пробежала. Умные и расторопные, они наверняка хорошо знали старую литовскую поговорку: «Калі паны б’юцца — у халопаў чубы трашчаць[24]».

Мигом собрав импровизированный лагерь, они запрягли лошадей, которые всю ночь паслись невдалеке, и вскоре экипаж выезжал на хорошо укатанную дорогу, ведущую на юг.

Как-то незаметно дело дошло и до обеда, который тоже был собран под открытым небом. Пан Война и его друг все так же не разговаривали. Наскоро перекусив, они отправились в поезд и прямо в дорогих немецких платьях завалились на его мягкие диваны спать.  

Одному богу известно, каково это спать при такой тряске, однако до вечера от панов не было слышно ни звука. Едва только на желтом ковре опалой листвы стал угасать свет слабеющего солнца, экипаж, выбравшись из большого леса, остановился. Слуги, пошептавшись между собой, отправили к панскому поезду своего старшего. Тот немного помялся у двери и, заметив в окне заспанное лицо пана Войны, снял шапку.

— Пан Якуб, — с видом прибывшего из разведки солдата по-польски отрапортовал Зыгмусь, — дальше снова пойдет большой лес. Во-о-он у речки селения, это Малая Зельва. Она стоит под началом Сапег. Там старостой пан Альбрехт Савицкий. Он будет рад дать ночлег племяннику пана Бенедикта Войны. Пан Бенедикт любит здесь бывать.

Если не заночевать здесь, снова всю ночь придется мерзнуть под открытым небом. Да и опасно ночевать в этих лесах, пан Война. Здесь много шатается всяких лихих людей…

— Что говорит этот парень? — оживился Свод.

Якуб вздохнул:

— Он говорит, что лошадям нужно отдохнуть. Мы переночуем в близлежащем селении.

Темнело. Их конный поезд въехал во двор дома пана Альбрехта Савицкого, имевшего, так же, как и пан Криштоф Война, чин писаря и секретаря Великого Княжества Литовского, а также старосты мостовского, войта дрогичинского и так далее.

 Небольшой старый замок выглядел не лучшим образом, однако был живописно окружен двумя прудами и парком. После утомительного путешествия по лесной дороге, когда полуголые ветки непрерывно, словно когтями, царапали окна и стены тяжелого экипажа, открывшиеся взгляду вода и парк, покрытые опавшей золотой листвой, выглядели просто великолепно.

Поезд свернул к парадному. Мимо проплывали обшарпанные стены, вдоль которых кустилась дикая растительность. Ближе к парадному кустарник был вырублен, но и это не добавляло замку величавости. Тяжелая печать времени лежала на этом здании.

Экипаж остановился. Было слышно, как с верхних козел спрыгнул и побежал к крыльцу кто-то из слуг. Свод с нескрываемым интересом всматривался в новое для него, помнящее давние времена сооружение нехитрой литовской архитектуры. Якуб же продолжал сидеть так, словно они все еще ехали по бесконечному лесу.

Слуга отсутствовал достаточно долго. Настолько долго, что и Война-младший, не выдержав ожидания, всем телом подался вперед и, вздохнув, сказал:

— Ну, где его носит?

Тут же рядом с поездом послышались торопливые шаги. У окна появились двое: все тот же Зыгмусь и, как видно, кто-то из домашней прислуги Савицких. Якуб открыл дверь.

— Пан Война, — кланяясь, мягко сказал местный, — пан Альбрехт с утра отбыл в Подляшье на генеральный съезд, его нет. Но его сын, пан Матей, рад будет вас принять. Он и сам бы немедля вышел, но, не зная о вашем приезде, уже отправлялся ко сну. Сейчас он одевается и вскоре спустится к господам.

Якуб вышел из поезда. Тут же рядом с ним появился англичанин. Тело Свода неприятно ломило от утомительного путешествия, он начал было простецки потягиваться, однако, поймав жесткий взгляд Войны, моментально приосанился и, копируя его, принял выжидательную позу.

Каменное крыльцо, как и все здание, не блистало новизной, хотя и украшалось караулом из двух толстых колонн, одна из которых была сильно поцарапана. Наверняка этот след оставила чья-то коляска, управляемая неумелой или пьяной рукой. Готический навес, опирающийся на колонны, был здесь совершенно не к месту, как казалось Якубу, а Ричмонду… Ричмонду на все это было ровным счетом наплевать. Он хотел поесть, выпить и где-нибудь полежать без тряски.

Наконец, из проема распахнутой массивной двери появился высокий молодой человек лет тридцати пяти от роду, застегивающий на ходу модный парадный камзол.

Радушно разведя в стороны длинные худые руки, он благодушно пробасил:

— Прошу меня простить за задержку. Я просто не посмел бы явиться к высоким гостям в ночной рубашке.

Он полным почтения жестом прижал ладонь к груди и поклонился.

— Господа, я пан Матей Савицкий, сын пана Альбрехта, к вашим услугам.

Якуб и Свод поприветствовали молодого Савицкого:

— Позвольте, пан Матей, представиться и нам. Я – Якуб Война, а это господин Ричмонд Свод, он англичанин.

— Как это здорово, господа, что вы приехали! — довольно выдохнул Савицкий. — Вы не представляете, как я скучаю в этой глуши. Впрочем, что ж это я вас держу на пороге, вы устали, идемте скорее в дом!

Савицкий, широко улыбаясь, легким аллюром обежал вокруг гостей, ловко подхватил их под руки и повлек к двери.

— О, пан Война, — нараспев продолжал пан Матей, — мой отец очень почитает вашего родителя, а что же касается вашего дядюшки Бенедикта, то в нем он просто души не чает. Я так думаю, что по такому случаю мой папа не стал бы возражать, чтобы мы сегодня слегка потрясли его винный подвал.

— Что это он нам так мило поет? — поинтересовался у Войны Свод.

— Он обещает нам настоящую баню.

— Да будет вам, Якуб. Я же отчетливо слышал имя вашего дядюшки.

— Все верно, — Война незаметно подмигнул Савицкому, — мистер Савицкий и говорит о том, что мой дядя очень любит хорошо истопленную баню. Это традиция, Свод. Мы не имеем права отказываться!

— А я и не отказываюсь, — пожал плечами англичанин. — Традиция так традиция…

Он прошел в дом, а Война приостановил пана Савицкого и заговорщицки прошептал тому на ухо:

— Пан Матей, есть ли у вас возможность организовать нам баню, только баню… как следует? Мистер Свод очень любит все новое.

Савицкий вскинул брови:

— Думаю, лучше бани, чем у моего отца, вы не найдете до самого Бреста. Только придется подождать. Я скажу Юрко.

 

Пока упомянутый Юрко топил баню, Адам, старый слуга Савицких, успел дважды наведаться в винный погреб своего пана. После четвертой бутылки вина видавший виды англичанин понял, что молодые паны имеют в деле употребления таких напитков хорошую закалку.

Одно расстраивало Ричи: он ровным счетом ничего не понимал из речи литовцев. Савицкого же это, напротив, немало забавляло.

Якуб в ходе опустошения винной посуды подробно объяснил молодому хозяину имения причину внезапной просьбы о бане. Пан Матей, в особенности после выпитого, охотно согласился на задуманную Войной проделку.

— На шченсце, тен заможны пан ніц ні в’ідае паспалітых моў[25], — с умным видом, будто рассказывая об урожае этого года, говорил Савицкий. — Как бы только нам не перестараться.

Едва явился Адам и сообщил о том, что баня готова, осторожный англичанин, частично догадавшись, о чем идет речь, заявил Якубу о том, что пойдет париться только в компании друзей. Отступать было некуда. Молодые паны снова отослали Адама в подвал, взяли с собой еще две бутылки вина и отправились париться. Ричмонд посещал подобные места во многих странах, однако здесь все было обустроено иначе. В небольшом, аккуратном бревенчатом сарае, пропахшем дымом, их встретил молодой, розовощекий слуга Юрко, наспех прикрывший свою наготу холщовой простыней. Его вздернутый круглый нос светился от жары, будто недозревшая слива.

Как только банщик оценил состояние господ и наличие в их экипировке запотевших бутылок, тут же его настроение приняло празднично-торжественный оттенок. Он закрыл дверь, дождался, пока паны избавятся от одежды, и тут же шугнул водой из небольшого деревянного черпака на раскаленные камни в банной топке.

Англичанин съежился, но, глядя на то, как молодые паны начали дружно укладываться на лавки, последовал их примеру. Юрко, жестами объяснив иностранному пану, чтобы тот лежал неподвижно, достал из ведра с горячей водой парящие веники, встряхнул их и передал Савицкому и Войне. Один он оставил себе. Разумеется, Ричи понял, что за испытание его ожидает, но, не желая показывать молодежи своей слабости, он только покрепче сцепил зубы.

Снова зашипела вода на камнях, и кисти его рук невольно сжались в кулаки. Они будто мерзли в этой адской жаре. Свод задержал дыхание и приподнял голову, с удивлением отмечая, что крепыш Якуб и худощавый Матей с нескрываемым удовольствием стали избивать себя этими гербариями.

Юрко, подмигнув молодым панам, тоже с шумом встряхнул над англичанином распаренные дубовые ветки. Испещренное многочисленными шрамами тело иностранца покрылось гусиной кожей. Свод снова поднял голову и посмотрел на Якуба.

Тот нещадно лупцевал себя, рычал, как медведь, и, перехватив вопросительный взгляд англичанина, выкрикнул:

— Доверьтесь мне, Свод. С вами ничего дурного не случится. Лежите и терпите. Только терпите, сколько сможете. Тогда после бани вы на несколько мгновений почувствуете, что душа ваша чиста, как у ребенка. Это того стоит! Давай, Юрко!

Свод зажмурился. После первых же ударов англичанину показалось, что красноносый слуга Савицких вчистую содрал кожу на его спине. У англичанина перехватило дыхание. Вдыхать не позволял жар парной, а выдыхать – обжигающая боль, разливающаяся по всему телу.

Слава Богу, первая пытка была недолгой. Короткий перерыв с обливанием водой, приправленный прохладным квасом и вином, быстро восстановил силы англичанина.

Якуб оказался прав. Если первая атака слуги с веником была просто невыносимой, вторая, после отдыха, показалась куда как приятнее. После третьего же похода в парную, Свод с разочарованием узнал, что париться уже больше не нужно и пришло время мыться. Холодный туманный вечер теперь совершенно не казался иностранцу неуютным.

Напротив, Ричи чувствовал, что сейчас готов обогреть теплом своего парящего тела чуть ли не весь мир. За время, когда они шли к замку, дрожь осенней ночи так и не успела пробраться к нему под одежду. Они еще немного постояли меж каменных колонн, вдыхая чудный запах опавшей листвы, смешанный с дымом далеких невидимых костров.

Вскоре на порог вышел старый слуга Адам и, поклонившись, позвал господ в дом. У большого стенного камина их ждал богатый стол и снова вино.

Увидев бутылки, Свод вяло возразил:

            — Якуб, мне сейчас так хорошо! Я вот думаю, а стоит ли портить вечер таким обильным употреблением вина?

            Война тут же перевел слова англичанина озадаченному Савицкому и по лицу того Ричи сразу понял, что никто и ничего портить и не собирается. Вскоре Война перевел Своду буквально следующее:

            — Вам, Свод, еще повезло, что здесь нет отца. По случаю приезда таких высоких гостей у нас в доме обычно пьют не из бокалов, а из шапок!

            Очень скоро англичанину представилась возможность оценить то самое дивное умение пить шапками, передавшееся по наследству лихой молодежи. Дошло до того, что поздно ночью подняли и напоили даже слуг. И если старик Адам все норовил подняться из-за стола – все же вокруг паны сидят! – то Юрко накачали так, что тот, на свою беду, начал изображать, как пан Матей в то время, когда проездом здесь был радивилловский итальянский театр, танцевал с той иностранной панной, что показывала в действе царевну.

Слуга так увлекся кривляньями, что молодой Савицкий, не выдержав подобного нахальства, схватил саблю и стал гоняться за ним по дому. Думается, пан Матей так и зарубил бы перепившего Юрко, если бы тот не упал на колени и не вымолил-таки у него прощения.

Заплаканного и раскаявшегося слугу в наказание связали и приказали старику Адаму не трогать до утра. Потом допили оставшееся вино и отправились спать.

Само собой, после такой ночи утро у панов не задалось. У всех с перепою страшно трещали головы. Не без удивления обнаружили под охраной Адама связанного Юрко. Пан Матей сильно удивлялся  тактичному рассказу Адама о том, как накануне бедный Юрко едва не расстался с жизнью.

Вспомнив причину своего вчерашнего гнева, пан Савицкий не стал углубляться в подробности своих деликатных воспоминаний, а великодушно приказал Адаму освободить убитого раскаянием Юрко и налить тому вина прощения ради. За подоспевшим завтраком паны и сами с удовольствием причастились.  После этого всем стало заметно легче.

Свод, едва только отступило похмелье, поймал себя на мысли, что в эту ночь, он несмотря ни на что, прекрасно отдохнул. Все же, что ни говори, а Война оказался прав, баня – отличное лекарство для тех, кто отягощен разного рода воспоминаниями.

Как ни хорошо было у Савицких, но в полдень гости засобирались в дорогу. Пан Матей был просто безутешен.

            — Куда вы? — отговаривал он их. — Если поедете сейчас, придется вам спать в каком-нибудь габрейском местечке[26]. Завтра бы с самого утра, Якуб? Ведь выезжая с рассветом, добрались бы намного дальше!

            Свод прекрасно понимал, какие цели преследует молодой хозяин имения, приводя веские доводы по поводу переноса их отъезда, однако в глазах Якуба Войны ясно читалось: «Прости, мой друг, но что бы ты не сказал, нас ждет дорога».

            Савицкий был прав. Вечер застал их у какого-то еврейского местечка. Из-за воспоминаний о веселой компании, или о том, что пан Матей как-то уж очень нехорошо отзывался о подобном месте, экипаж пана Войны проследовал мимо этого селения. Опускалась ночь.

Их поезд остановился посреди встретившейся небольшой деревеньки. На постой попросились к русскому священнику, живущему «греческим законом»[27]. Свод, обознавшись в полутьме, учтиво поприветствовал попа «миссис», что ничуть не обидело святого отца, не знающего английского. Впрочем, виной тому было только нежелание правоверных священников обучаться иным языкам.

Ужинали скромно, благо раньше весьма плотно пообедали в лесу, а утро нового дня встречали с восходом солнца. Это священник постарался продемонстрировать гостям свою глубокую набожность и потому, как самый закоренелый язычник, приступил к молитве,  едва лучи холодного осеннего солнца озолотили чистый и высокий небосвод.

Завтракали в этот раз дважды: скромно у того самого набожного священника и немного погодя в лесу. После второго завтрака жизнь приятно преобразилась. Мягко светило солнышко, лесная дорога стала заметно шире, и докучающие ранее ветки не могли отвлекать Свода и Войну от подбирающейся дремы. Вскоре они крепко уснули под монотонное поскрипывание колес и рессорных стяжек, расположившись друг напротив друга на мягких поездных диванах.

Экипаж тем временем двигался все дальше и дальше. Как-то совсем уж незаметно подошло и обеденное время. Слуги, заметив впереди достаточно большое поселение, остановили поезд и разбудили пана Войну.

— Паночку, — легонько постучал в окно Збышек, самый молодой из них, — апапярэд Руднікі[28].

Дождавшись, когда заспанный пан Якуб выглянет в окно, слуга указал в сторону села:

— Пан Война, мы ўжо не раз тут былі з панам Крыштафам. У iх карчме робяць пад’есці хутка і смачна[29].

— Тут, пан, — вступил в разговор и Зыгмусь, — даже сенаторов содержат на довольствии, когда те разгуляются тут без Короля. Или вы, мой вельможный пан, снова желаете откушать по-походному?

— Что там случилось? — осведомился, зевая, помятый Свод, выглядывая из-за плеча Якуба.

— Нам, — ответил тот вполоборота, — предлагают откушать горячего в местной корчме. Я думаю, на этом мы сэкономим массу времени.

— А что, — колко пошутил Ричи, — мы уже экономим?

— К счастью, пока только время, — парировал Война, открывая дверь. — Ну что ж, — обратился он к Зыгмусю, не отрывая взгляда от раскинувшегося перед его глазами пейзажа, — будь по-твоему. Давай отобедаем в корчме. Только обустрой там все побыстрее. Вот, — Якуб отсчитал слуге четверть талера мелкой монетой, — скажешь хозяину, чтобы подал к обеду вина, да и про себя там не забудьте, не помирать же вам с голоду...

— Благодарю, — с нескрываемой радостью поклонился слуга и подмигнул Збышеку, мол, учись, пока я жив. В один миг они взобрались на козлы, и экипаж плавно тронулся в путь. Якуб вернулся на еще хранящее его тепло место, закрыл болтающуюся на ухабах дверь и сладко потянулся. Свод, глядя на это, тихо произнес:

— Эти шалопаи, похоже, забыли, кто должен закрывать дверь. Как бы они, одурев от голода, не привезли нас на обед в какой-нибудь хлев.

— Обижаете, Ричи, — ответил Война, — за все время пути у нас еще ни разу не было случая убедиться в том, что мой дядя отрядил нам в дорогу неумех.

Едва богатый конный поезд подъехал к добротно обустроенной корчме, один из помощников корчмаря пулей вылетел на порог и, моментально оценив экипаж, принялся услужливо вертеться вокруг важных господ.

— Ну и жулик, — сказал, глядя на это, Свод, — должно быть, ему тут неплохо живется.

— Ну что вы, Ричмонд, — напуская на себя царственное величие, вальяжно произнес Якуб, — это просто добрый человек.

— Как же, — проходя в здание корчмы, заключил Свод, — посмотрел бы я на него, будь мы с вами не в дорогих немецких платьях…

Вопреки опасениям Свода, обед получился славным. Дошло до того, что, выйдя после него во двор, Ричи, к удивлению Якуба, наконец вспомнил о своем носовом платке. Он демонстративно достал его и принялся с ленцой обмахиваться от проступившей послеобеденной испарины. Какая-то безумная муха, видно, потерявшаяся во времени и не отошедшая на зимнюю спячку, пролетая мимо, не преминула приклеится к плоскому английскому лбу.  

Слуги уже были наготове. Двое сидели на козлах, а третий, стоящий на заднем коньке, томно отметился смачной отрыжкой. Заметив господ, он тут же по-солдатски вытянулся и замер.

— Пан, — услышал позади себя Война голос корчмаря и обернулся.

— Что-то случилось, милейший?

— Нет, молодой пан, ничего, однако ж я не советовал бы вам ехать сейчас через площадь. Езжайте в объезд, возле мельницы.

— А что так?

— На площади сейчас многолюдно, не проехать. Будуць біць пакаранку[30].

Свод насторожился:

— Что он говорит?

— Подождите, Ричи, — остановил его Якуб и снова обратился к корчмарю: — И что, это надолго?

Хозяин корчмы пожал плечами:

— Хто ж яго ведае, паночку? Яно, калі і не заб’юць, то не надта хутка будзе, а калі хто не разлічыць ды заб’е... Не, — заключил корчмарь, бросая кислый взгляд поверх панских голов, — едзьце лепш праз млын.[31]

— Добра, дзякуй[32]!

— Ну что, Свод, — перешел Война с белорусского, что паны называли мужицким, на английский, — придется нам ехать в объезд.

— Почему это? — лениво возразил тот.

Якуб пояснил:

— В некоторых местах у нас на площадях есть специальный столб. К нему привязывают наказанных и по польскому обычаю…

— Убивают?

— Ну что вы. Совсем не обязательно. Мы не настолько кровожадны. Просто приводят в исполнение наказание. Так вот именно сейчас там кого-то будут наказывать. Корчмарь говорит, что это может затянуться надолго. Придется объезжать. Площадь будет полна людей.

— Якуб, — неподдельно заинтересовался англичанин, — неужели вы не хотите посмотреть на это?

Война вздохнул:

— Ричмонд, я хочу посмотреть на свое личное имение. Поверьте, по пути у нас еще будет достаточно всякого рода вещей, способных задержать нас даже до зимы, если, конечно, нам вот так придется постоянно останавливаться и что-то рассматривать.

Свод был непреклонен:

— Я первый раз вас прошу, Якуб. Мне представилась редкая возможность понаблюдать за этим со стороны. Да и сами посудите, что за удовольствие влезть после сытного обеда в экипаж и трястись в нем с переполненным нутром, то и дело думая, а не выпрыгнет ли все это сейчас обратно?

— Не хочу вас расстраивать, Ричи, — возразил Война, — но на площади тоже случается такое, от чего выворачивает нутро.

— Ну, — улыбнулся Свод, — по крайней мере, если это и случится, то вне нашего поезда.

— Весьма утешительно, — ухмыльнулся в свою очередь и Война, — что ж, будь по-вашему. Только пообещайте беречь мой увесистый кошель. Жулья на площадях достаточно, еще, не дай бог, его кто-нибудь срежет.

— Клятвенно обещаю, — торжественно и с улыбкой приложил руку к сердцу Свод, — защищать ваш драгоценный кошелек от преступных посягательств извне и жестоко карать тех, кто рискнет посягнуть на его содержимое!

 

ГЛАВА 7

Похоже, корчмарь знал, что говорил. На небольшой площади этого скромного поселения собралось что-то около трех сотен человек. К моменту, когда Свод и Война в сопровождении Зыгмуся подошли к «позорному месту», наказание уже приводили в исполнение.

К саженному бревну была привязана молодая девушка, а здоровенный детина размеренно и жестко хлестал ее плетью. Собственная шкура Свода не раз была исчерчена подобным пером палача. Поэтому он был немало удивлен, когда увидел, что, несчастная жертва наказания не роняла ни звука. Она только выгибалась всем телом, сильно прикусив нижнюю губу, отчего верхний край ее острого подбородка побелел.

Темные длинные волосы были распущены. Они, прилипая к лицу, скрывали от всех единственное проявление женской слабости — обильные слезы.

Якуб подтолкнул слугу, и тот, мигом уразумев, что требуется пану, сделал несколько шагов вперед и стал расспрашивать людей о происходящем. Ему отвечали неохотно, предпочитая помалкивать в поле видимости важных, разодетых, как князья, господ. Вскоре Зыгмусь вернулся.

                — Ну, что там? — тихо поинтересовался Война.

            — Ей присудили тридцать плетей за воровство. Она три дня тому назад украла два талера у какого-то Винсента, лавочника, у которого служила.

            Далее слуга, дабы не привлекать постороннего внимания, поведал пану всю услышанную историю бедной девушки на ухо. После этого пришло время Якубу пересказать ее Своду.

            — Ее наказали за воровство, — как можно убедительнее начал Война, с опаской ожидая реакции англичанина на это зрелище. — Она призналась в этом, Ричи. Что делать? Не нужно было воровать у хозяина. Ее накажут и отпустят, правда, скорее всего, заставят отработать украденные деньги.

— А сколько она украла?

— Два талера.

Толпа на площади вздохнула. Наказание прекратилось. Большая часть людей сразу же отправилась подальше от лихого места. Другие же, особо охочие до любой болтовни, задержались у столба, чтобы выслушать плохо различимые на расстоянии речи какого-то неприятного плешивого человека.

Тяжелый взгляд Свода не предвещал ничего хорошего. Якуб развернулся и попытался увлечь своего заграничного гостя в сторону дожидавшегося их у корчмы экипажа:

— Идемте, Свод, нам нужно ехать.

Англичанин в ответ на это только сузил глаза.

— Мистер Война, — через несколько мгновений сдержанно произнес он, — я хочу подойти поближе, послушать, о чем там говорит тот… лысый.

Якуб сразу понял, что дело может приобрести нежелательный оборот.

— Ричи, — поворачивая англичанина к себе, серьезно сказал он, — это не какое-то праздное развлечение. Человек совершил ошибку и получил за это наказание. Все, что тут происходит, — законно. Мне решительно не нравится ваш взгляд. Я даже боюсь себе представить, что может произойти, если мы подойдем или, не дай бог, во что-либо вмешаемся. Да и что вы хотите услышать? Вы ведь все равно ни слова не понимаете по-польски.

Свод наконец оторвался от созерцания площади.

— Давайте подойдем, — продолжал настаивать он. — Ничего страшного не произойдет, уверяю. Смею вам напомнить, мистер Война, что я всего лишь пират, а не рыцарь-романтик из прошлого века. Признайтесь, ведь вам тоже неприятна эта ситуация?

Война неохотно кивнул в ответ.

— Хорошо, — продолжал гнуть свою линию Свод, — давайте тогда договоримся. Я сейчас не стану делать ничего, что могло бы скомпрометировать молодого пана, но он за это подойдет со мной туда, — Ричи кивнул в сторону площади, — и там окажет мне некую мелкую услугу. Вы правильно заметили перемену моего настроения, Якуб. Думаю, для нас обоих будет лучше, если мы сделаем так, как я говорю.

Война в тот же миг преобразился. Становилось ясно, что время игр прошло, а сложившаяся неприятная ситуация требовала быстрых и точных решений.

— Если я правильно вас понял, — размеренно и с нажимом начал Война, — вы не оставляете мне шансов?

Свод едва заметно прикусил губу.

— Оставляю, дьявол! — выругался он. — Я совсем забыл о том, что вы в любой момент можете отказаться от моих услуг и вообще послать меня к чертовой бабушке.

— Могу, Свод, но что-то мне подсказывает, что, сделай я это, вы, как весьма решительный человек редкой профессии, в случае моего отказа запросто можете изрубить в капусту и меня, и дядюшкиных слуг? Я оружейный мастер, но далеко не мастер владеть оружием. Должен признать, что вы все же провели меня, прикидываясь не заинтересованным чем-либо человеком. И тем не менее, даже сильно рискуя, в данный момент я не пойду у вас на поводу.

— А если взамен на это я пообещаю вам… нет, поклянусь в том, что никогда не причиню вреда никому из вашего рода?

— Так-таки поклянетесь?

— Клянусь!

Война коротко вскинул глаза к небесам и прошипел сквозь зубы:

— Не пойму, чего вы добиваетесь, Свод?

Англичанин неопределенно пожал плачами:

— Я всегда думал, — признался он, — что такое возможно. Идет казнь, и вдруг появляется какой-то человек. Он, словно сказочный чародей, отменяет страшное наказание и приговоренного просто отпускают. За всю свою долгую жизнь я ни разу этого не видел, но почему-то был уверен в том, что это возможно. Как вы считаете, Якуб? Ведь это маленькое чудо могло бы случиться где угодно, почему бы тогда этому не произойти в Литве? В общем, если облачить в слова мои желания, то я просто хочу выкупить и освободить эту девушку.

— Поня-а-атно, — недовольно протянул Война, — значит, «выкупить» — это относится ко мне, а «освободить» вы великодушно оставляете себе. Что ж, весьма благородно.

— Не обижайте меня, Якуб. Я не так часто в своей жизни искренне порывался сделать что-то хорошее. Видит Бог, чтобы перечислить подобное, достаточно будет пальцев рук Генри «Шпильки»[33].

— Хорошо, — увлеченный игрой в добрых волшебников Якуб сложил руки в молитве и красноречиво вскинул глаза к небу. — Чего не сделаешь, Господи, ради исправления овец твоих заблудших. Итак, с чего мы начнем?

— Для начала давайте подойдем ближе.

Они без труда пробрались через изрядно поредевшую толпу. В это самое время человек, обращающийся к гражданам у позорного столба, закончил свои нравоучительные речи и стал помогать исполняющему обязанности палача отвязывать измученную жертву.

Свод, глядя на обессиленное тело девушки, сползающее на землю, просто почернел лицом. Не в силах больше смотреть на то, как палач и недавний «чревовещатель» принялись заботливо сматывать освободившуюся веревку, Ричмонд подошел к столбу.

Боль свежих ран не давала возможности несчастной опереться спиной на грязное, пропитанное потом и кровью многих жертв бревно. Она, став на четвереньки, медленно потянулась, откидывая голову назад. Темные волосы, словно креольские шторы, открыли смуглое и, черт побери, очень красивое лицо.

Свод, все это время с состраданием наблюдавший за девушкой, сел рядом с ней на корточки. Палач и «чревовещатель» дружно выпучили глаза. Как же, достойно ли важного пана подобное поведение? Война, находясь в нескольких шагах от места этих событий, был сосредоточен и задумчив.

Ричи тем временем старался заглянуть в полные боли глаза жертвы. Она, подогнув под себя ноги, села на землю. Не желая сейчас встречаться взглядом ни с кем, несчастная девушка часто захлопала слипшимися от слез густыми ресницами.

Свод встал.

— Мистер Война, — задумчиво сказал он, — спросите, у кого можно выкупить ее.

Якуб звучно потянул в себя воздух и после этого с тяжестью в голосе ответил:

— Ричмонд, боюсь, что все это не так просто.

— Я лишь прошу вас спросить.

— Хорошо.

Война сосредоточенно сжал губы и, обращаясь к растерянному палачу, спросил:

— Скажите, …милейший, вы не знаете… с кем можно обсудить…? Словом, этот богатый иностранец интересуется, кому принадлежит девушка и у кого можно выкупить ее свободу?

Палач округлил глаза и кивнул на своего помощника-«чревовещателя». Тот тоже был огорошен подобным вопросом. Судя по всему, это и был тот самый лавочник Винсент, у которого несчастная жертва, в данный момент вполоборота испепеляющая Якуба недобрым взглядом, украла деньги.

Война приценился к торговцу. Лысый красноносый мужик в засаленной телогрейке, только и всего…

Взгляд в один миг преобразившегося Войны был красноречив:

— Знаете, пан… э-э-э?

— Винсент, — прохрипел не готовым к работе горлом лавочник.

— Вин-сент, — повторил по слогам его имя Якуб. — Этот важный господин перед вами не кто иной, как старший приказчик охотничьих угодий самого государя Жигимонта II[34]. Я бы, — добавил он весьма значительно, — на вашем месте серьезно задумался, возможно ли ответить отказом такому злопамятному человеку. Наше счастье, что заможны[35] пан не знает ни одного из посполитых языков.

Война оглянулся назад и окинул взглядом площадь, на которой осталось что-то около двадцати зевак, двое из которых были слуги дяди Бенедикта, быстро сообразившие, что панам может понадобиться их помощь.

Якуб подмигнул им, повернулся и заговорщицки произнес:

— Как вы думаете, сколько нужно денег родственникам этой девушки и, естественно, вам, чтобы уладить все вопросы?

Винсент вспотел. В его планы никак не входило ссориться с такими важными панами. Впрочем, и решение продавать находящуюся у него в услужении и проворовавшуюся девушку пока еще не посещало эту лысую голову. Что же делать? Судья давно ушел, и посоветоваться в этом странном деле сейчас было не с кем.

— Вы думаете, родственники будут против? — продолжал давить Война.

— Да у нее, — все еще пребывая в глубоком замешательстве, промолвил лавочник, — всех родственников-то только брат, да и тот в тюрьме.

— Тем более. Насколько мне известно, она сделала вас беднее на два талера, я плачу еще три сверху, всех пять, и она едет с нами в имение одного знакомого пана под Дрогичином, где мы оставим ее, обеспечив привычной работой и неплохим содержанием. Вельможный пан очень мягок сердцем к мучениям несчастных.

Говоря это, Якуб уперся взглядом в лицо перепуганной девушки. Та, позабыв о боли, озабоченно вертела головой и всматривалась в лица тех, кто в данный момент решал ее судьбу. Свод, словно понимая слова Войны, снова присел на корточки и взял ее за руку.

— Напрасно, Ричи, вы это сейчас делаете, — сказал на английском Война, — если правда то, что от вранья люди становятся косыми, думаю, уже к сегодняшнему вечеру я стану косить на оба глаза. Хотя… Знаете, хорошо бы было, если бы вы сейчас резко встали и зло начали мне угрожать, гневно выкрикивая «Сигизмунд»…

— Что вы ему говорите? — испуганно осведомился Винсент.

— Я, — спокойно ответил Война, — пытаюсь его отговорить от покупки, спрашивая, что на это все скажет король Сигизмунд? Но похоже на то, пан Винсент, что и мне, и вам в скором времени может быть худо от подобных вопросов. Этот «охотник» в большом почете у молодого короля.

В этот момент глаза Свода сузились, метнули молнии и Якубу в самом деле стало страшно от гневных выкриков и угроз англичанина. Лавочник побелел, а палач и вовсе отступил шага на три назад, готовый в любой момент упасть на колени перед разъяренным паном.

— Черт! — накричавшись вволю, заключил наконец Ричмонд. — Я не знаю, что мне еще говорить! Не знаю что!!!

— Он спрашивает – сколько? — дрогнувшим голосом произнес Война, обращаясь к Винсенту. — И еще интересуется, не думаете ли вы, что ваши жизни будут стоить ему дороже?

— Ек! — икнул придавленный страхом лавочник. — Вельможный пане, как вы думаете, если я попрошу у него четыре талера?

Война тяжело вздохнул:

— Свод, крикните что-нибудь короткое.

— Толстая свиная задница! — яростно рявкнул Ричи.

Якуб замотал головой:

— Нет, пан. Он даст три талера с четвертью и никак не больше этого.

— О! — не унимался англичанин. — Смотрите, эта задница еще и разговаривает!

— Вот видите, Винсент, — торопил Война, — лучше не тянуть.

— Да, конечно, пан, хотя я…

Дожатый лавочник замялся, а Якуб тем временем махнул слугам, и они в один миг оказались рядом.

— Проводите пана Свода и эту служанку к поезду, — скомандовал Война, холодея, — Ричмонд, — добавил он по-английски, — берите ее и ведите с богом в наш экипаж, только с достоинством и медлительностью короля. Слуги вам помогут. Главное, чтобы сейчас ваша панна все не испортила.

Но «панна» ничуть не упиралась, напротив. Она потупила взгляд, послушно встала и отправилась вслед за сопровождением в сторону корчмы. Лавочник провожал их взглядом падающего в пропасть человека. Театральное действо пана Якуба входило в завершающую стадию.

— Вы родились под счастливой звездой, пан Винсент, — с облегчением произнес он, — я еще никогда не видел, чтобы гнев этого англичанина остывал так быстро!

Взгляд лысого торговца немного потеплел, но он молчал.

— Давайте же, — продолжал Война, — немедля проведем расчет. Знаете, если сейчас вдруг обнаружится, что ваш парень перестарался и у девушки серьезные повреждения — не сносить тогда головы ни ему, ни вам, ни судье, отмерившему ей столько плетей. Молодой король очень не любит, когда ему докладывают о том, что где-то страдают юные девы.

Война нарочито широким жестом достал денежную мошну, и у оторопевшего лавочника, увидевшего все это великолепие перед собственным носом, невольно открылся рот.

— Вот видите, — отсчитывая три с четвертью талера, с наигранной завистью произнес Якуб, — какой кошель монет берет пан охотник в заурядное путешествие?

Бедняга Винсент протянул к вельможному пану ватные руки, получил деньги, и, пока его одеревенелые пальцы медленно зажимали монеты польской чеканки в кулак, пан уже был на другом конце площади.

 

Они выехали немедля, той самой дорогой возле мельницы, о которой им говорил корчмарь. Все это время, кроме Войны, который все время командовал: «Быстрее, Збышек, быстрее!», никто не проронил ни слова.

Сразу за Рудниками дорога резко сворачивала в рощу. Экипаж стало неистово болтать на лесных ухабах, и слугам хочешь не хочешь, а пришлось сбавить ход отчаянно скрипевшего на ямах поезда.

Война был перевозбужден. Побелевшие пальцы его рук отливали синевой и мелко тряслись, выдавая присутствие в девственной душе молодого пана приступа нервной лихорадки. Пережитая опасность заставляла его сердце брыкаться в распираемой судорожным дыханием груди. Якуба невольно передернуло. Чувствуя на себе внимание Свода, он не стал размениваться на любезности со спасенной ими панной. Напротив, придавив ее к дивану строгим испытующим взглядом, он спросил голосом, полным змеиного яда:

— Как вы себя чувствуете, панночка? Надеюсь, вы понимаете, что находитесь в компании не каких-то там похитителей невест или добрых чародеев, спасающих проворовавшихся девушек?

Красавица на миг густо покраснела, после чего, превозмогая боль в рассеченной хлыстами спине, выпрямилась и гордо ответила:

—     А я і не прасіла шляхетнага пана мяне ратаваць цi выкупляць[36].

— Это я к тому, глупая, — спокойно ответил на дерзость Война, — чтобы панночка знала свое место. Не надо кормить панов «мужыцкай мовай», я ее хорошо знаю. Отвечай лучше, как тебя звать и как давно промышляешь воровством?

Девушка повторно зарделась. Было заметно, что слова пана задели ее за живое:

—     Звать Михалиной, а воровать... Не для того дал мне Бог руки. Я из венэев[37].

—     О! — удивился Якуб, — так, значит, ты ничего не брала у лавочника?

— Брала, — честно призналась девушка, — брала потому, что больше взять было негде.

—     И для чего ж ты решила обогатиться?

Панночка тяжко вздохнула:

—     Брата хотела вызволить из тюрьмы.

Война откинулся назад и криво ухмыльнулся, услышав такое наглое вранье:

— Что-то я не слыхал про то, чтобы крестьяне за два талера запросто могли освобождать заключенных. Брат твой, мабыць, таксама аторва, раз пакутуе зараз у турэмных мурах[38]?

Девушка, смелея прямо на глазах, поправила сползающий с плеч темный суконный платок и твердо ответила:

            — Брат в тюрьме не за воровство или обман. Просто он не со всеми панами в ладах.

            — Поня-а-атно, — полным сарказма голосом протянул Война, — я вижу это у вас семейное…

            Он оставил панночку в покое и вкратце поведал услышанную от нее историю Своду.

Англичанин все это время пристально рассматривал литовскую красавицу. Война заметил это, но едва только он собрался пошутить по этому поводу, как Ричи обратился к нему сам, причем обратился со странной просьбой:

            — Якуб, не могли бы вы попросить ее показать спину? Я боюсь, что тот верзила мог сильно навредить ей.

Война округлил глаза.

            — Знаете, Свод, — сдержанно ответил он, — в наших краях даже крестьянки имеют понятие о женском достоинстве, и она скорее умрет, чем сделает то, о чем вы сейчас просите. А ко всему еще, не являясь панной высокого рода, она, не задумываясь о последствиях, может отвесить нам обоим по хорошей оплеухе, ведь руки у крестьянок очень быстрые и сильные.

— Якуб, — вызывая все возрастающее удивление в глазах своего собеседника, настаивал Ричи, — я вижу, как она страдает. Ей больно. Те двое не имели права так ее избивать.

— Прекратите, Свод, — зло зашипел Война, чувствуя, что пират пока так и не пришел в себя после пережитого в Рудниках. — Я, — с сожалением выдохнул Якуб, — все же подозревал, что это дело простой игрой в добрых волшебников не закончится. Повторяю, она получила то, что заслуживала по закону. У нас так принято, правда, не везде…

И вдруг Война умолк. Позади поезда ясно слышался стук копыт. Свод моментально вскочил и вытащил спрятанную за малым дорожным коробом саблю. Это был подарок пана Бенедикта по случаю чудесного спасения любимого племянника. Война не стал возражать. Хоть это был и его подарок, однако этому изысканно украшенному оружию сейчас было самое место в умелых руках англичанина.

Мимо окна экипажа пронеслась тень одинокого всадника. Война, сопровождая ее взглядом, прижался к стеклу. Это был молодой, как видно, знатный человек в хорошей одежде и, к счастью, без оружия.

Он на ходу поговорил о чем-то со слугами и вскоре экипаж остановился. К двери подошел Збышек.

            — Пан Война, — снимая шапку и кланяясь, произнес он, — там пан Ян Сульцер из Мостов. Он просит возможности поговорить с вами.

            — Что за черт, — тихо выругался Якуб и вышел из экипажа.

Было слышно, как молодой Война вступил в оживленный разговор с остановившим их всадником. Свод, чувствуя, что может понадобиться своему молодому другу, позвал Збышека и, показав тому на дверь поезда, смотри, мол, за девушкой, отправился к беседующим.

Война не очень-то обрадовался появлению англичанина. Разговор с его новым знакомым Яном Сульцером совершенно не касался событий в Рудниках, а потому Якуб не намеревался продолжать его долго. С появлением же Ричи Войне ничего больше не оставалось, как представить Свода рыжеволосому Сульцеру, местному лихому щеголю, представшему перед проезжающими мимо его земель господами в зеленом, расшитом серебром камзоле и шикарных высоких сапогах.

Демонстрируя верх такта и тонкую изысканность манер, Ян Сульцер отвесил полный почтения поклон представленной ему иностранной особе. Якуб перевел англичанину несколько дежурных вопросов о том, какие же впечатления складываются у европейца от поездки по их скромному воеводству. Хитрец Ричи, заинтересованно рассматривающий прекрасную лошадь местного повесы, щедро вылил в ответ тому сладкую патоку лести:

– Всё просто изумительно, сэр! У вас прекрасная природа, такие пейзажи! Встречающиеся мне люди красивы и, — добавил он двусмысленно, — что для меня особенно приятно, некоторые из них имеют под седлом лошадей, достойных кареты самого короля Сигизмунда!

Война недовольно сморщился, но послушно перевел и эти слова англичанина. По взгляду упоенного лестью Яна было заметно, что речи иностранца произвели на него должное впечатление.

            — Я, — продолжал Свод, — долгое время на колесах и не особенно обращал внимание на местных лошадей. Знаете, — внезапно разоткровенничался Ричи, и Якуб тут же заподозрил что-то неладное, — я чувствую неподдельную тоску по седлу. Меня, страстного любителя верховой езды, немного утомило наше продолжительное перемещение в экипаже.

Война снова перевел слова иностранца Сульцеру. Ян понимающе кивнул и полным учтивости голосом произнес:

— Да, пан Свод, я с вами полностью согласен. Я и сам больше признаю верховые путешествия. Все эти коляски и экипажи... Если они когда-либо и будут мне по нраву, то только в старости. Пока же я молод, не могу отказать себе в удовольствии прокатиться с ветерком!

Пан Война, спросите, может, пан Свод окажет мне честь, взяв моего Ольгерда, и пока мы с вами будем беседовать, удовлетворит свое желание?

Едва только последние переведенные слова долетели до ушей Свода, тот просто с отеческой благодарностью обнял Сульцера и поцеловал его в щеку. Через миг добившийся своего хитрый пират уже сидел в седле.

Пока молодые паны мило продолжали беседу о каких-то мелочах, англичанин лихо промчался далеко вперед, после чего вернулся, проскакал мимо них и с улыбкой счастливого человека подъехал к поезду.

Якуб не видел, что он там делал, однако в момент, когда он отъехал и без камзола стремглав понесся в лес, на лице стоящего у экипажа Збышека появилась странная растерянность.

Дабы не пугать оставшегося без лошади гостя, Война углубился в весьма занимающие Сульцера рассказы о загранице, повествуя о таких вещах, о которых в свое время зарекся даже вспоминать. Когда же немало развеселившие Яна воспоминания закончились, а Свод (будь он неладен!) все еще не появился, Якуб затеял разговор о деле, которым по приезду на родину он собирался заняться.

Пан Сульцер был немало удивлен, узнав о том, что его собеседник не собирался почивать на лаврах знатной польской фамилии, а серьезно намеревался поднять литовское оружейное дело. Полученное образование позволяло Войне с полной уверенностью утверждать, что пушки Великого Княжества Литовского скоро будут почитать лучше немецких. Пан Война даже поделился тайной о том, что один из его друзей, живущих сейчас на Руси, придумал, как можно лить пушечные стволы и ядра без шва, что значительно увеличит дальность орудийного выстрела.

Свода все не было, и раздосадованному Якубу пришлось поведать еще и о том, что его русинский друг Афанасий Чохов на свой страх и риск тайно рассказал ему всякого рода находки и новшества, которые он придумал для своего ремесла. По его мнению, это будет настоящий прорыв в деле оружейного литья…

Время шло, и Война уже просто не мог приложить ума, о чем еще поговорить с Сульцером. Тогда он, непонятно к чему, стал расспрашивать Яна о том, как местные отпрыски знати развлекаются, какие у них в ходу танцы, наряды, каковы виды Сульцера на местных девушек и не собирается ли Ян в скором времени жениться?

Едва только оторопевший от подобной прямоты Сульцер начал уклончиво отвечать на этот непростой вопрос, из леса появился всадник. Это был Свод. Пока зардевшийся Ян мялся, не зная, как поведать Якубу о своем увлечении панной Ялоцкой, Свод подъехал к поезду, бросил что-то внутрь экипажа, подхватил камзол и только после этого, одеваясь на ходу, направил распаленного долгой скачкой коня к молодым людям.

— Мистер Война, — расплываясь в усталой улыбке, крикнул Ричмонд, подъезжая ближе, — скажите, пожалуйста, господину Сульцеру, что резвее и красивее лошади я не встречал никогда, а уж я-то повидал многое.

— Будьте добры, — продолжил Свод, лихо спрыгнув со взмокшего от бешеного галопа скакуна, — как следует поблагодарите нашего мистера Яна. Скажите ему, — добавил Ричи как-то двусмысленно, — что теперь я удовлетворен полностью…

Война будто в полусне перевел слова англичанина Сульцеру. Умело подогретое иностранцем самолюбие снова заставило того покраснеть. Времени была потеряна просто уйма, поэтому Якубу пришлось извиниться, сказав о том, что дорога не ждет, и как не жаль, но даже с таким приятным собеседником, как пан Сульцер, придется расстаться.

Ян с сожалением вынужден был согласиться. Взяв с Якуба честное слово, что тот при случае непременно посетит скромное имение Сульцеров, он вскочил на своего измученного Сводом коня и, поклонившись, ускакал куда-то в лес по заросшей высоким кустарником дороге.

Слуги, за исключением караулящего девушку Збышека, тут же засуетились, готовясь к отъезду, а Свод и Война медленно направились к поезду.

— Я начинаю от вас уставать, Ричи, — признался Якуб, — что, черт побери, вы себе позволяете? Может, мне стоило бы для вас купить еще и лошадь Сульцера? Где вас носило?

Свод неопределенно пожал плечами:

— Да так, немного прокатился, по делу…

Война поднял ногу на ступеньку и замер. Внутри экипажа испуганно всхлипнула девушка. Он обернулся. Растерявшийся под его испытующим взглядом, Збышек поклонился и отошел к лошадям, а англичанин виновато уставился в землю. Якуб, следуя его примеру, тоже посмотрел вниз. Возле ступеньки поезда лежала окровавленная кисть чьей-то руки, а на полу подаренная дядей сабля Войны, на клинке которой застыли бурые пятна.

— Я не мог их не «отблагодарить», — леденящим душу тоном произнес Свод.

 

ГЛАВА 8

Война был просто вне себя от бешенства. Он дал по четверти талера каждому из слуг за молчание. Столько же он отсчитал Своду и девушке и со словами: «Возвращайтесь оба в тот ад, который вас породил!» — натурально высадил их из экипажа.

Так и остались они одни на узкой лесной дороге. Два человека, не способных даже понять друг друга. И если Свод просто пребывал в растерянности, то Михалина готова была умереть от страха, находясь рядом с ним. Еще бы! Ведь когда Свод вернулся из Рудников, он, коротко выкрикнув какие-то слова, бросил к ногам девушки саблю, а следом за ней и отрубленную человеческую кисть.

Это уже позже Михалина, остолбенев от страха и не в силах больше смотреть на ЭТО, тихонько столкнула посиневшую человеческую конечность на землю. Конечно, всякое случалось: парни, чтобы напугать ее или шутки ради, могли притащить живого ужа или жабу, но чтобы такое!..

И главное, что же теперь? Как ей, несчастной, быть, оставшись наедине с этим сумасшедшим? «Может быть, как-нибудь сбежать?» — с малой надеждой на успех спрашивала она себя. Конечно, едва ли она представляла, как это у нее получится. Уж очень не хотелось почувствовать позади себя этого расфуфыренного мясника. Как бедной девушке противостоять ему?

Иностранец, глядя на нее, вяло ухмыльнулся и что-то спросил. В ответ она лишь неуверенно пожала плечами. Страх начинал отступать.  Если бы чужак и задумал недоброе, он не стал бы ждать. Здесь, в лесу, никто бы ей не помог. Но пока его взгляд выражал умиротворение, а растерянная улыбка не могла не вызвать расположения. Он повторил свой вопрос.

Михалина никак не могла понять: если этот заможны пан выкупил ее, то почему второй, сопровождающий его, смог выставить их вон? С другой стороны, раз этот пан ее выкупил, то, наверное, ему есть куда отправиться. Почему же он тогда разводит руки в стороны, будто понятия не имеет, что им дальше делать?  

            Девушка осторожно указала тонким, острым пальцем на вельможного пана.

            — Вы адкуль?[39] — спросила она.

            — Аткул? — повторил иностранец, и на его лице отобразилась растерянность.

            Михалина, подумав, что мужицкий язык мог быть ему и непонятен, переспросила пана сначала по-польски, а затем по-русски:

            — Где ваш дом, в какой стороне?

            — Dome?[40] — удивился иностранец, и девушке стало ясно, что он не понимает ровным счетом ничего.

Возвращаться в Рудники Михалина не имела никакого желания, оставалось только двигаться дальше, до ближайшего селения, и надеяться на то, что хоть там кто-нибудь сможет понять этого странного пана и поможет ему добраться домой. Она указала на дорогу, по которой уехал панский экипаж:

— Туда, — кивнула она, — пошли туда…

Они долго и молча брели в лесной чаще, втайне подглядывая друг за другом. Она впервые видела так близко высокородного пана, а он? Он просто любовался ею. Зная многих женщин, он многократно испытал их любовь, но эта литовская красавица отчего-то казалась ему особенной. Ее глаза излучали какое-то необъяснимое спокойствие и чистоту.

Свод отказывался верить разуму, говорящему о том, что ее судили за воровство. «Если что-то такое и произошло, — говорил он себе, — то это чистая случайность или недоразумение».  Те, кто в этом сомневался, были уже им наказаны.  В подобных случаях, оправдывая себя и целясь в торговый бриг, незабвенный Эрбе-пушечник приговаривал: «Видишь, Ричи, люди, награбившие во сто крат больше нашего, безнаказанно ходят по земле и морю. Они и умрут, перекладывая ответ за свою вину на детей и внуков. Что ж, им плевать на своих потомков, а мне плевать на них. Огонь, Скуди! Огонь!»

Темно-серая песчаная земля разъезжалась у их ног свежими следами недавно проехавшего конного поезда Войны, но Свод сейчас даже не думал о Якубе. Наверное, потому, что пират вполне понимал молодого литовца. Едва только тот «оформил» им эту незапланированную лесную прогулку, Ричи не стал спорить, решив, что на месте Войны поступил бы точно так же. Редкий человек смог бы вытерпеть подобные выходки, поэтому все оправдано.

Но каково же было удивление Свода, когда, выйдя на окраину леса, он увидел перед собой знакомый экипаж. Якуб стоял далеко в стороне, глядя куда-то вдаль поверх раскинувшихся вокруг полей. Он был целиком поглощен мыслями и обернулся только после того, как его окликнул слуга, заметивший вышедших из леса Ричмонда и девушку. И даже после этого Война не стал спешить к экипажу, а повернулся и так же неторопливо, как и раньше, побрел куда-то в сторону.

В глазах Михалины застыл вопрос. Свод подвел ее к поезду, а сам с тяжелым сердцем отправился к Якубу.

Пребывающий в глубокой задумчивости Война даже не повернул головы, когда англичанин догнал его и пошел рядом. Назрела необходимость серьезного разговора, но никто не решался начать его первым. Наконец, не выдержал литовец:

— Надеюсь, за то время, пока мы не виделись, с вами ничего дурного не случилось?

Свод набрал было воздуха, но тут же понял, что безоружен. Ему нечего было ответить. Война же ядовито продолжил:

— Что, и никто из моих соотечественников за это время больше не пострадал?

Его лицо было напряжено.

— Знаете, Свод, что-то мне подсказывает, что для меня все же было бы безопаснее оставить вас в лесу, а самому ехать дальше.

            — Видит бог, — прервал его Свод, — я на вашем месте так бы и поступил. То, что мы встретили вас здесь, для меня явилось полной неожиданностью.

            Взгляд Якуба был просто мучителен для англичанина. Тот, к своему удивлению, ясно видел, что Война переживает все произошедшее гораздо тяжелее, нежели сам Ричи. Впервые за долгие годы Своду вновь довелось почувствовать отвратительное ощущение приступа совести, и если раньше он легко мог придушить ее, то теперь приходилось признать — она, черт возьми, еще жива.

Ричмонд повидал на своем веку всяких людей, были среди них и судьи. Удивительно, но у большинства слуг закона были глаза жуликов. Они судили и осуждали, не снимая маски лицемерия, внутренне полагая, что осужденный по сути является им товарищем, с той лишь разницей, что он попался, а они за те же или схожие проступки не попадутся никогда. Но во взгляде Войны одновременно были и осуждение, и приговор, и это было невыносимо. Умирающая, истощенная за долгие годы совесть пирата получила последний шанс на выживание и в данный момент приходила в себя, наказывая хозяина болью всех своих многочисленных ран.

            — Что с вами? — участливо спросил Война, отмечая про себя бледный вид иностранца.

            Ричи сморщился.

            — Мне как-то нехорошо, но я думаю, что это скоро пройдет, — честно признался он, делая паузу и, очевидно, намереваясь что-то спросить.

— Якуб, — наконец выдавил из себя Свод, — скажите, почему вы задержались?

            Война снисходительно улыбнулся и ответил:

            — Не знаю. Только не думайте, пожалуйста, что я руководствовался в этом решении некими светлыми мыслями. Ведь я не стал возвращаться за вами, давая возможность ситуации развиваться самой. Посудите сами, обратно вы бы не пошли. Оставалось только идти вперед. В случае погони вас, Свод, застали бы в лесу, опознали, и вам обязательно пришлось бы отвечать за содеянное.

            Англичанин вздохнул:

            — Интересно, кто бы это смог меня опознать? Простите, Якуб, но-о-о открытость за открытость. Я не так глуп, чтобы даже в порыве слепой мести делать что-либо без подготовки. Опознать, — неопределенно повторил он. — Это было бы крайне сложно по неброским немецким штанам и сапогам, а они мало чем отличаются от литовских. Как известно, швейные мастера германцев в основном проявляют свое запоминающееся искусство в камзолах, а я предусмотрительно оставил его на крыше экипажа. Лошади у меня сейчас нет, а лицо было завязано шейным платком, уж простите, Якуб, но я его выдернул из ваших вещей. Там никто…

            — Возможно, все это так, — перебил его Война, — однако, подстраховавшись таким образом, вы поставили под угрозу меня и, что уж совсем необъяснимо, ничего не подозревающего господина Сульцера. Ведь у него, как вы сами ранее сказали, весьма запоминающаяся в здешних краях лошадь.

            Свод снисходительно улыбнулся:

— Во-первых, мистер Сульцер уехал совершенно в другую сторону, а во-вторых, лошадь у него самая что ни на есть заурядная. Да и не было со мной лошади в тот момент, когда… — Свод многозначительно вскинул глаза к небу.

— Когда? — спросил Якуб. — Может быть, вы мне все-таки расскажете о том, что произошло с вами в Рудниках? Мне нужно обдумать свои дальнейшие действия.

Ласт Пранк внимательно посмотрел в глаза литовца.

            — Я так понимаю, — медленно промолвил он, — это напрямую касается вашего решения в части меня и мисс?

            — Этого – в самую первую очередь, Свод. Вы были правы, говоря о том, что ваше появление может серьезно отразиться на моей дальнейшей жизни. Оно и отражается! Все заметнее и заметнее. Справедливости ради стоит сказать, что я знал, на что шел. Вначале мне виделось, что ваше присутствие сможет в достаточной мере разбавить мою скучную жизнь, теперь же приходится признать, что появившиеся в ней краски меня попросту пугают.

Свод бросил тяжелый взгляд в сторону леса.

— Знаете, Якуб, — сдержанно произнес он, — раз уж вы так великодушно нас дождались, все же было бы лучше сначала уехать отсюда подальше. Нет, правда, — продолжил англичанин, заметив появившуюся странную ухмылку Войны, — я почти уверен в том, что все сделал чисто, однако же лучше перестраховаться. Думаю, удаляясь от этих мест в экипаже, вы будете с бо́льшим удовольствием слушать мой рассказ, нежели дожидаясь здесь того момента, когда кто-нибудь своим вторжением помешает вам сделать это.

Литовец медлил недолго. Он вдруг ясно ощутил в словах Ричи дыхание опасности. Возможно, в данный момент на самом деле где-то на окраине леса, гонимые желанием свершить правосудие, разрубая воздух клинками, уже скакали какие-то люди? Война вздрогнул от нахлынувших видений. Чувствуя, как представляемые им картины риска снова стали пьянить его изнеженное сердце, Якуб резко развернулся и вместо ответа почти побежал в сторону экипажа.

Заметив быстрое приближение пана Войны и Свода, слуги моментально засуетились у лошадей. Запыхавшийся Якуб впихнул растерянно смотревшую на них девушку в распахнутую дверцу поезда, а следом за ней англичанина. Став на ступеньку экипажа, он бросил короткий взгляд на пустынную лесную дорогу.

— Вперед, Збышек! — крикнул Война слуге. — Думаю, миль пять-десять придется ехать несколько быстрее обычного!

Слуги дружно заработали хлыстами. Рессоры поезда застонали от напряжения, принимая на себя все неровности сырой обочины. Мягкая земля неохотно отпускала увязшие колеса тяжелого экипажа. Вскоре хлысты стали свистеть реже. Того запаса боли, что они отмерили лошадям ранее, хватало для того, чтобы пассажиры чувствовали себя неуютно на дорожных ухабах. Трясло порядочно. Михалина, сидевшая напротив вельможных панов, старающихся не сопеть в тщетных попытках восстановить разбитое бегом дыхание, какое-то время вслушивалась в их прерывистый разговор, из которого она ровным счетом ничего не понимала.

Убедившись в том, что ее снова стерегут, несчастная девушка тут же пожалела, что не сбежала в тот момент, когда была одна у панской кареты. Снова ее судьба оставалась невыясненной. Спрашивать что-либо у панов — нечего и думать. Вельможные господа в это время что-то живо обсуждали на чужом языке, а потому несчастной девушке ничего не оставалось, как просто смотреть в окно на заставленные стогами и опоясанные лесами поля, посреди которых изредка возвышались одинокие деревья.

Чаще всего это были дубы. Старики называли их «Пяруновы дрэвы»[41]. Летние грозы, особенно страшные здесь, на Полесье, в августе, не щадили эти величественные, сильные деревья, отчего многие из них имели черные стволы. В народе даже поговорка есть: «каждая вторая молния — дубу, каждая четвертая — тополю».

Одному Богу известно, как после грозовых попаданий эти изуродованные огнем исполины находили в себе силы содержать в порядке свои пышные кроны. Да, как видно, только богу и известно, и имя этого бога – Перун, повелитель грозы и молнии. Он поставлен Всемогущим Родом истреблять земных бесов, прячущихся от его огненных стрел в одиноких деревьях или там, куда только те успеют укрыться. Вскочит черт в стог — молния бьет в стог, вскочит в человека — бьет в человека, в дерево — в дерево…

Дорога стала ровнее, тряска прекратилась, и девушка уснула.

— Ну разве она того не стоит? — глядя на нее, тихо спросил Свод.

Война не ответил, бросая полный безразличия взгляд на дорогую и, по его разумению, бесполезную покупку. Ему было сложно понять англичанина, ведь еще ни одна панна не брала в плен сердце молодого Войны. Его голову сейчас занимали мысли совсем иного толка.

— Хорошо, — произнес Якуб, возвращаясь к предыдущему разговору, — допустим, Свод, что вы на самом деле продумали все и вкусили в награду за это мед безмерного везенья. Допустим, что, как вы говорите и во что я слабо верю, тот несчастный, избивавший девушку, был настолько неосторожен, что стал развешивать омытую ее кровью веревку на стене сарая. Но он же не мог не заметить того, что кто-то срубил у него кисть руки?! Ричи? Молчите? Ох, — тяжело вздохнул Война, — все это от начала до конца вранье. Вы бесстыдно лжете, более того, видите, что я вам не верю, и продолжаете упорствовать в этой безмерной лжи. Признайтесь, ведь все было не так?

Свод надул щеки:

— Пф-ф-ф… — выдохнул он сдавленный в напряжении воздух. — Если хотите, я расскажу вам еще пару историй, более… правдоподобных. Но вы правы, Якуб, все это ложь. Просто голая правда не столь легка и безупречна, как мне бы этого хотелось, и я, вы правильно заметили, не имею никакого желания ее рассказывать. — Англичанин простецки пожал плечами. — Не знаю, будет ли вам достаточно моих гарантий или даже клятвы в том, что все было сделано чисто. Уверяю, вы можете быть совершенно спокойны.

— Спокоен? — возразил Война. — Рядом с вами, Свод?! Вы и спокойствие – вещи совершенно несовместимые. Знаете, Ричи, из того, что касается лично вас, мне интересна еще одна вещь. Вспоминая всю свою недолгую жизнь, я не припомню и трех случаев, когда бы я в чем-то клялся. Вы же только за сегодняшний день сделали это уже дважды. Конечно, не дай бог случиться тем временам, когда слово мужчины, а уж тем более клятва перестанут быть гарантом честности или уверенности в человеке, однако я все-таки стал задумываться, а не являетесь ли вы, Свод, предвестником тех самых смутных времен? Легкость, с которой вы даете клятвы, просто пугает, впрочем, и не только это.

Должен вам признаться, что после знакомства с вами я и сам себя стал пугать. В былые времена я старался обходить стороной все, что касалось каких-либо скользких дел, считал себя спокойным и уравновешенным человеком, но с тех пор, когда в моей жизни появились вы, я живу под постоянным гнетом ощущения какого-то риска, но самое странное, что мне все это нравится…

Свод округлил глаза.

— Нет, правда, — продолжал Якуб. — Я уже много думал об этом. Поверьте, пока вы шли где-то в лесу, да и до этого у меня было достаточно времени для размышлений. Возможно, то, что происходит со мной, объясняется тем, что раньше у меня просто не было такого старшего товарища. Родных братьев и сестер Бог мне не дал, ведь я был первенец, а мать умерла сразу после того, как я появился на свет.

Несмотря на высокий чин моей родни, я вырос в окружении простолюдинов. Меня выкормила грудью крестьянка, у которой в то время у самой был грудной ребенок. Анетта и по сей день считает меня своим, но, — Война отмахнулся, — разговор сейчас не об этом. Помню, — продолжил он, — я страшно уважал Василя, ее сына: за полшапки панских рождественских баранков он мог, не морщась, вогнать себе в бедро иголку. — Война вскинул брови в ответ снисходительную улыбку Свода. — Да, Ричи, я его уважал. Это сейчас я понимаю, что фокус прост и любой может его проделать, достаточно только преодолеть свой собственный страх. А вот в детстве...

            В разное время множество людей вызывали во мне подобного рода уважение, но все так же, дойдя до определенного возраста, я понимал, что незаурядные вещи, которые были доступны им, я уже легко могу делать сам.

Сейчас со мной происходит что-то другое. Встретив вас, Свод, я почувствовал некую Силу, Силу, которую я нигде ранее не встречал. По привычке я потянулся за этим, но вскоре понял, что на сей раз мне никогда не достать того, что я вижу. Но вот в чем загвоздка: если раньше меня восхищало ваше самообладание, смелость и дерзость, то последние события!… Я вдруг понял, что вы и сами не всегда можете держать себя в руках.

            Я еще недостаточно зрелый человек для того, чтобы делать какие-то выводы, но в то время, когда я в одиночестве ехал к окраине леса, меня вдруг осенило. Эта девушка, вернее, ваши чувства к ней... Оказалась ли она сильнее того страшного, что так легко управляет вами? Вернувшись в Рудники, вы сделали страшное, но сделали-то это вы не для себя, а из-за нее? Признайтесь, ведь вы пасуете перед этими чувствами?

Свод тяжело молчал.

— Во-от, — многозначительно протянул Якуб, — правы люди, говорящие, что любовь способна перевернуть горы. Тут хочешь не хочешь, а верить им приходится. Именно так я и рассуждал, останавливая поезд на краю леса.

Бог дал вам возможность испытать это чувство, значит, судьба посылает шанс на спасение вашей грешной, но бессмертной душе. Похоже, вы еще не совсем потерянный человек, Ричи. Вот, собственно, и все причины, что заставили меня подождать вас.

            Свод опустил глаза. Он отчего-то вспомнил старую легенду об умирающем старце, к которому перед смертью пришли сыновья. Двое старших были злы и испорчены, поэтому им он отдал золото и дом, а младшему, тому, что никогда и никому не отказывал в помощи, после того, как братья ушли, сказал:

– Не плачь, сынок! Твои братья получили то, чего заслуживали. Но и ты не останешься в накладе.

— Как, — удивился сын, — у тебя есть еще дом или золото?

— Нет, — ответил отец, — но первое, что я попрошу для тебя у Бога при встрече с ним, – чтобы он дал тебе возможность встретить настоящего друга и настоящую любовь. Этим двоим олухам я отдал многое, а тебе – все».

            — Вы думаете, то, что подтолкнуло меня к мести, и есть любовь? — растерянно спросил Свод, глядя на спящую девушку.

            Якуб недоуменно пожал плечами:

            — Мне бы хотелось верить, что это так. В противном случае, Ричи, вся эта месть горячей крови просто теряет смысл. Хотя я думаю, что все случившееся скверно и не имеет смысла даже в случае своего полного оправдания любовью.

 

ГЛАВА 9

Туман выползал из темноты, будто армия блуждающих призраков. В поросших куцыми кустами торфяниках было достаточно мест, до которых редко добиралось солнце, поэтому злодейка зима, уходя каждую весну на север, хитрила, оставляя до следующего прихода во многочисленных полесских болотинах своих верных шпионов. Стоило ли удивляться заморозкам сейчас, в начале октября, если эти вероломные наглецы, вот так же, выползая из торфяных болот, могли творить вред и поздней весной, и даже летом.

В прогнувшейся меж двух перелесков низине, в которую медленно катился промокший от росы экипаж, холод был настолько ощутим, что и в качественно собранном умельцами, утепленном деревянном брюхе было неуютно и сыро. В слабом  свете восходящей над дальним лесом луны взмокшие от работы кони выдыхали горячие облака пара так, словно это были животные из упряжи небесной колесницы самого Перуна, а не уставшие лошадки дяди Бенедикта.

            Поезд свернул вправо и тихо покатил по аллее к замку Патковских. Отсюда до Мельника оставалось всего-то мили четыре. Напрямик вообще было рукой подать, но, как считал Якуб, проехать мимо соседей и не завернуть поздороваться было бы неправильно.

Патковские всегда старались дружить с паном Криштофом Войной. И хотя тот был нечастым гостем в Мельнике, будучи человеком занятым и находясь в постоянных разъездах, но пан Война-старший мог быть спокоен за свое имение, поскольку его сосед, бывший писарь дрогичинского суда пан Альберт Патковский в неплохом литературном стиле и с завидным постоянством писал ему о ходе дел в Мельнике и о своих делах заодно.

Понять старания пана Альберта было несложно. Пару лет назад, когда Якуб приезжал на рождество в виленский замок отца, пан Криштоф разъяснил сыну причины такого внимания Патковских. До того времени Якуб еще весьма поверхностно вникал в события, происходящие на Родине. Что тут удивительного, ведь он отправился учиться еще юношей. Позапрошлой же зимой, увидев перед собой умного молодого человека — достойного продолжателя рода Войны, отец, как видно, уже тогда держа в уме наследование своим отпрыском Мельника, доступно и убедительно объяснил Якубу непростую ситуацию в приделах Великого Княжества Литовского.

Находясь далеко от дома, Война-младший даже не догадывался о том, что его страну уже много лет просто раздирали на части Польша, Россия и их союзники. По сути уже давно шла война. Те же, кто смог ее разжечь, своими ежегодными заключениями вечного мира только доказывали свое нежелание установить здесь спокойную жизнь.

К этому смутному времени русский царь Василий ІІІ и Сигизмунд І, государь Великого Княжества Литовского и Польский король, заручившись поддержкой соседних государств, начали старательно и методично переманивать каждый на свою сторону литовских князей.

Как только большинство из них разобралось, на чьей они стороне, дошло дело и до середнячков местной знати, к которым относился и вышеупомянутый отставной дрогичинский служащий суда пан Патковский. Под ним было семейное имение Патковицы с небольшим селом.

            Его знатный сосед, пан Криштоф Война, пока еще имел в себе силы не кланяться в пояс ни рассенам, ни полякам, хотя, справедливости ради стоит сказать, что его тетка была в родстве с Жигимонтом ІІ и некий польский крен в политических взглядах пана Криштофа все же имелся.

За таким сильным соседом дружественные ему Патковские долго были неприкасаемы. С другой стороны, как говорил сам отец, пан Альберт тоже был ему выгоден. Долго не появляясь в Мельнике, пан Криштоф мог без особого труда быть в курсе дел, происходящих в теперь уже отписанном сыну старом имении матери. В общем, до какого-то времени Война-старший попросту прикрывал заботливым крылышком своего слабого соседа.

Но то все было раньше. Что-то около года назад ситуация с переманиванием знати в ту или иную сторону заметно обострилась. Количество и сила рассенской ее части стала жестко перетягивать чашу весов на свою сторону, и с прошедшей весны хозяева ранее неприкасаемых земель уже не могли считать себя достаточно защищенными. Подавляющее количество шляхты жило на русских землях, имея литовское самосознание, разговаривая на польском языке и теряясь в сложном выборе между католическими священниками и правоверными.

Редко, но встречались еще крепкие рода, которые, находясь под страшным давлением со стороны христианского духовенства, все-таки  держались за древнее, ныне именуемое языческим, православие, а потому над Великим Княжеством Литовским витала тяжелая неопределенность. Да и княжество это большей частью существовало на бумаге, а не в действительности.

Разумеется, никому это не нравилось. Паны упирались, стараясь ловко балансировать на тонкой дощечке между двумя берегами одной реки. Но к концу нынешнего лета и эта пресловутая дощечка стала опасно качаться, предлагая всем окончательно определиться с выбором политического берега.

Местная знать просто вынуждена была драть с закрепощенных крестьян по три шкуры. Терять тем было нечего. Чувствуя неотвратимость все более растущего влияния сильной восточной руки, те стали бежать от панов в рассенские земли, за Днепр. Многие из них на прощание даже сжигали дотла имения бывших хозяев – наболело…

Последний раз Якуб приезжал в эти места подростком. Тогда еще была жива бабушка. Соседство с Патковскими дало ему возможность подружиться с сыном пана Альберта Андреем. Тот был старше Якуба на два года. Ровно на столько же лет младше его была дочь Патковских Сусанна — смешная рыжеволосая девочка с удивительно длинными, отливающими медью ресницами. Помнится, она всегда хотела участвовать в старательно скрытых от взрослых озорных делах и развлечениях Андрея и Якуба.

Те же, имея с рождения весьма пытливые головы и будучи детьми деятельными, просто не знали границ в своем необузданном желании как следует познавать этот мир.

Как-то забравшись в глубину большого леса на пути к реке Малорита, где-то между Мельником и Патковицами друзья обнаружили развалины старой церкви. Каждый из них к тому времени уже был достаточно наслышан об этом месте. Ветхое, полуразвалившееся здание таило немало опасностей, а потому детям туда ходить было строго запрещено. Купол церкви, сильно повредив полусгнившие стены, рухнул внутрь здания храма еще в те времена, когда прабабушка Якуба была ребенком. Говорят, при этом погиб священник, не желавший покидать этот пребывающий в запустении храм.

 Болтали в народе о том, что, дескать, и сейчас в развалинах церкви обитает его призрак. По вечерам в большие церковные праздники выходит он из развалин и с упреком указывает редким прохожим на почерневшие от гнили стены: стыдитесь, мол, безбожники, что дали храму пропасть.

Впрочем, в то время ни друзей, ни часто следившую за ними тайком Сусанну не останавливало подобное соседство с призраком, скорее, даже наоборот. Незримое присутствие тайны сдружило их, и до самого конца лета эти развалины были им чуть ли не родным домом. Родители Андрея и бабушка Якуба, разумеется, ничего не знали о том, где целый день пропадают дети, доверяя их живым рассказам о прогулках в парках и аллеях усадеб.

Поезд остановился. Слуги спрыгнули с козел. Слышно было, как кто-то из них пошел к дому Патковских. Где-то в стороне залаяли собаки. Долгое время ничто другое не нарушало тишины спящей природы. Вдруг в сыром, холодном мраке ночи послышались чьи-то шаги. В темном углу зашевелился Свод.

            — Пан Якуб, — тихо произнес кто-то у двери, — это я, Збышек.

—     Что там?

— Пан Война, — кланяясь, мягко ответил слуга, — мы с Мареком стучали во все окна. Никого нiц нема[42]. Мы обошли вокруг. Марек увидел огонь в пристройке на заднем дворе. Там начуе нейкая кабета[43]. Это пан Альберт ее тут оставил.

Якуб вышел из экипажа и остановился, кутаясь в дорожное покрывало от пронимающего до костей собачьего холода. Темные силуэты слуг неясно прорисовывались на зыбком полотне тумана, подсвеченного восходящей над лесом луной. Война выдохнул перед собой большое облако пара.

—     А где же сам пан Альберт? — невольно передергивая плечами, спросил он.

— Они весь маёнток отселили, — вкрадчиво ответил Збышек. — У іх, пан Война, наўвокал пошасць гуляе.[44] Дочка той кабеты, что сейчас следит за панским добром, умерла. Так пан эту тетку оставил тут, а селян и прислугу от греха подальше отселил в печища, рядом с маёнтком. Сам он с семьей и прислугой временно на гумно перебрался, где-то возле леса, как раз по дороге в Мельник. Так что если пан желает, я думаю, мы их найдем.

—     Едем!

Якуб забрался в экипаж, и кони, гулко затопав копытами по сырой подмерзшей земле, тронулись в путь. Поезд тяжело выкатил на мельницкую дорогу, поднимающуюся вверх к далекой окраине леса. Позади, словно в опустившемся на землю облаке, исчезло в непроглядном тумане безжизненно темное имение Патковских.

Огромная серебряная бляха луны заливала покрытое инеем поле щедрым, но холодным светом. Здесь дышалось легче, не было той болезненной сырости, что пробиралась ледяным холодом даже под шерстяные дорожные покрывала, однако и ожидать тепла от ясной осенней ночи тоже не приходилось.

Молчавшая всю дорогу девушка вдруг призналась, что страшно замерзла. Свод, узнав, о чем она говорит, от Якуба, несмотря на то, что и сам уже давно не чувствовал от холода пальцы ног, не стал упускать случая завоевать расположение красавицы. Он с нежностью и усердием принялся ухаживать за девушкой, которая даже  растерялась от такой неожиданной опеки. Англичанин накрывал ее поверх теплого полога чем-то из дорожного багажа, растирал ей ладони, согревал их своим дыханием, и эта возня на какое-то время отвлекла всех от дороги. Но вот где-то рядом с поездом снова залаяли собаки, и всякое движение вокруг промерзшей панночки прекратилось.

Лошади остановились. Якуб прислушался. В гулком холодном воздухе ясно слышались далекие, едва различимые голоса людей. Через какое-то время у двери экипажа появился свет факела.

— Паночку, — скрытый пятном огня, тихо и торопливо произнес где-то Зыгмусь, — пан Альберт и пани тут, в гумне. Яны баяцца пошасці, таму, калi пан Война жадае пройти до них, надо будет окурить огнем свою одежду. Тут, наўскрайку[45] капна с сенам, так что можно надергать жмень колькi трэба и вас, пане, акурыть.

Якуб вышел из экипажа. Прямо перед ним, освещая факелом сутулящихся от холода слуг дяди Бенедикта, стоял кто-то из прислуги Патковских. Близкое присутствие огня прятало от взгляда молодого пана грозно рычавших где-то в темноте собак. Было ясно, что еще несколько человек в стороне держат этих злых лохматых охранников.

— Пан Война, — поклонившись, отстраненно произнес человек с факелом, — у вас какое-то дело до пана Альбэрта?

            — Да какое дело? — возмутившись странному тону слуги, ответил Якуб. — Я проездом. Просто хотел выразить пану Патковскому почтение, только и всего.

            — Да нас не можна, — замялся слуга, — алэ, як пан захцэ, то я ўсе ж запрашу да вас пана Альберта.[46]

— Конечно «запраси», мил человек! — решил настоять на своей просьбе удивленный Война.

Человек с факелом тут же отправился прочь, сбегая куда-то вниз под сенью полуголых раскидистых деревьев. Играющие вокруг огня тени будто оживали, протягивая из темноты к тому, кто посмел прервать их сон, свои когтистые лапы. Вдоволь налаявшиеся собаки, понимая, что чужаки прибыли надолго, заметно притихли. Стоявший неподалеку Зыгмусь осторожно приблизился к пану.

— Паночку, — тихо прошептал он, — што ж то за пошасць такая, што пана з панi ў гумно загнала? Вой баюся я, каб чаго ні было![47]

Война опасливо осмотрелся. Поезд стоял в тени. Старые густые ели, растущие на самом краю леса, были способны создать преграду даже дневному свету, что уж говорить о лунном. Да, пожалуй, слуга прав. И чернеющий впереди лес, и поднимающийся позади туман могут таить в себе много опасностей. На самом деле было что-то неприятное и загадочное в том, как встречает своих гостей пан Альберт.

— Зыгмусь, — как можно тише произнес Якуб, — ты бы шепнул нашим, на козлах, чтобы чуть что были наготове.

— Пан Якуб, — вместо ответа неожиданно громко сказал слуга, — я пайду гляну коней. У варанога сёння дзень цугля[48] выскаквае. Што я ні рабіў, — продолжал он уже возле экипажа, — а ўсе адно. Трэ будзе кавалю аддаць, хай запляскае збоку, а то... — далее слова хитреца Зыгмуся стали уже неразличимы.

Впереди, под деревьями, снова появился свет. Было видно, что по тропинке поднимались двое. Тут же рядом с Войной словно из-под земли вырос Свод. Англичанин, наблюдая за происходящим из проема открытой дверцы экипажа, сразу понял, что именно сейчас может оказаться полезным молодому пану. Пират, словно волк, чувствующий опасность каждой пядью своей испещренной шрамами шкуры, был полон решимости. Якуб же, заметивший, как его заграничный друг энергично пристраивает на пояс подаренную дядей Бенедиктом саблю, мягко придержал его. Свет медленно приближался, являя жмурящимся гостям слугу, ведущего под руку какого-то пожилого человека. В нем Якуб с трудом узнал пана Патковского. Да, приходилось признать, что время не пощадило былого служащего мельницкого суда.

Пан Альберт в это время поочередно всматривался в лица Якуба и Свода, как видно, не решаясь отдать предпочтение ни одному из них в вопросе «кто же из этих двоих Война»? Молодой сосед Патковского не стал мучить старика.

— Пан Альберт, — сказал он и указал на англичанина, — это мистер Ричмонд Свод, он иностранец, а я сын пана Криштофа.

— Яку-у-уб, — радостно протянул бархатным голосом Патковский. — Мальчик мой, да тебя не узнать! — старик прижал сухую руку к груди и едва заметно поклонился. — Доброй ночи вам, пан Война, и вам, пан Ричмонд. Пше проше выбачэння[49] за тое, что встречаю вас не в имении. Что делать? По всем селам вокруг скачет зараза. Растут, ширятся погосты, хотя что тут удивляться? Они всегда растут быстрее городов и сел. Видишь, приходится жить в гумне, по три раза на день окуривать себя огнем. Пани Ядвига ругается, а поделать ничего не можем. Я думаю отправить ее от греха подальше в Краков к моему брату, а как обвыкнется там, так и Сусанну нашу заберет. Не годится молодой панночке в гумне жить…

Патковский легонько взял Якуба под руку:

— Нам бы с тобой, друже, о дальнем наделе земли поговорить, что за церковью…

Война-младший округлил глаза, но, перехватив взгляд старика, особенно выразительный в лунном свете, мигом смекнул, что эта его внезапная просьба только предлог уединиться.

Он тут же кивнул в ответ:

— Ричи, — тихо сказал он по-английски своему насторожившемуся товарищу, — ждите меня здесь. Мне нужно с глазу на глаз кое-что обсудить с этим джентльменом.

Англичанин послушно отошел к поезду, а Якуб и Патковский, пройдя часть пути следом за ним, обогнули экипаж и отправились вниз по дороге в сторону имения. Вскоре они вышли в залитое лунным светом поле, усыпанное холодным серебром инея.

Пан Патковский не спешил начинать разговор. Соседи отмерили не меньше сотни шагов, прежде чем он, осторожно оглянувшись по сторонам, со вздохом произнес:

            — Вот уже и «белый дед»…

            Якуб с удивлением посмотрел на соседа.

— Так в народе называют густой иней, — с улыбкой пояснил тот, — белый, седой, как старый дед. Я это к тому, что уже подмораживает, — продолжил он, — скоро дзяды[50], а там уже и коляды, — Патковский заметно сбавил шаг. — Неладно у нас, Якуб, — сразу переходя к сути разговора, гораздо тише сказал он. — Думаешь, что мы и в самом деле в гумне от пошасці хаваемся? Яна, канечне, гуляе сабака, губіць людзей, але ж не да таго, каб пан, як тлусты пацук, па кутах хаваўся.[51] — Пан Альберт сам улыбнулся тому, как красочно он описал обрушившуюся на них напасть на мужицком языке. Он остановился.

            — Время настало такое, — продолжил Патковский, — что, если ты имеешь под собой хоть что-то, не доведется тебе спать спокойно. Тут либо крестьяне подпустят «красного петуха», либо сподручные Базыля Хмызы обдерут до нитки. А то еще и того хуже, русаки под себя подгребут. Не пойдешь под них, сам отправишься в Базыли Хмызы или на тот свет, а на твое добро сядет своим толстым задом какой-нибудь русский воевода.

Чему ты улыбаешься, мой мальчик? Насмотришься еще. Они тут шастают, как у себя дома, будто помнят стародавние времена, когда сидели на землях от океана до океана. Не покормишь, не попоишь — спалят. Плохо покормишь, попоишь — спалят. Перекормишь, перепоишь, тогда точно спалят. Пока в Мельнике и на ваших землях хозяин был в отъезде, их не трогали. Но вот теперь появился ты — хозяин, стало быть, начнут охаживать и тебя, как и меня когда-то. Хотя с меня особо-то и взять нечего: я бедный и старый. Андрея отослал учиться в Лейпциг к моему младшему брату Ёгану. Что поделаешь, отцовское крыло нынче не защита. Пани Ядвисю и Сусанну отвезу в Краков и вот только тогда, может быть, вздохну полегче.

Скажи, ты помнишь Станислава Карсницкого — маршалка Радивиллов? Хотя откуда ты можешь его помнить? — Патковский отчаянно махнул рукой. — Отец твой его знает. Так вот, не так давно Карсницкий посадил на три села, что миль сорок восточнее по той стороне Буга, своего сына. Так уж вышло, что малый его сильно разгулялся где-то за границей. Не знаю, что он там ел или пил, а вскочил на отцовские деньги в такую гайню[52], что с того разгула даже слегка умом тронулся. Станислав его оттуда забрал, дал села и приказал, чтобы грехи перед господом замолить, выстроить малый кальвинистский собор вместо церквушки, которая, как и наша, развалилась к тому времени в хлам.

Сын Карсницкого, как видно, в содеянных грехах покаялся и слова отца принял к сердцу, благо пан Станислав и денег ему на строительство дал.

Остатки церкви разобрали, а на том месте, где она стояла, выкорчевали лес и стали строить собор. По слухам, храм поднимали на диво! Всем храмам храм! Выстроили стены, уже доделывали башню, ждали только колокола. Их окрестить на голос должен был сам остробрамский священник, наместник Папы. Но тут пришли рассены, увидели, что Карсницкие убрали их старый церковный мусор и в отместку за это сравняли с землей недостроенный собор. Русаки дня два искали и отца Карсницкого, и младшего, чтобы и с ними как следует поквитаться, да они вовремя спрятались. Удрали аж под Новогрудок: у них там большое имение.

Но тут, Якуб, вот какое дело. Одни говорят, что это русские собор в щебень разнесли, а другие – что сам наместник воеводы подляшского своих вояк на это дело подрядил. Кто их там теперь разберет?  

            Сам понимаешь, Патковский не такая важная птица, как Карсницкий, хоть и тоже польских кровей. А ведь за Станислава с сыном в этой неразберихе и Радизвиллы не вступились, смолчали, не зная, кому слово замолвить. Карсницкие как-то сами все уладили, откупились, наверное.

            Пан Патковский поднял лицо к залитому лунным светом небу.

            — Х-х, — коротко выдохнул он вверх облачко пара, — чему тут удивляться? Вот и на небе все так же. Люди как звезды, а государи как светила. Чем сильнее солнце или луна, тем незаметнее звезды. Те, что посильнее светят, еще видны кое-как, а те, что поменьше, и вовсе пропадают.

            Пан Альберт оторвал взгляд от неба.

— У твоего отца, — как-то резко сменил он свой романтичный тон, — денег достаточно. Я ему уже писал, а вот теперь и тебе говорю. Нужно так поставить дело, чтобы в имении было на кого опереться. Оно и дурню ясно, что армию в Мельнике никак не соберешь, но и слабаком с родовым именем Войны жить не годится. Вот и выходит, что тебе нужно быть понаглее, так, чтобы рассены ни тебя, ни твое добро не трогали!

Чтобы быть понаглее, нужны надежные люди, такие, которые в случае надобности и оружие в своих руках подержать сумеют или, что тоже немаловажно, смогут договориться с кем надо.

            Пан Альберт положил свою тонкую, худую ладонь на плечо Войны.

— В случае чего, — совсем тихо сказал он, — смело можешь рассчитывать на старика Патковского. У меня для тебя всегда найдется пара надежных слуг, ну и кое-какая другая помощь. Сейчас на Литве много недовольных. Да и какая мы Литва? Есть уже и в нашей вотчине люди, что до того устали меж двух сосен болтаться, что готовы без лишних размышлений примкнуть к польскому королевству или поклониться русскому царю.

Уж или туда, или туда – главное, чтобы прибиться хоть к какому-нибудь берегу. Одни уверены в том, что нам еще благо стать хозяйским двором для Польши, а другие – что лучше кормить обхазаренную Московию. Уж больно у их Василия сильный аппетит. Видно, желает подмять под себя и пересчитать по головам все до самой Вислы. А раз желает, значит так и сделает. Киевскую Русь подомнет и пересчитает по черным головам, а нас, белоголовых, по белым. Перечтут и окрестят: тех навек в какую-нибудь Черную Русь, а нас, как полешуков в давние времена, в Белую. Вот увидишь, придет еще время, будем мы, поляки и литовцы, и говорить, и писать по-русски…

            Война невольно улыбнулся такой нелепой мысли. Виданное ли дело, полякам говорить на чужом языке?

            — Чему ты снова улыбаешься, Якуб? — серьезно спросил Патковский.

            — Да так, — не стал рассуждать на спорные темы Война. — По мне уж лучше мужицкий язык, чем русский.

            — А, — отмахнулся пан Альберт, — такой ты знаток и мужицкого. Сам-то, как и я, – поляк. Вот соберись как-нибудь, съезди в леса на юге. Да только заберись поглубже в чащу. Тамошний люд здешних только с третьего слова на пятое понимает, да и Христа там ни во что не ставят, зовут жидом и не шутя грозят тем, кто его сюда принес.

            Война услышал позади себя шаги и обернулся. К ним шел Свод.

            — В-о-от, — с большой долей иронии протянул Патковский, — еще одна фигура объявилась. Видать, и не догадывается, в какой «рай» приехал щеголять в своем дорогом камзоле. Скажи, — не без сарказма заметил пан Альберт, — этот франт тоже приверженец мужицкого языка?

            — Ну что вы, — глядя в сторону Ричмонда, ответил Якуб. — Он, кроме английского, ничего не знает.

            — Бедняга, — вздохнул Патковский, — надолго он сюда?

— Думаю да.

— Несладко же и ему придется. Видать, привык парень жить в довольстве? Ишь какой холеный…

— Что есть, то есть, — улыбнувшись, ответил Война. — Что случилось? — спросил он Свода по-английски.

— Да ничего, — ответил тот, бросая оценивающие взгляды вокруг. — Вас долго не было, вот я и стал беспокоиться.

— Чего это он так перепугался? — удивился старик.

— Говорит, что страшно ему, — с едва различимой улыбкой ответил Война. — В этакой-то темени да в чужой стороне…

— Да-а, — заключил Патковский, — тебе, мой мальчик, и самому сейчас придется несладко, а еще и за этим франтом надо будет смотреть в оба глаза, защищать его, оберегать. Да, да, не улыбайся. Знаешь, людям Базыля Хмызы все равно кого воровать, таскают и таких, заможных, как баранов из овчарни. Украдут, а потом у хозяина выкуп требуют. Этот разбойник – я про Хмызу говорю – было дело, где-то пропал. Поговаривали даже, что изловили его. Ан нет. Снова объявился.

— А если не платить ему за этих иностранцев? — хитро поинтересовался Якуб, покосившись в сторону Ричи.

Патковский пожал плечами:

— Что ж, можно и так, да только тогда тебе в подарок пришлют голову твоего гостя. Прилюдно пришлют, чтобы все видели. Ты, Якуб, по всему видать, раз привез сюда этого важного господина, решил какое-то серьезное дело в Мельнике начать?

            — Да, – признался Война, – хотелось бы. Для того же я и учился.

            — Эхе-хе, — снова вздохнул старик, — уж и не знаю. Вы, конечно, с отцом сами хозяева своим деньгам, но я бы не советовал. Времена-то уж больно беспокойные…

            — Пан Патковский, — предчувствуя повторное начало рассказа о тех самых «не лучших временах», не дал ему договорить Якуб, — а кто такой этот Базыль Хмыза?

            — Базыль? — удивился внезапному вопросу пан Альберт и привычно пожал плечами. — Разбойник, бандит и жулик. Он тут человек известный. Люди шепчутся, что не местный он. Откуда-то из Троцкого павета[53] на Мерачи, где Рудники — охотничьи угодья короля Сигизмунда.

Война кивнул, вспоминая недавний случай, произошедший с ними в тех самых королевских Рудниках.

— …он-то, конечно, жулик, — продолжал старик, — но и с ним можно иметь дело, знай только плати. Есть у меня, — тут бывший судебный чиновник осторожно смерил взглядом англичанина, — человек, что и с ним может связаться. Так что, — заключил Патковский, — помня доброе былое, думаю, мы сможем быть полезными друг другу и в будущем, молодой пан Война.

            Закончив беседу, они развернулись и стали медленно возвращаться к закрывшей уже чуть ли не четверть поля лесной тени. Патковский думал о том, все ли правильно он расписал молодому соседу, а тот, получив богатую пищу для размышлений, пытался все это переварить. Свод же шагал позади них, размышляя о чем-то своем, стараясь не нарушать этого глубокомысленного молчания. Вскоре они подошли к освещенной факелами площадке недалеко от экипажа. Среди местных слуг понуро маячил Збышек. Пан Альберт на прощание по-отечески обнял Якуба и с ожиданием взглянул ему в лицо, надеясь уже сейчас получить некоторые ответы на незаданные вопросы. Но Война-младший был непроницаем, и разочарованный Патковский увидел лишь усталость и умиротворение.

— Заезжай, — только и сказал хозяин Патковиц, переходя от Якуба к иностранцу и нарочито сильно пожимая тому тонкую холодную ладонь. — И этого привози, Якуб, слышишь? — Старик кивнул в сторону англичанина. — У меня припасено три-четыре бочонка отличного вина. Ото ж, як пжиедете днем, так и пани Ядвига с Сусанной выйдут вас приветить. Только не затягивай с визитом, а то я их скоро повезу до Польшчи.

            — Хорошо, пан Альберт, — кланяясь соседу, ответил Война. — Обязательно заеду. Сусанна-то сейчас…

            — О! — не без удовольствия выдохнул Патковский. — Она у нас красавица, увидишь!

            Гости, сопровождаемые Збышеком и освещающей им путь процессией, подошли к поезду. Возле него повторно раскланялись и, взобравшись в экипаж, расселись на обжигающе холодные, влажные места. Слуга дяди Бенедикта в один миг взобрался на козлы, что-то сказал промерзшему товарищу и стегнул лошадей. Экипаж резво выехал из тени и покатился вдоль леса.

Лунный свет, ударив в непроглядный мрак, стал выхватывать из него очертания предметов. Свод тут же, привыкая к появившемуся освещению, попытался рассмотреть лицо девушки. Что-то мешало ему поймать ее взгляд. Ричмонд нагнулся вперед и с ужасом обнаружил, что лица у девушки попросту нет. Вместо темноволосой красавицы в углу в виде сидящего человека были искусно сложены вещи из их багажа. Якуб сделал резкий выпад вперед и схватил за «плечо» эту груду тряпок.

– Черт! — невольно вырвалось у него. — Вот еще сюрпризы!

Свод с досадой выдохнул и откинулся назад.

— Да будет вам! — успокаивал его Война. — Дикая кошка. Она, как видно, только того и хотела — добраться до этих мест, — Якуб вдруг рассмеялся и хлопнул по колену Свода. — Как она нас?! Ой, умница! Сразу двоих хитрецов-мыслителей обвела вокруг пальца, а еще и слуг! Вот это да…

Ричмонд, заражаясь веселостью товарища, невольно улыбнулся:

— Да, — согласился он, — вот это девушка! А вы, Якуб, мне не верили. Я же вам говорил — она особенная…

 

ГЛАВА 10

Свод проснулся около полудня. Завершение их долгого путешествия растянулось чуть ли не до утра. Хоть от Патковиц до Мельника и было-то всего около четырех миль, а ехали ночью, стало быть, медленно. К тому же откуда Ричмонду было знать, что отписанное сыну паном Криштофом Войной имение Мельник окажется таким большим. Со слов того же Якуба, мест, подобных этому, находящихся под крылом Короны в Литве, было достаточно, и это было явным признаком того, что не только староство[54] Войны, а и все государство имело в настоящее время заметный политический крен в сторону Польши.

Мельник оказался целой группой великолитовских поселений с небольшим замком и усадьбой, которые, как и казенный надел местного старосты, принадлежали роду Война и были отмечены королевским польским гербом.  К тому моменту, когда путешественники, добравшись в центр староства, разгрузились, перекусили и улеглись, небо на востоке уже розовело.

Вышедшего в гостиную и проспавшего до полудня иностранного гостя приветствовал поклоном светлоголовый молодой слуга. Зал, в который вышел Ричи сразу после пробуждения, был пустым. Во всем здании царила тишина и умиротворение. Свод не без удовольствия прогулялся по сверкающим дубовым полам, выглядывая сквозь широкие окна замка во двор, где в лучах осеннего солнца сиял золотом опавшей листвы дивный парк.

Представитель домашней прислуги смотрел на иностранца с нескрываемым восхищением, что его немало забавляло. Ричи окинул взглядом высокие расписные потолки, после чего, заходя на второй круг, прикинул толщину замковых стен и про себя заключил: «За ними запросто можно держать серьезную осаду». Это было весьма кстати, особенно в свете услышанного вчера от Якуба.

Важный иностранный пан не мог больше молчать и потому высказался вслух о роскоши замка товарища и особенно о крепости здешних стен. Он с видом большого знатока военной архитектуры указал в окно на широкую каменную кладку замка. На лице озадаченного слуги замер немой вопрос. Последнее, что он услышал от панского гостя, было: «very safe wall»[55].

— Вол? — неуверенно переспросил слуга.

— Уол, уол, — ответил пан, жестами показывая толщину стены.

Слуга осторожно подошел к окну и выглянул во двор. Под окном, подставляя спину теплому солнышку, сидел и высматривал что-то в кустах огромный рыжий котище.

— Вол, вол, — настойчиво повторял иностранец, отмечая возрастающее недоумение в глазах литовца и для убедительности сильно ударяя по мощной каменной стене кулаком.

Лицо слуги медленно вытянулось.

— Хай сабе вол[56], — наконец, вымолвил он, внутренне сжимаясь от  настойчивости пана.

Свод, глядя в преданные глаза парнишки, тут же понял, что произошла какая-то накладка и все его попытки перекинуться парой-тройкой слов с домашней прислугой, по крайней мере, сейчас, обречены на неудачу. Гость хорошо понимал, что, если бы в доме Войны хоть кто-то из слуг владел английским языком, Якуб непременно прислал бы его, а не этого болвана.

            Меж тем уже очень скоро англичанин убедился в том, что отлучившийся куда-то Якуб как следует проинструктировал свой домашний персонал. Не имея возможности общаться с кем-либо с помощью родного языка, Ласт Пранк обращался к слугам на языке жестов, общеизвестных слов, и его прекрасно понимали.

Стоило только спросить: «Мистер Якуб?», как ему тут же указали куда-то вдаль и даже изобразили в лицах, как пан Война ускакал в ту самую даль. Стоило показать, что неплохо было бы умыться, и его тотчас же отвели в умывальню с прекрасной фарфоровой посудой и шикарными льняными полотенцами. Поесть? Пожалуйста! Показываешь на рот и говоришь: «Ам-ам».

К слову сказать, завтракал Свод в полном одиночестве. Впрочем, это его не сильно расстроило, ведь откушал он с таким удовольствием и аппетитом, что готов был пойти и лично расцеловать повара за прекрасную работу. Определенно, литовская кухня пришлась Своду по вкусу.

После завтрака заграничный гость, чтобы не уснуть, разомлев от принятого во время трапезы вина, вышел прогуляться в парк. День был солнечным и теплым. Подсушиваемая легким ветерком, шелестела опавшая листва. Свод, щурясь на солнце, свернул налево и побрел по загибающейся полукругом и теряющейся где-то далеко в парке липовой аллее. Все деревья во встречающем его парадном строю были уже голыми. Листвы на земле было так много, что большую ее часть, дабы она не мешала ходьбе, убрали и сгрузили в кучи между деревьями.

Ричмонд грустно улыбнулся, глядя на великолепие золотой осени. Он тихо радовался тому, что никто не видит его слабости в эти минуты. Сладкая нега подступала к сердцу, и оно начинало ныть. Никогда, никогда Ласт Пранк не испытывал ничего подобного. Перед глазами Ричмонда всплывало лицо литовской девушки.

Возможно, Якуб был прав. Она действительно имела власть над ним. Ричи улыбнулся этой мысли. Он многое повидал на своем веку, в том числе и любовь красивых женщин, и великолепие прекрасных природных пейзажей. Случалось, что он попадал в такие затерянные уголки земли, которые с легкостью можно было назвать раем. Но вот странное дело – в данный момент даже самый обыкновенный литовский парк выигрывал перед теми красотами. А все потому, что где-то недалеко была она.

Да разве ж мог он когда-либо подумать о том, что вот так, как последний идиот, будет бродить среди деревьев и страдать? Вчерашнее бегство литовки не будило в нем гнева. Он простил ей это, несмотря на печальную уверенность в том, что они уже больше никогда не встретятся.

Тишину засыпающего парка нарушил топот копыт. Жирная сырая земля гулко отдавалась мощным ударам лошадиных копыт, и вскоре позади Ричмонда, пригибаясь на скаку под нависающими ветками лип, появился Якуб.

— Мистер Свод! — улыбаясь, выкрикнул он, подъезжая и спрыгивая с лошади. — Доброе утро. Как вам моя тисовая аллея?

— Тисовая? — не веря собственным глазам, возмутился Ричи. — Помилуйте…

— Да я шучу, Свод, — рассмеялся Война, тоже пребывающий в прекрасном расположении духа. — Что с вами, Ричмонд, уж не переспали ли вы сегодня пару лишних часов?

— Да, — отмахнулся англичанин, стараясь сбросить с себя маску грусти и выдать ее за налет послеобеденной лени, — я вам так скажу, Якуб, если я буду постоянно столько же съедать и так много спать, как сегодня, в скором времени непременно потеряю форму и стану похож на черного эллинского борова.  

— Ну что вы, — рассмеялся Война. — Во-первых, уверяю вас, литовские боровы ничуть не хуже эллинских, а во-вторых, — пошутил он, — хоть у меня в хозяйстве их и достаточно, но появление столь значимого конкурента они могут пережить весьма болезненно. Но шутки в сторону, Ричи. Мне показалось, что я уловил в вашем голосе недовольство стряпней моего повара? Вас заставляли есть что-то из того, что вам не понравилось?

— Глупости, — возразил англичанин. — Вы, Якуб, прекрасно понимаете, что я имел в виду. Напротив, такого кока еще поискать нужно. А я гляжу: у вас сегодня отличное настроение, мой друг! Прогуляемся?

Свод указал рукой куда-то в глубь аллеи, и Война, как только было можно укоротив узду своего скакуна, с удовольствием зашагал рядом.

— В завершение начатого разговора, — продолжил Ричи, отмахнувшись от принюхивающегося к его уху коня Войны, — хочу только уточнить, что в мире вообще крайне мало людей, способных заставить меня что-либо делать против моего желания.

Война бросил хитрый взгляд в его сторону.

— Да ладно вам, — полным раскаяния голосом произнес молодой пан. — Я совсем не хотел вас задеть или вынудить становиться в позу. Впрочем, мне кажется, я все же знаю одного такого человека…

Пришла очередь англичанина одарить своего собеседника колким взглядом.

— Да, — с нескрываемой грустью признал Ричи правоту товарища, — знаете.  

            — Вы все еще расстроены ее бегством? Мы же все это уже обсудили…

            — Не вспоминайте о ней, Якуб, я хочу отвлечься. Поверьте, мне самому страшно: я чувствую желание бродить по вашему парку, заламывая руки в любовных страданиях. Мне не нравится такой Ричи, думаю, и вам такой совершенно ни к чему, так что впредь прошу: не оставляйте меня одного. Итак, — встрепенулся Ричи, — рассказывайте, где вы были, что интересного видели?

            Война вскинул брови.

            — Да уж, — с удовольствием произнес он, — впечатлений предостаточно. Каюсь, Ричи, нехорошо было с моей стороны оставлять гостя в одиночестве, но, поверьте, так было надо. Да и вам нужно было отдохнуть с дороги.

            — А вам? — участливо спросил Свод.

            — У меня не было выбора, — улыбнулся в ответ Якуб. — Я, признаться, не спал половину сегодняшней ночи. Все размышлял о том, с чего и как мне все здесь начать? Знаете, у нас в народе не зря говорят: «утро вечера мудренее». В конце концов, я и решил оставить все размышления о делах до рассвета. Но проснулся я так рано, что просто не посмел вас будить. Нервы, знаете ли. Ведь не каждый день получаешь под свою опеку такое имение.

Я обошел все, от кухни до кладовых. Нужно же было собрать в обратный путь дядин поезд и его слуг. Должен признаться, что я остался недоволен тем, что половина моих людей преспокойно спала в то время, когда я появился на кухне. Заметив меня, бодрствующая их часть бегала куда-то, как они думали, незаметно для меня, и будила спящих. В результате компанию Зыгмуся все же собрали и отправили обратно к границе.

После этого я решил заняться запланированными еще ночью делами, но увы. Оказывается, мой отец, едва только узнал о том, что с нами произошло на море, сразу же прислал сюда своего управляющего с распоряжениями и деньгами на все то время, пока не появится здесь сам. И судя по всему, в скором времени следует ожидать появления здесь моего родителя. Но об этом позже.

 Что же касается сегодняшних новостей, Свод, я могу только признать, что все мои надуманные ранее распоряжения оказались просто не нужны. Они требовались только в части вас. Поэтому, не найдя ничего лучше, я от переизбытка энергии просто всполошил весь замок и приказал оказать вам, мой друг, максимум внимания, сам же тем временем съездил в Слободу к старосте.

Признаюсь, это был едва ли не самый разумный поступок за все мое сумасшедшее утро. Мы долго беседовали с паном Станиславом, и поверьте, то, что я услышал вчера от Патковского и пересказал вам, не стоит и пятой доли того, что я узнал сегодня. Между прочим, староста со своим старшим сыном обещал быть у нас к обеду. Думаю, он поведает нам еще что-нибудь интересное.

Война переложил узду в другую руку и, оказавшись ближе к Своду, пошел с ним рядом.

— Оказывается, — продолжил Якуб, — тот разбойник, о котором вчера нам рассказывал пан Альберт, тут весьма популярная личность. Как уверил меня пан староста, стоит только достаточно долго погулять в окрестных лесах, непременно есть шанс напороться на его людей, и тогда одному богу известно, что они с вами сделают!

— О! — оживился Свод. — Это звучит как вызов.

— Именно так, поэтому я, на свой страх и риск, решил сегодня прокатиться в сторону Патковиц напрямую. Как раз где-то там, как думает староста, в непосредственной близости от теперь уже моих владений и обосновался этот Базыль Хмыза. Мы с вами вчера добирались сюда в объезд. Откровенно говоря, по-другому и не вышло бы, ведь экипажем через лес просто невозможно пробиться. Но то вчера, а сегодня я, где верхом, а где даже пешком, обошел часть леса до самой Юрасиковой церкви.

— Какой? — не понял Ричмонд.

— Юрасиковой, Ричи. Это не церковь, а развалины старой церкви в лесу между Патковицами и Мельником. Юрасиковой ее зовут потому, что, по слухам, там водится привидение или призрак погибшего давным-давно священника, которого звали отец Юрий. Призрака же народ прозвал Юрасик…

— М-м, — заинтересованно прогудел себе под нос Свод.

— Ничего интересного, уверяю вас. Я и мои друзья в детстве играли там чуть ли не каждый день и не видели ничего даже мало-мальски напоминающего призрак. Но то все дела прошлые. Вернемся к нынешним. Ричи, я провел в лесу массу времени, отчего, собственно, и опоздал к вашему позднему завтраку, но никого так и не встретил.

Ну? Что вы скажете? Хоть я и не смог составить вам компанию за столом, однако, мне кажется, я времени даром не терял.

Свод был задумчив.

— Не знаю, — ответил он не сразу. — Мне трудно обо всем этом судить, поскольку, скорее всего, я услышал не все, что вам успел рассказать этот звездочет.

Глаза Войны округлились:

— Какой звездочет?

— Ну, этот стар… как вы там по-польски его называете?

От внезапной догадки Якуб просто прыснул со смеху .

— Ох, Ричи, — отдышавшись, наконец смог выдавить он из себя, — я на вашем месте не сильно бы доверял совпадениям в наших языках. Староста совсем не от слова «star», и никакой он не звездочет, уверяю вас. Этот человек… что-то вроде старшего управляющего.

Слушайте, а действительно смешно. Подобным образом можно отметить много совпадений в наших языках, вот вам пример, — Якуб сделал шаг к кусту акации и отломал у засыпающего на зиму растения длинный шип. — Знаете, Свод, как называется эта штука на мужицком?

— Понятия не имею.

— Шып.

— Ship? Как «корабль»?

— Да.

— Подумать только. Ведь ничего общего…

— Правильно, Ричи. Так что мало ли какое еще может быть совпадение? Например, мужицкое «тудэй[57]» и английское «сегодня», мужицкое «бот»[58] и английское «лодка». Это же просто смешно или нелепо. Вам укажут на человека и скажут «той[59]», а вы будете ломать себе голову, при чем тут игрушка?  

— Черт, — с досадой выругался Ричмонд. — А ведь я на самом деле уже вторично за сегодня попадаю из-за этого в какое-то неловкое положение. Ну да бог с ними, с этими совпадениями. Вернемся к нашему разговору. Так вот, кто бы ни был этот человек, звездочет или управляющий, но, ссылаясь на его совет, я бы на вашем месте в одиночку ни под каким предлогом больше не совался в лес. Это действительно опасно. И если люди вас предупреждают, то либо очень не хотят, чтобы вы во что-нибудь вникали, либо просто предостерегают от реальной опасности. Ведь на самом деле этот разбойник неспроста обосновался поблизости от ваших земель.

— Ну что вы, — возразил Якуб, — напротив, думаю, как раз тут все вполне объяснимо. Хозяин здешних земель богат, постоянно в разъездах, и хоть добра в имении достаточно, но и людей тоже, поэтому прямо в усадьбу воровать и грабить никак не сунешься. А так… пощипать проезжих – что тут такого? Опять же, у старосты не столько силы и власти, чтобы всех поднять на поимку этого негодяя. Да и негодяй он, Ричи, по слухам, самый что ни на есть посредственный. Чрезмерных вольностей себе не позволяет. Берет столько, сколько ему и его людям надо, и не больше того.

— Не вздумайте только его оправдывать или, не дай бог, защищать. — разом отрубил несерьезное отношение к разбойному люду Свод. — Я таких парней знаю, повидал. Так что, каким бы ни был этот разбойник, Якуб, он опасен. Для него вы, то есть молодой хозяин, — лакомый кусочек. Он прекрасно понимает, что добро, которое можно отнять у вас за один налет, у местной бедноты ему надо будет вытрясать очень долго. Так что вы поступили опрометчиво, забравшись туда, к развалинам. Будь моя воля, я именно там бы и устроил свое бандитское логово.

— Нет, Ричи, — осознавая свою оплошность, вздохнул Якуб, — видели бы вы те развалины. Чего-чего, а логова там никак не получится.

Свод был непреклонен.

— Я вам, конечно, верю, — заметил он, — но мне, как человеку, обещавшему вас охранять, не мешало бы посмотреть на все это своими глазами.

— Что ж, — не стал возражать Война, — тогда после обеда мы вполне можем туда прокатиться.

— Рискованно, — засомневался Ричи, — вдвоем? Но, с другой стороны, смело. Мне это нравится. Хороший, сильный ход – приехать и как следует поговорить с главным этих лесных голодранцев. Одного боюсь: как бы нам не нарваться на неприятности, ведь за беспечность и недооценку противника всегда приходится платить особенно дорого. Ну что же, — оживился англичанин, — не найдется ли тогда у вас какого-нибудь оружия для меня?

            — О! — улыбнулся Война. — За это не переживайте. Вы просто не знаете моего отца. После сегодняшней утренней инспекции я могу с полной уверенностью заявить вам, что в случае необходимости мы запросто смогли бы вооружить даже небольшой отряд. А что касается недооценки противника, то мне кажется, не стоит так уж сгущать краски. Будь этот Хмыза серьезным нарывом, надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, вскрывать эту опухоль уже давно прислали бы королевских солдат.

— Кто знает, кто знает, — двусмысленно произнес Ричмонд, — насколько я понимаю, с вашей-то ситуацией в стране еще неизвестно, что хуже: жить рядом с разбойниками или обращаться за помощью к чьим-либо войскам? Но, — отбросил он прочь неприятные мысли, — раз вы так уверены в успехе, говорите, каковы наши дальнейшие планы?

— Я, — с готовностью ответил Якуб, — сейчас поскачу к замку, поставлю в стойло коня, умоюсь и буду ждать. За это время вы вернетесь со своей прогулки. Мы отошлем старосте гонца и перенесем мое сегодняшнее приглашение в гости на завтра. Затем дождемся обеда, покушаем, зайдем в оружейную палату отца, возьмем все, что нам надо, и поедем искать приключений в места моего детства.

— Ничего не имею против этого, — довольно ответил Свод, — мне кажется, жизнь снова потихоньку начинает приобретать истинное, далеко не ангельское лицо…

 

Они выехали из имения в тот момент, когда солнце уже давно перевалило за свою небесную гору и стало быстро спускаться за остроконечные зубья парковых деревьев. Редко встречающиеся по пути крестьяне приветственно кланялись молодому хозяину и его гостю. Весть о том, что в Мельнике появился сын пана Криштофа, облетела все окрестности еще утром, впрочем, как и о то, что встает он рано и спуску не дает никому.

Свод сразу отметил у своего молодого друга хорошее умение держаться в седле. Этого нельзя было не заметить, впрочем, как и того, что скакать с оружием тому не доводилось никогда. Большая кавалерийская сабля беспрестанно подскакивала перед его носом, грозя ударить седока, либо, болтаясь где-то сзади, рисковала просто потеряться. Ричи стеснялся что-либо посоветовать или, не дай бог, сделать замечание решительно настроенному Якубу. К чести того стоит сказать, что он все же нашел выход. Управляя лошадью одной рукой, второй он просто плотно прижал саблю к бедру. Странное дело, но выглядело это настолько воинственно, что со стороны казалось, будто молодой пан вот-вот собирался выхватить свое оружие и в одно мгновение сокрушить целую армию врагов.

Едва всадники выбрались на открытое пространство, Ричи вдруг выкрикнул:

— Наверное, зря…

— Что зря? — не понял Якуб.

Свод скорчил гримасу:

— Сабли взяли зря…

— Думаете, мечи были бы лучше? Или вы намекаете на то, что я никудышный вояка?

— Нет, Якуб, просто я вижу, какие неудобства вам доставляет оружие. Мне даже страшно подумать, — добавил он с улыбкой, — что бы было со спиной вашей лошади, если бы вместо сабли болтался, скажем, двуручный меч?

— Я справлюсь, — ничуть не обиделся Война, — а вы, чем потешаться, лучше бы обучили меня тому, как следует обращаться с оружием на скаку.

Свод внимательно посмотрел на Якуба.

— Мой знакомый, — сказал он, — Мартин Дикин, как-то поведал мне основную заповедь всех великих воинов: «Это главное, — сказал он, — что нужно сделать для того, чтобы победить». Да-а… – задумчиво протянул англичанин, — было время...

— И что эта заповедь гласит, Свод?

— Какая заповедь? — переспросил Ричи, всматриваясь в тонкую кромку леса, появившуюся за холмом, и, судя по всему, напрочь позабывший, о чем идет речь.

— Ну, — уточнил Война, — что нужно сделать, чтобы всех победить?

Ричи приподнялся в стременах.

— Что нужно? А, — опомнился он, — а нужно-то только и всего: ворваться в расположение врагов, и всех перебить к чертовой матери!

Путь к намеченной цели в действительности оказался недолгим. Короткий рывок пущенных в галоп лошадей моментально приблизил к ним казавшийся далеким лес, защищенный от непрошенных гостей высоким валом колючей ежевики. Пришлось спешиться и искать место, где это природное заграждение имело бы хоть какую-то брешь. Вскоре такое место нашлось, причем оно было не просто хорошо проходимым, а даже имело легко различимую тропинку, исчезающую где-то в густых зарослях низкорослого леса.

— Утром, — кивая на обнаруженный проход в ежевике, тихо произнес Якуб, — я пробирался через эти кусты намного правее.

Свод внимательно всматривался в густое переплетение веток.

— Вам повезло меньше, — задумчиво сказал он. — Что ж, если есть тропа, значит, кто-то по ней ходит. Что бы там ни было, Якуб, обнажите свое оружие и не отставайте от моей лошади, я пойду первым…     

С этими словами Ричи, пригибаясь под низко нависающими ветвями деревьев, шагнул в сгущающийся мрак леса. Сразу же стало ясно, что красться по-кошачьи у них не получится. Ну не бросать же лошадей, в самом деле? Шагов через двести густые низкие ветки придорожного леса расступились, поднимая перед Войной и Сводом высокий потолок соснового бора. Здесь было заметно светлее. Кони пошли тише, ступая по мягкому настилу слежавшейся иглицы, и на душе Якуба стало гораздо спокойнее. Свод же, всматриваясь в высокие вершины вековых сосен, отмерил несколько десятков шагов и остановился:

— Ну, и где ваши развалины? — тихо спросил он.

Война осмотрелся.

— Вы знаете, — он неуверенно осмотрелся, — мне кажется, мы ушли немного левее. Если идти и дальше так же, то можно выйти к Жерчицам. Это, — не без удовольствия уточнил новоиспеченный хозяин, — тоже наше староство. А если подняться туда, — Якуб указал вправо, на холм, что курганом возвышался шагов за двести в стороне от них, — скорее всего, за этой горой лес пойдет вниз, а уж за низиной и должна быть церковь.

— Хорошо, если так, — вздохнул Свод, и в холодеющий воздух вылетело едва различимое облачко пара. — Как бы нам не пришлось возвращаться или добираться до деревни, о которой вы только что говорили. Вечереет, и, должен заметить, холодает.

Ричмонд повернул лошадь и зашагал в сторону холма, а Война, устав видеть перед собой раскачивающийся круп, пошел рядом, ловко обводя своего скакуна мимо ровных, словно корабельные мачты, стволов.

— Вы боитесь? — спросил он вдруг англичанина после некоторой паузы.

Свод в ответ лишь хмыкнул.

— Не смешите местных белок, – наконец снизошел он до ответа. – Меня пугает только то, что один из нас не умеет как следует обращаться с саблей. Да и лошади в таком густом лесу скорее помеха, чем помощь.

— Вы думаете, нам все-таки что-то грозит?

— Я почти уверен в этом.

Далее склон стал круто подниматься вверх, а настил иглицы неприятно скользить под ногами. Нужно было быть осторожными, дабы не упасть, поэтому разговор прекратился. Холм оказался достаточно трудным препятствием. Взобравшись на него, Свод и Война сделали короткую передышку, чтобы восстановить дыхание. Якуб, стараясь отдышаться, указал вниз:

            — Все верно! Как я и говорил. Там внизу большой камень, видите?

            Свод кивнул.

            — Так вот, — продолжил Война, — прямо за ним, за тем пригорком, еще где-то шагов через триста будет…

            В следующий же миг что-то ударило его в бедро. Якуб дернулся от испуга и посмотрел вниз. Из его ноги торчала стрела! Англичанин тут же выхватил саблю и развернул своего коня, прикрываясь его телом как щитом. С тылу их закрывала лошадь Якуба.

 Сам Якуб в это время недоуменно, словно в какой-то прострации, глядел на то, как ткань вокруг стрелы медленно окрашивается в бордовый цвет.

            — Война, черт побери! — рявкнул Свод. — Спрячьтесь за шею лошади! Если вторая стрела попадет вам в голову, вы уже не сможете ее рассмотреть!

            С этими словами англичанин бесцеремонно толкнул в шею бледнеющего Якуба, заставляя пригнуться, и тот, придя в себя, растерянно произнес:

            — Я жду…

            — Чего?! — теряя самообладание, выкрикнул Ричи.

            — Мне совсем не больно, — спокойно ответил Война. — Я думал, что от подобного ранения люди просто умирают от боли…

            — Что ж, — не без сарказма заметил Свод, — кто-то попал в вас весьма удачно. Может быть, это какой-то местный доктор-кровопускатель? Поверьте, мой друг, сегодня ночью и в самое ближайшее время вы в полной мере сможете узнать, что такое боль, если, конечно, мы доживем и до ночи, и до тех самых будущих времен. — Ричи стал осматриваться над спинами пританцовывающих лошадей. — Что-то мне подсказывает, — тихо сказал он, — что к нам сейчас выйдут парламентеры, в противном случае нас бы уже истыкали стрелами, как ежей.

Война, я не думаю, что нас окружают англичане, поэтому разговаривать с теми, кто нас так ловко обложил, придется вам. Очнитесь наконец!

            Как и говорил Ричмонд, лес недолго поил их обманчивой тишиной. Вскоре вокруг холма под ногами пока еще невидимых людей стали потрескивать сухие ветки.

Якуба и его товарища действительно обложили, словно диких кабанов, на самой макушке этого трижды проклятого холма. Неоднократно попадавший в разные переделки, пират понимал, что уйти с боем отсюда невозможно и пресловутая теория вояк о том, что захвативший высоту обладает в бою преимуществом, получала прямое опровержение.

            — Эй, — выкрикнул Война, — кто тут? Мы знаем, что вы вокруг!

            — Што ж ты крычыш, паночку? — спокойно ответил ему кто-то из-за ближних деревьев. — Гэта добра, што ведаеш. А каб ты і далей не забыўся, да каго завітаў, мы табе стралу падаравалі[60]!

            Словам говорившего ответил отдаленный хохот по меньшей мере пятерых человек, но Якуб не видел никого. Он покосился на всматривающегося в лес англичанина и выкрикнул:

— Чего вы хотите?

После которой паузы ему ответил все тот же неприятный голос:

—     А хай бы ўжо і ты нас чым добрым адарыў.

— Магу, — переходя на мужицкий язык, ответил Якуб, — той стралой, што тырчыць з маёй нагі. Як кажуць, ад сябе адрываю, але чаго не зробіш для добрых людзей![61]

— О! — довольно ответили ему из-за другого дерева. — Бач, хлопцы? Як пану трэба, дык і па-мужыцку размаўляць умее. Аддавай, пан, сваю шаблю і што маеш з грошай. І другому пану тое самае скажы. Ён што, не чуе? Нямы?[62]

— А другі, — ответил вместо Якуба первый из говоривших, — мабыць, ад страху штаны памачыў жоўтай вадой[63]?

Лес снова рассыпался лихим смехом, а Свод побагровел.

— Я так понимаю, — тихо сказал он, — над нами сейчас потешаются?

— Мягко сказано, — также негромко ответил Война.

— Черт, — в бессильной злобе выругался англичанин, — клянусь своей кровью, я их достану, с того света достану, даже если меня сегодня убьют!

— Свод, — терпеливо дослушав все это, вздохнул Якуб, — они требуют наши сабли и деньги.

— Саблю? — с досадой прорычал Ричи. — Клянусь Богом, я дал бы им отведать ее сейчас же, но их больше, и я боюсь, что не нам в данной ситуации диктовать условия. Хорошо, положим, сабли мы им отдадим, но денег-то у меня всё равно нет.

— Вы будете смеяться, Свод, — морщась от просыпающейся боли в бедре, произнес Война, — но у меня тоже.

 

Такого позора ни англичанин, ни литовец еще никогда не испытывали. Люди Базыля Хмызы, а именно так они себя отрекомендовали, в качестве откупного платежа отобрали у них сабли, одежду и обувь, оставив несчастных господ в полунагом виде прямо посреди леса. И если Якуб имел хотя бы штаны (они были сильно испорчены кровью и потому не понадобились лесным сборщикам налогов), то у Свода отобрали все, кроме белых немецких панталон.

Исчезли разбойники так же быстро, как и появились. Лошадей они отбирать не стали, как видно, здесь, в лесу, можно было прекрасно обходиться и без них. Да это и понятно. Ведь следы лошадей всегда заметны, а оставлять следы – это как раз то, что лесным разбойникам было делать непозволительно.

Становилось темно, холодно, а еще просто страшно. Стоило только представить, как молодой пан Война и его заграничный гость в таком виде должны будут возвращаться домой… И все это после недавней лихой скачки во всеоружии на глазах изумленных красотой и величием этого действа крестьян панского села Мельница, что стояло у самого замка.

Войну действительно подстрелили удачно. И, хоть нога сильно болела, рана почти не кровоточила. Стрелу пока нельзя было вытаскивать. В противном случае молодой пан потерял бы много крови. С помощью Ричи он взобрался на круп лошади и, наклонившись вперед, обнял смирное животное за шею. Англичанин, осторожно ступая босыми ногами по колючему настилу леса, повел лошадей к окраине.

Худо ли бедно, а выбрались они в знакомое поле. Здесь уже и Свод сумел взобраться в седло. Медленно, давая возможность приближающейся ночи войти в свои права, они отправились в сторону Мельника.

Объехав стороной два хутора и перебравшись через мелководную речушку, жертвы разбойничьего нападения, к своему облегчению, заметили невдалеке на зубчатом фоне парковых деревьев шпили родового замка Якуба.

Война был плох. Его мутило, лихорадило, но он держался молодцом до самых ворот, пока их не встретили слуги, которые как раз в это время выставляли факелы по случаю задержки пана. Один из них тут же вскочил на панскую лошадь и ускакал куда-то, как понял Свод, за доктором. Якуба отнесли в комнату и уложили в постель. Если езде в седле стрела, торчащая у него из ноги спереди-назад, не мешала, то в постели с ней было достаточно много мороки. Для того, чтобы устроить его поудобнее, ногу пришлось согнуть, что заставило Войну просто взвыть от боли.

Промерзшему до костей Ричмонду принесли одежду и дали выпить что-то, что едва не сожгло ему нутро. Вначале ему показалось, что он проглотил пинту раскаленного свинца. Но, как известно, люди ко всему привыкают. Стоило пирату немного потерпеть, и горький, как полынь, напиток согрел его кровь и успокоил распаленную жаждой мести голову. Ричи наконец смог взять себя в руки. Остывающее самолюбие отпускало сердце, а нахлынувшая волна спокойствия заметно притупила безумный порыв ярости и немедленное желание мчаться в лес и мстить.

Вернулся гонец, а вскоре после этого в доме появилась миниатюрная старушка с узелком. Якуб несколько бессвязно объяснил Ричмонду, что это мать той женщины, что вскормила младшего Войну грудью. Почтение, с которым слуги с ней обходились, да и поведение этой старой леди вынудило и Свода относиться к ней с уважением. Сидя в стороне, он внимательно наблюдал за тем, как старушка, раздавая распоряжения едва различимым шепотом, получила от слуг все необходимое и принялась извлекать стрелу из раны бледного, как мел, Якуба. Молодой пан при этом не проронил ни звука, вслушиваясь в шепот тонких старушечьих губ, окруженных многочисленными лучами морщин.

Леди извлекла стрелу и тут же, продолжая произносить заклинания и следуя некоему древнему обряду, сломала ее прямо над раной Войны, завернула в тряпицу и отдала одному из слуг, после чего тот мгновенно куда-то умчался.

Далее бабуля дала сойти из раны плохой крови. Своду в его богатой на события жизни уже не раз доводилось видеть подобное. Затем она присыпала напухающее отверстие в бедре Войны какой-то сухой измельченной травой и, взяв большой кухонный нож, приложила его лезвие к ране. Якуб вздрогнул, но старая леди успокоила его, огладив худой, тонкой ладонью голову хозяина имения. Молодой пан притих, откинувшись на высокие твердые подушки, а старушка стала водить плоскостью ножа по ране и вокруг нее, произнося убаюкивающие слова, что, словно шелест опавшей листвы, слетали с ее губ, смягчая сердце и даря покой.

Война разомлел от наступившего облегчения, а старушка аккуратно завязала его рану, после чего долго разговаривала с женщиной из прислуги, судя по всему, рассказывая ей о том, как должно ухаживать за поврежденной ногой пана. Когда же кроткая женщина, выслушав все инструкции, принялась убирать возле постели пролитую воду и кровавые тряпицы, старая знахарка вдруг стала напротив Свода и, глядя в упор на него выцветшими от времени глазами, начала что-то говорить.

К тому времени, когда все присутствующие стали косо смотреть на растерявшегося панского гостя, старушка, как видно, высказав все, что хотела, повернулась и вышла прочь из комнаты.

Свод проводил ее недоуменным взглядом, после чего подсел к кровати раненого товарища.

— Что она говорила? — спросил Ричи, бросая взгляд в сторону двери.

Война выглядел очень уставшим, однако собрался с силами и тихо ответил:

— Она назвала вас «Черный человек»…

Свод многозначительно потянул уголки губ вниз.

— Так, — неопределенно продолжил он, — а что еще, кроме этого высокого титула?

— Она сказала, Ричи, что-то вроде того, что вы еще увидите горе, или натерпитесь горя, в общем, с вами что-то должно случиться, поскольку каждый получает за свои грехи. Простите, Свод, — сказал еще тише Якуб, — я страшно хочу спать. Думаю, это был бы верх неуважения к вам, если бы я уснул во время разговора. Давайте оставим все до завтра?

Пират с пониманием встал, снова посмотрел в сторону дверного проема, но, промолчав, медленно отправился прочь.

— Берегитесь, пан, — произнесла ему вслед женщина, остававшаяся возле постели Войны. Свод оглянулся. Женщина вздохнула и в бессилии развела руки в стороны. Свод, желая получить перевод этого высказывания, кивнул и вопросительно посмотрел в сторону Якуба, но его товарищ уже спал.

 

ГЛАВА 11

Ричмонд никогда бы не поверил в это, если бы не увидел собственными глазами. Уже через два дня сквозная рана Якуба выглядела так, как будто прошло не меньше десяти дней лечения. Она практически затянулась. Внутреннее же состояние пана Войны было куда как хуже. Он почти ни с кем не разговаривал, более того, после вчерашнего театрального представления распорядился пускать к себе в комнату как можно меньше людей. И всему виной был Ричи.

Накануне, дабы развеселить друга, он притащил к нему компанию из восьмерых бродяг, гордо именовавших себя театром. Одному богу известно, что и на каком языке он говорил, встретив у ворот имения эту пеструю процессию, однако, как видно, был настолько убедителен, что вся эта компания поднялась наверх и старалась вовсю, развернув холщовую ширму прямо посреди комнаты раненого пана.

И все было бы хорошо, если бы не одно «но». В действе, показанном пану, говорилось что-то такое о разбойниках, что совершенно расстроило Якуба. Более того, случилось так, что после представления всю эту компанию едва смогли выпроводить вон, поскольку они стали жаловаться на то, что у них якобы кто-то украл костюм Смерти, оставив только выщербленную косу.

Финал этого театрального скандала оказался весьма драматичным. Старший этой задрипанной труппы требовал немедленной компенсации за немыслимое воровство и, войдя в роль, выкрикивал что-то нелицеприятное в адрес лежащего на больничном ложе Якуба, за что впоследствии и получил на прощание от панских слуг столько плетей, что едва смог доковылять до ворот, где его ожидали сотоварищи.

Только после того, как слуги пригрозили спустить собак, немытые артисты медленно и с достоинством королей куда-то удалились, выкрикивая издалека что-то в сторону замковых стен.

 

Обозленный Якуб попросил оставить его в покое, и его иностранный гость, отобедав в гордом одиночестве, около получаса бесцельно слонялся в парке, после чего, вернувшись к Войне, попросил у него разрешения взять коня и на всякий случай что-нибудь из оружия. Якуб не был против этого и только уточнил, что не следует по всяким пустякам спрашивать у него разрешения.

Он был зол на англичанина, хотя и отдавал должное его стойкости. Тот совершенно не боялся выезжать на прогулку после всего случившегося, отговариваясь тем, что, слава богу, еще далеко не вся Литва ходит под разбойниками. Война, выслушав все это, приказал слугам давать гостю лошадь, оружие и позволять кататься столько, сколько тому будет угодно, втайне надеясь, что уже в скором времени и этому иностранному гордецу кто-нибудь отобьет охоту беззаботно болтаться по лесам и полям.

Признаться, выходка с театром сильно расстроила Якуба. Еще бы, ведь актеры, едва ли понимая это, сыграли сильно измененную, но четко узнаваемую Войной историю его собственного путешествия в лес. Эти бродяги, конечно же, понятия не имели о том, что перед ними герой того комичного – а в их интерпретации оно было именно таковым – происшествия. Что с них взять, ведь они и жили с того, что играли подобные истории, услышанные от людей. Война прекрасно знал народную поговорку: «в плохой деревне, если в одном конце старый дед, переворачиваясь на лавке, пукнет, то в другом непременно скажут, что была гроза». Вот почему молодой пан был просто вне себя от злости, вновь переживая свой недавний позор. А Своду было все равно. Вооружившись всего парой кинжалов, он отправился в конюшню, оседлал коня и вскоре преспокойно уехал на прогулку куда-то в сторону Отчина.

Его не было около трех часов. Война, поостыв, несколько раз спрашивал о своем госте, втайне укоряя себя за недобрые мысли в его адрес. А вдруг с иностранцем и на самом деле что-нибудь случилось?

Но дурным пожеланиям Якуба, о которых он так сожалел, исполниться было не суждено. Вскоре ему сообщили о том, что пан Свод живым и здоровым явился с прогулки, взял слугу Казика и уже около четверти часа сидит с ним на скамейке возле ворот замка. Война тут же отправил за Ричмондом человека.

Англичанин не заставил себя долго ждать. Войдя в комнату, он так учтиво поклонился, словно отсутствовал по меньшей мере месяц. После этой внушительной церемониальной части он как-то глупо улыбнулся и уверенно спросил на мужицком языке:

            — Йяк здорови муйго пана?

            — Что? — не понял Якуб.

            — Черт, — выругался по-английски Ричи, — а ведь меня заверяли, что я говорю это достаточно хорошо.

            Война невольно улыбнулся:

            — Ну-ка, повторите.

— Йяк здорови муйго пана?

— Звучит ужасно, Свод, но все равно спасибо, поправляюсь. Где вас носило?

— Знакомился с окрестностями.

— И как впечатления?

— Прекрасно, Якуб, благодарю вас. Мне отчего-то показалось, что после комедиантов вы больше не желаете меня видеть.

— Был грешок, Свод, — признался Война, — однако не судите меня строго. Я очень тяжело переживаю свой позор.

— Позор? — удивился англичанин. — О чем вы говорите, Якуб? Вы так расстраиваетесь из-за каких-то бродяг?! Я-то, признаться, думал, что вас тяготит рана. Тратить силы на переживания достойно слабых, а я вас к таковым ни в коей мере не отношу. Не вы ли как-то спорили со мной, доказывая, что каждый из нас в конце концов сполна получит за грехи свои. Теперь, — добавил Ричи как-то двусмысленно, — я не могу с вами не согласиться.

– Успокойтесь! – продолжал он. – Эти парни, прострелившие вам ногу, тоже когда-нибудь ответят за все. Кстати, вы обещали рассказать, что говорила обо мне старая леди, которая лечила вас?

 Тут Ричи, заметив недоумение на лице Якуба и догадавшись, что упомянутое обещание, как, очевидно, и сами слова старушки, напрочь вылетели из светлой головы товарища,  уточнил с надеждой:

— В тот вечер, когда она вытаскивала стрелу?

Память Войны была чиста, как слеза младенца, и как ни пытался он вспомнить хоть что-то, ничего не получилось.

— Простите, Свод, — хлопая ресницами, покачал головой Якуб, — я ровным счетом ничего не помню, начиная с того момента, когда мы подъехали к воротам.

— Бывает, — с сожалением вздохнул Ричи, — жаль, конечно, ну да бог с ним. Сочтем это неким знаком свыше, значит, мне пока и не надо этого знать.

Англичанин, дабы не перегружать голову Якуба воспоминаниями, бодро махнул рукой.

— Вот освою язык, — улыбнувшись, сказал он, — и сам спрошу обо всем у той старой леди!

Война хитро прищурил глаза:

— Уж не моего ли Казика вы взяли в учителя?

— Казик! — оживился Свод. — Да, этого шалопая зовут Казик.

— Ну почему же шалопай? — вступился за слугу Якуб. — Он, между прочим, едва ли не самый исполнительный и смышленый парень из всей прислуги.

— Мне он тоже нравится, — не дал Ричи договорить Войне, — такой расторопный…

— И что же ваш учитель, — переходя на предлагаемый шутливый тон, спросил Якуб, — сказал о ваших способностях после первого урока? Пожалуйста, расскажите. Мне интересно, как вы общаетесь и что вы еще усвоили, кроме того, что я уже слышал?

— Общаемся мы пока только с помощью жестов и мимики, а усвоил я… Сейчас, м-м-м, подождите, — Ричи вскинул брови, простецки почесал затылок и произнес: «Казик, запреки кабилю».

— Так, — улыбнулся Война.

— Казик, дай уина!

— Неплохо.

— Казик, кап ти схареу, иди сюди! Кстати, — удивленно покосился на Якуба Свод, — неужели для того, чтобы позвать слугу, нужно столько слов?

— Нет, Ричи. Достаточно будет просто погромче позвать: «Казик!»  

— А что значит «кап ти схареу, иди сюди»?

— Ну, насколько я понял, дословно это звучит как «Казік, каб ты згарэў, ідзі сюды».

—     Да, мне кажется, именно так.

—     В общем, просто зовите его по имени. Все остальное – это ругательство.

— О! — оживился Свод. — Скажите на милость! И много в этом вашем «мужицком языке» ругательств?

— Достаточно, но прошу не забывать, Ричи, что для моих слуг вы – пан, а пану не годится сквернословить, впрочем, «каб ты згарэў» ругательство вполне допустимое, и раз Казик просил звать его так, значит, подобное обращение его вполне устаривает. Ему, в конце концов, виднее. Главное, чтобы вы не высказали что-нибудь подобное в присутствии достойных людей.

Война наклонился вперед и поправил сбившуюся подушку:

— Кстати, — вспомнил он, — раз уж мы заговорили о достойных людях. Ведь я позвал вас не для того, чтобы обсуждать ваши разговоры с Казиком. Знаете, мне уже до смерти надоело валяться в постели. И если сегодняшний ужин в роли больного я еще как-нибудь переживу, то завтракать я намерен в столовой. Более того, к обеду заедет староста с сыном. Нехорошо как-то получается. Пригласил его, а сам раз за разом откладываю встречу. Надеюсь, вы не против?

— Я? — хитро улыбнулся Свод. — Что вы, как я могу? Я только и жду удобного случая познакомиться со звездочетом.

 

Война, несмотря на то, что хромал и был бледен, оставаясь верным данному слову, вышел к завтраку в столовую без посторонней помощи. Подкрепился он порядочно, что не могло не указывать на верный путь молодого пана к выздоровлению, однако от предложенной Сводом прогулки в парке отказался, ссылаясь на слабость. Англичанин не сильно упорствовал и вскоре, извинившись перед товарищем, прихватил Казика и отправился на свежий воздух. Слуга был только рад, ведь пытаться обучить заможного пана мужицкому языку куда как приятнее, чем трудиться где-нибудь в конюшне.

Якуб не более получаса отдохал, а затем вышел в холодный парадный зал и, накинув на плечи тулуп, сел возле одного из окон.

Погода портилась. Еще с вечера во дворе своевольничал порывистый ветер. Затягивая небо серыми тучами, он злобно завывал в щелях, словно предупреждая людей о приближающемся холоде. Осень окончательно вступала в свои права, грозя частыми погодными капризами. Как говорят в народе, «весна да осень — в день погод восемь».

Любуясь красотой осеннего парка, Война несколько раз замечал прогуливающихся вдалеке англичанина и слугу. Судя по всему, их совсем не пугали резкие порывы холодного ветра. Возможно, Свод действительно решил изучить язык, на котором разговаривали те, кто его окружал. Бедняга. Тяжелая его ждала задача, ведь в случае необходимости каждый из них помимо мужицкого языка, мог легко говорить и на польском, и на русском.

Так, рассуждая обо всем понемножку, Якуб задремал, сидя у окна. Ему снились поля, покрытые золотой стерней. Какие-то уставшие, грязные люди шли этими полями, а лохматые, большие собаки лаяли на них, стараясь схватить за ноги…

Дверь в зал скрипнула. Якуб вздрогнул и проснулся. Позади него стоял Антось, панский истопник.

— Паночку, — тихо сказал он, — прыехаў пан Жыковіч з сынам.

— Добра, Антось, — разом стряхнул с себя остатки дремы Война, — запрашай пана сюды, а сам хуценька бяжы прыспеш там з абедам. I яшчэ, трэба паклікаць пана Свода, ён дзесьці ў парку, выгульвае нашага Казіка[64].

— Добра, пане, — Антось поклонился и вышел. Едва Война-младший успел подняться и, прихрамывая, дойти до двери, как на пороге его парадного зала появился староста пан Жыкович. На широком красном лице пышущего здоровьем человека сияла улыбка.

— Пан Война! — пропел он, вкатываясь в зал, словно большая дубовая бочка. — Как ваше здоровье? Бронислава говорила, что сама Климиха вам рану выхаживала? Та стара, — даже не давая Якубу ответить, продолжал пан Станислав, — хорошо знает свое дело, случалось, что и полуживых с того света вытаскивала.

Ошарашенный такой атакой, Якуб не сразу заметил за широкой спиной мельницкого старосты невысокого молодого человека, скромно мявшего в руках шапку. Жыкович, опомнившись, сделал шаг в сторону и представил зардевшегося от смущения юношу:

— Пан Война, это мой младший сын Франтишек.

Встретившись взглядом с паном Войной, младший Жыкович совсем растерялся, но, нужно отдать ему должное, быстро нашел в себе силы и поклонился.

— Вот, кхе, — откашлялся для важности староста, — как и обещали, приехали проведать. По уму-то, мне бы нужно было пораньше наведаться, да все как-то…

Молодой Война только махнул рукой:

— Это и хорошо, пан Станислав, что вы раньше не наведались. Я, знаете ли, после той стычки с разбойниками был не в себе и вообще никого видеть не хотел.

— Это понятно, — соглашаясь, закивал Жыкович, — любой жизнь невзлюбит, когда вот так, как вы, попадет под бандитские стрелы. А как ваш друг? его-то не сильно поранили?

— Он цел.

— Слава тебе, Господи, — перекрестился староста, а вместе с ним, словно тень, осенил себя крестным знаменьем скромняга Франек. — Распоясались босяки! — давая волю короткой вспышке ярости, вдруг выкрикнул старший Жыкович. — Страх потеряли, это же надо, на пана нападать!

Война от неожиданности как-то неосторожно припал на больную ногу, отчего его лицо перекосило от боли. Староста ловко поднырнул ему под руку, и уже через мгновение Якуб сидел на стуле, заботливо подставленным расторопным Франтишеком.

Жыкович внимательно вглядывался в бледное лицо Войны.

            — Позвать Брониславу? — участливо спросил он.

            — Нет, пан Станислав, не надо, — замотал головой Якуб. — Просто я еще не всегда могу опереться на ногу. Бывает, там что-то так ноет, словно вытягивает жилу.

            Староста сморщил лоб и жестом, полным сострадания, положил горячую руку на плечо молодого Войны.

            — Я, — сказал он, поправляя свалившийся с его плеч тулуп, — хотел было приехать к вам с Патковским. Дело-то не плевое, за такие «шалости» Базыля с его шайкой надо наказывать, да вот беда, пана Альберта не оказалось дома.

Якуб поднял голову:

— Они сейчас живут в гумне, от заразы какой-то прячутся…

Староста замотал головой:

— Я обо всем этом знаю, и посылал Франека и туда тоже. Но и в гумне пана писаря не было. Пани Ядвися сказала, что пан Альберт уехал в Жерчицы.

— С чего это вдруг? — удивился Война.

— О то-то ж и оно, — хитро улыбнулся староста, — пани говорила, что оттуда к Патковскому прискакал гонец и рассказал, что у старой церкви нашли троих убитых Жерчицких людей. Будто кто-то их не просто убил, а изрезал так, словно изрисовал крестами их тела!

            Глаза Войны округлились.

            — А кто же их нашел? — едва смог выдохнуть пересохшим горлом Якуб.

            — Трое были убиты, а четвертый остался жив и все людям рассказал. Франек, как там все было?

            Сын старосты с готовностью выпрямился.

            — Четвертого, — полным страха голосом произнес он, — нашли случайно, подвешенным за ноги на дереве. Говорят, на его спине и груди тоже вырезаны кресты…

            — Кто же мог такое сделать? Люди Хмызы?

            Староста пожал плечами:

— Бог его знает, но если так, пан Война, то вам и вашему гостю еще повезло.

Война почувствовал, как к его горлу подкатил неприятный комок.

— Я сам после ездил в Патковицы, — продолжал староста, — пана Альберта все еще не было. Тогда я набрался смелости и попросил пани Ядвисю, чтобы она, как только пан писарь появится, немедля отправила его сюда, в Мельник. Теперь я вижу, что поторопился и будет лучше, если я встречу пана Альберта у ворот и приглашу обсудить это происшествие к себе. Вы еще слабы, пан Война...

— Нет, нет, — запротестовал Якуб, — сделайте милость, давайте дождемся пана Патковского у меня. Мне тоже весьма интересно, что он расскажет.

Староста с сыном остались. Вскоре пришел и Свод. Якуб представил его гостям, но леденящую душу историю, поведанную Жыковичем, решил пока не рассказывать излучающему после прогулки умиротворение товарищу. Нужно было дождаться Патковского, дабы прояснить все до конца. Ричмонду было сообщено только о том, что после обеда должен будет появиться пан Альберт.

За обедом пребывающий в хорошем настроении англичанин немало повеселил старосту и его сына своими познаниями мужицкого языка, то и дело выстреливая такими словечками и выражениями, что пан Жыкович просто задыхался от смеха, а от щек Франтишека можно было зажигать лучину. Война и сам едва мог сдержать смех: еще бы, ведь он видел в действии школу крестьянского языка Казимира Шыского, от острых слов и шаловливых рук которого краснели и не знали покоя все девушки в округе.

Свод был очень доволен впечатлением, произведенным его высказываниями на гостей, поэтому сразу после обеда, дабы не скучать за беседами старосты и Войны, из которых он пока еще ничего не понимал, попросил разрешения у присутствующих удалиться к Казику и продолжить уроки. Якуб согласился, но с только с одним условием – явиться по первому зову, чтобы засвидетельствовать свое почтение ожидаемому пану Патковскому. Кроме того, дабы немного остудить пыл языкастого Казимира, отрядили в нагрузку Ричмонду скромного Франтишека. Можно было надеяться , что в присутствии сына старосты Казик будет более рассудительным в подборе материала для изучения.

            Вскоре появился и пан Альберт. Лихо прискакав верхом, он привязал своего коня к легкой бричке старосты и вскоре поднялся к ожидающим его соседям. Эти действия делали пана Альберта непохожим на того робкого человека, с которым Якуб недавно беседовал на гумне, но Война оставил без внимания столь разительное преображение Патковского, целиком сосредоточившись на том, что он намеревался поведать. В лице бывшего писаря мельницкого судьи читались испуг и озабоченность. Он умирал от жажды, однако, отказавшись от предложенного вина, употреблением которого коротали время староста и Война, попросил воды. Напившись вдоволь, Патковский сел на тяжелый коротконогий стул и, откинувшись на его спинку, спросил:

— Что, господа уже знают о Жерчицких людях?

Война и Жыкович переглянулись, решая, кто из них первым откроет рот. Во время короткой паузы староста, отдавая должное первоочередному праву хозяина говорить, все же решил взять инициативу на себя.

— Да простит меня пан Война, — нерешительно начал он, — но я позволю себе ответить на ваш вопрос. — Жыкович, подозревая, что разговор предстоит нешуточный, взвесил и собрал воедино все свои мысли. — Должен признаться, — произнес он, — что мне и пану Якубу известно совсем немного. Только то, что возле старой церкви нашли троих убитых и одного живого, и еще то, что эти люди из Жерчиц. Также пани Ядвися сообщила, что вы, пан Альберт, поехали туда.

—     Это все? — осведомился отставной судейский служащий.

Жыкович неуверенно пожал плечами:

— Она говорила еще что-то о том, что всех этих бедняг в лесу сильно искалечили, просто исполосовав порезами, как крестами, прости Господи. — Пан Станислав осенил себя крестным знамением.

Патковский, уставившись в пол, молчал, а староста, глядя на него, продолжил:

— Я так думаю, что это дело рук людей Базыля Хмызы, и уже говорил пану Войне, что ему и его заможному гостю еще повезло...

— Ха! — выкрикнул вдруг старик Патковский и встал. Его лицо нервно заиграло многочисленными морщинами. — Повезло, как же! — Пан Альберт сделал несколько шагов к окну и, остановившись, повернулся к Якубу. — А ведь я вам говорил, говорил же?

Война вопросительно посмотрел на старосту и неуверенно ответил:

—     Говорили…

— Говорил! — снова выкрикнул Патковский. — А вы думали, всё это шуточки или фантазии старой, выжившей из ума судейской крысы? А ведь я повидал на своем веку!

— Я и не думал, при чем тут это? — промямлил Якуб, не зная, как ему реагировать на нервозные выкрики пана Альберта.

— Базыль Хмыза, — непонятно к чему сказал Патковский. — Вы, наверное, думаете, что это я подослал его людей, чтобы припугнуть вас в лесу, сознайтесь, Якуб, вы ведь так думали?

Война был в шоке и молчал.

— Думали, не могли не думать, ведь я имел неосторожность вам сообщить о том, что у меня есть человек, который может с ним связаться. Вы просто обязаны были подумать об этом после того, как вас ранили. — Патковский был крайне возбужден. — Да и мне – о, matka boska[65] – если бы только я мог знать! Мне нужно было приехать тотчас же, как только я узнал о происшествии с вами. А что теперь? — спрашивал пан Альберт сам себя. — Теперь все идет кувырком. Вы вправе меня подозревать. А ведь я оттого только не приехал, что боялся, что вы подумаете, а вы и подумали...

— Пан Альберт, — жестко врезался в этот сумбурный монолог Патковского староста, — о чем вы говорите? Я ровным счетом ничего не понимаю. Вы как-то причастны к тому, что люди Хмызы ранили пана Войну?

— Ну вот, — с досадой хлопнул себя по бедрам Патковский, — и вы туда же.

Староста пожал плечами и перевел взгляд на Якуба. Лицо того так же выражало полное непонимание. Жыкович встал и подошел к пребывающему в состоянии нервного расстройства Патковскому.

— Пан Альберт, — отрезвляющим тоном сказал он, — потрудитесь все объяснить. Только, прошу вас, оставьте эти истерики. Какой пример вы подаете молодому пану? Ну, присаживайтесь.

Слова старосты возымели-таки действие на бывшего мельницкого судейского писаря, и тот, повинуясь успокаивающему тону его голоса, уселся на стул и взял себя в руки.

— Все дело в том, — заметно спокойнее произнес он, обращаясь к старосте, — что мне довелось встретиться с паном Якубом за день до того, как он со своим товарищем попали в эту неприятную историю. В разговоре с ним я рассказал, что в лесах бродят люди Хмызы, и еще я упомянул о том, что у меня есть человек, который может в случае надобности связаться с Базылем. Представьте, пан Станислав, я это сказал, а уже назавтра пан Якуб был ранен. Получается, что я его запугивал? Теперь пан Якуб будет думать, что я связан какими-то делами с самим Базылем...

Староста обошел стол, стал напротив судьи и спросил:

—     А вы, конечно же, не связаны?

Патковский тяжело выдохнул:

— У меня работают люди из Жерчиц, и один из них дальний родственник Базыля Хмызы. Должен признаться, что я узнал об этом совершенно случайно, заметив, как какой-то незнакомец разговаривает с моим человеком в саду. Я подкрался ближе и подслушал их разговор. После того мне все стало ясно. Не подавая виду, я старался не обижать того человека, а при удобном случае разговорил его.

Так вот, этот крестьянин сразу отнекивался, а потом, видя, что препираться просто нет смысла, сознался, что Хмыза имеет твердый план поживиться за счет меня и еще кое-кого из соседей, не имеющих должной защиты. И тогда я попросил этого крестьянина о встрече с Хмызой.

Не стану долго рассказывать вам о том, сколько я пережил и передумал в то время, да и сейчас. Я давно ждал чего-то подобного, потому, когда строил новое гумно, под ним сделал каменный погреб. Скажу вам по совести, даже если спалить мое верхнее временное убежище, то там, в погребе, запросто можно отсидеться и остаться целым.

Должен вам признаться, я встретился с Хмызой и договорился о цене, которую я согласен платить за безопасное существование своей семьи.

— Вы! — не веря своим ушам, выкрикнул староста. — Вы же судейский человек, пусть даже и бывший!

— Да, — спокойно ответил Патковский, — и что с того? Скажите, пан Станислав, кто из нас желает видеть свою супругу и дочь, болтающимися в петле на осине? О то-то же! — Пан Альберт махнул рукой. — Не мешайте мне, пан Жыкович, я сейчас как на покаянии. Так вот, какое-то время Хмыза и правда перестал трогать мои земли, а потом заявился ко мне в Патковицы и стал требовать чуть ли не втрое больше прежнего. Ему-де в местах, где он пропадал какое-то время, привили другой аппетит. Я согласился только на двойную плату и на всякий случай перебрался в гумно.

Вот такая история. Тут приехал пан Якуб, и я постарался его предупредить об опасности, но, как видно, пан Война не услышал моих слов.

— М-да, — вздохнул староста. — Если учитывать, что у Хмызы сейчас около сотни людей, припасов и денег им хватает. С другой стороны, если бы не поддержка таких господ, как вы, пан Патковский, смог бы Базыль тогда содержать столько этих голодранцев?

Пан Альберт виновато опустил глаза.

— Вам не известно, — спросил его староста, — сколько еще людей откупается от Хмызы?

Патковский отрицательно покачал головой.

— Плохо, — продолжал Жыкович, — очень плохо. Мало того, что эти негодяи в лесах обирают до нитки каждого, чьи ноги знают, что такое сапоги, так теперь они еще стали резать людей. Нам надо что-то предпринимать.

— Как резать? — не понял Патковский. 

            — Ну вот же, — озадаченно уточнил староста, — возле старой церкви...

            Пан Альберт загадочно улыбнулся и снова встал.

            — Что? — не понял Жыкович. — Чему вы так улыбаетесь? Вы же сами туда ездили и все видели!

            — Ездил, — многозначительно согласился пан Альберт, — и людей действительно страшно порезали, и это я видел. А также успел поговорить с тем, кто остался жив.

—     Тогда расскажите, в чем там дело? Я не понимаю вашей странной иронии.

Патковский обошел вокруг стола и, заходя на второй круг, стал озадаченно поглаживать щетинистый подбородок, который, судя по всему, пан Альберт позабыл оголить из-за утренних событий.

— Знаете, — начал он, — я, признаться, сильно испугался, когда услышал о происшествии с этими несчастными у церкви. Страх, что до этого времени держал меня за горло, вдруг отступил, и я, чувствуя свою вину за то, что причастен к благосостоянию этих лесных негодяев, тотчас помчался в Жерчицы, а там!.. Народу собралось, будто на Драгічынскім кірмашы[66]. Я хорошо знаком с тамошним епископом, паном Мареком Кшдыбой. Он как раз отпевал покойников и исповедовал выжившего. И вот, господа, какая невероятная штука получается… Все пострадавшие возле старой церкви – это люди Базыля Хмызы!

Война и Жыкович дружно открыли рты и посмотрели друг на друга.

— Готов вам поклясться, — продолжал Патковский, — страшнее и невероятнее истории я еще не слышал, хотя в детстве, наверное, как и мы все, достаточно наслушался всяких баек о старой церкви. Но то все байки, а теперь...

Свенты ойтец[67] Марек, опуская то, что касалось тайны покаяния, все же поведал мне о том, что случилось вблизи церкви. Эти четверо шли на старую жерчицкую дорогу, что проходила некогда возле развалин. Многие и сейчас пользуются ей, хотя ни бричкой, ни коляской там уже не проедешь, разве только пешком можно пройти. Чего греха таить, как видно, хотели подкараулить кого-нибудь да облегчить тому ношу. Решили спрятаться в старой церкви. Едва они устроились в развалинах, перед ними как из-под земли появился призрак Юрасика!

            Староста и Война повторно переглянулись.

—     Черт-те что, — только и смог вымолвить побледневший пан Станислав.

— Не могу с вами не согласиться, пан староста, и я не стал бы верить в слова человека, старающегося себя выгородить, ведь вполне можно допустить, что это он сам убил тех троих… Но кто тогда располосовал грудь и спину этого разбойника? Уверяю вас, сам он не мог такого сделать, ведь от потери крови он едва не отдал свою душу… — Тут пан Альберт запнулся, как видно, не решаясь сказать, кому мог бы отдать душу этот человек.

— Ну ведь он, — наконец-то выдавил из себя слово и Якуб, — не мог лежать и со стороны наблюдать, как кто-то или что-то режет его тело?

Староста кивнул, присоединяясь тем самым к мнению Войны, и вопросительно посмотрел на Патковского.

            — А он и не смотрел, — спокойно ответил пан Альберт. — Я тоже поговорил с этим несчастным. Да, господа, несчастным, ведь того, что сотворила с ним встреча с этим призраком, я не пожелал бы даже врагу. Он был последним из той компании, кто видел Юрасика, поскольку сидел спиной к завалу, откуда тот появился. Ужас, с которым его товарищи смотрели в ту сторону, заставил его вскочить и отпрыгнуть к стене напротив. Когда же он обернулся, Юрасик был уже рядом.

Этот человек говорил, что не видел ни рук, ни ног призрака, вспоминая только непомерно длинные рукава его хламиды. Юрасик шел, глядя прямо на него, и попутно касался рукавами его товарищей, а те падали как подкошенные. Когда призрак приблизился к нему, силы оставили беднягу. Очнулся он уже подвешенным за ноги, почти ничего не видя от стекающей по лицу крови…

 

ГЛАВА 12

Франтишек немало позабавился, присутствуя на прогулке в компании заможного господина Ричмонда и слуги пана Войны. Сейчас у него вызывали недоумение слова отца и пана Якуба о том, что проходимец Казик еще и не тому может обучить приезжего. Сын старосты не увидел в простом и бесхитростном Казике ничего плохого. Обучая пана Свода премудростям мужицкого языка, слуга мельницкого хозяина был кроток и сдержан. Справедливости ради стоит сказать, что и Казик в равной степени проявлял интерес к познанию странной и сложной английской речи, старательно запоминая иностранные слова, которых, как отметил Франтишек, он знал уже достаточно много.

Невольно оказавшись свидетелем новаторского паркового обучения, сын старосты и сам запомнил несколько слов, дабы при случае блеснуть образованностью перед Марысей, дочерью пана Юзефа, служащего учителем у Ветковичей. А как мог еще Франтишек произвести впечатление на дочку культурного, образованного, уважаемого человека, имеющего за свою добросовестную работу жилье, сорок пять флоренов в год чистого дохода, а еще одежду, еду и питье на каждый день за счет пана Людвига Ветковича?

Их содержательная в познавательном плане прогулка длилась достаточно долго и закончилась только тогда, когда пан Свод заметил появившихся у коновязи Патковского и старшего Жыковича.

Цепкий взгляд пирата моментально переключил внимание с компании молодых людей, сопровождавших его на прогулке, на стоявших возле лошадей Патковского и старосту. Эти пожилые джентльмены были сильно увлечены оживленной беседой и не сразу заметили подошедших к ним.

Свод на удивление тепло, словно старого приятеля, поприветствовал отставного писаря мельницкого судьи. Пан Альберт был настолько погружен в свои мысли, что совершенно не придал значения неожиданному радушию иностранца. Холодно кивнув на непереводимые, полные душевного тепла приветствия господина Ричмонда, он вскочил в седло и тут же, попрощавшись, ускакал прочь со двора. Пан Станислав с сыном тоже не стали задерживаться. Оставляя заможного пана в компании источающего просто церковное смирение слуги, они откланялись и отправились следом за бывшим писарем.

            Ричи отпустил Казика и отправился в замок. Якуб был в гостиной, сидел у окна и, неспешно потягивая вино, смотрел куда-то в глубь парка. Его мысли были далеко отсюда, потому он не сразу заметил появление Свода.

            — А, — задумчиво произнес Война, едва только отметил присутствие Ричи, — мистер Свод. Проходите, присаживайтесь...

            — Благодарю вас, — с удовольствием устраиваясь в высоком резном кресле, выдохнул уставший после долгой прогулки Ричмонд. — С вашего позволения… — Он положил руку на большую запотевшую бутыль, стоящую на столе, и вопросительно взглянул.

            Якуб кивнул и тяжело выдохнул:

—     Пейте, Свод, конечно, пейте…

Ричи, ничуть не брезгуя тем, что бокал, который он взял, не был достаточно чист и еще хранил в выгнутом углублении донышка густые бордовые капли вина, щедро наполнил его до краев, после чего с непередаваемым удовольствием ловко опрокинул содержимое посуды себе в глотку. Густое, терпкое вино мягко обволокло остывшее на прогулке горло и наполнило уставшее тело божественным теплом. Англичанин невольно вздохнул. Глоток вина – это было как раз то, чего ему сейчас не хватало. Якуб, глядя на то, какое благотворное действие оказала порция вина на гостя, протянул к нему руку со своим опустевшим бокалом. Свод, улыбнувшись только глазами, налил Войне, снова плеснул себе и поднял вверх тонкостенную посуду.

— За что пьем? — весело спросил он, отмечая тревогу и усталость в глазах молодого пана.

Тот озадаченно вскинул брови:

— А ни за что, просто так.

Свод едва заметно пожал плечами и, следуя примеру Войны, выпил.

Кто бы мог подумать, что уже через четверть часа у англичанина и следа не останется от былого светлого настроения. Заразившись от Якуба тяжелой, малословной хандрой, он развалился в кресле и пил. Виной всему были пересказанные Ричмонду новости от пана Патковского. Свод, слушая этот леденящий душу рассказ, был просто подавлен. Он вдруг признался, что на свете есть мало вещей, которые могли бы вызывать страх в его сердце. Призраки же, по утверждению пирата, это как раз то, от чего у него начинают бегать по спине мурашки. Выслушав Войну, Ричи поблагодарил Бога за то, что в тот день они напоролись лишь на людей Хмызы, а не попали в лапы этого кровожадного Юрасика.

Якуб молча слушал, вглядываясь в сумерки, как вдруг… очнулся. Он услышал в словах Свода что-то такое, что заставило его вынырнуть из задумчивости. Это была ложь. Но Война  не мог понять, где кроются ее корни? Пират в это время начал рассказывать истории о каких-то морских духах, высасывающих силу из спящих моряков, о серебряной деве Сирене, способной погубить своими песнями любого, услышавшего ее голос, о великане Эрне, живущем в песке на островах южных морей, что хватал неосторожных прохожих за ноги и медленно волок их в песок, пока те в нем не тонули. Все это было весьма интересно, но…  

Во время ужина они опять вернулись к этой теме. Свод, видя, что молодой пан снова намерен обсуждать события у старой церкви, замкнулся в своих мыслях и отказался заканчивать трапезу, сославшись на то, что вечером употребил достаточно много вина, устал и хочет спать. Вскоре Ричи на самом деле отправился в спальню. Война же, достаточно выспавшись за последние дни, позвал к себе Казика, дабы кое-что уточнить.

Слуга явился тотчас же, но, едва переступив порог, застыл у двери, будто у границы какого-то обережного круга. Война не мог не отметить этот факт.

— Что это ты там топчешься? — с подозрением спросил пан и указал слуге на стул возле окна. — Проходи, садись.

—     Благодарствую, пан, — замялся Казик, — я лучше тут...

— Я говорю, проходи, — с нажимом повторил Война. — И с чего это ты решил прятаться?

Казик неуверенно вышел на свет:

—     Пан будет ругаться.

—     Отчего же?

— Я, — снова замялся Шыски, — после отъезда пана Альберта и пана Станислава допил все вино, что убрали со стола.

Война криво улыбнулся:

— Мошенник! И с каких это пор ты так пристрастился к выпивке? А ведь тянуться с охотой к вину никак не к лицу доброму христианину.

— Виноват, — понуро прогнусавил Казик, — есть грех, пан Война. Как увидел вино, подумал, что все одно ведь выльют, вот и выпил.

Якуб, видя, что Шыски все равно не собирается садиться на указанное ему место, стал напротив него и, строго посмотрев в голубые, ясные глаза Казика, спросил:

— Ты же еще малады хлапец, Казимир. Знаешь, как говорила моя бабка-покойница про вино?

Казик отрицательно замотал головой.

— Она говорила: «На адлігу вецер дзьме і робіць шкоду ў лесе, валіць дрэвы, аднак, унучак, віно яшчэ і не такія дубы валіць[68]». Понимаешь?

Шыски кивнул. Якуб снова смерил слугу испытующим взглядом. Подходило время главных вопросов, тех, что, как камешки в сапоге, мешали молодому пану сосредоточиться на остальном, но Война начал издалека:

— Скажи, Казик, а что, пан Свод также любит перед сном приложиться к бутыли? Шыски неопределенно повел плечами:

— Ды не, пан Война.

— Но ведь, наверное, тебе уже приходилось по просьбе заможнага пана вечерком брать у отца ключ и бегать в погреб?

Казик сник и покраснел.

— Я сам, — понуро признался он, — бацька нічога не ведаў. Я проста бачыў, куды ен кладзе ключ. Дык то ж, — вдруг оживился Шыски, — гэта ўсяго толькі два разы i было[69].

— Бачыш, Казик, — уже без нажима, мягко попрекнул слугу пан, — я ўжо даўно пра гэта ведаў, але цябе ніяк ні караў[70]. Ну, — видя полный раскаяния взляд, успокоил Шыского Якуб, — не переживай. Про то мне пан Свод сам рассказал. Мне ведь известна эта его маленькая слабость, впрочем, пан Ричмонд этого и не скрывает. Да и я иногда могу себе позволить подогреть вином промерзшую кровь. Когда это делается понемногу и нечасто, так это не грех. Ох, — наигранно вздохнул Война, — разговор-то сейчас не о том. Мы с паном Сводом много говорили о тебе, Казик...

—     Пра мяне?

— Пра цябе. А как ты думал? У нас с паном Ричмондом, как и у всяких добрых приятелей, нет друг от друга никаких секретов. Мне даже известно, что пан Свод пообещал тебе за то, что ты станешь иногда оказывать ему услугу и втайне от твоего отца приносить из погребов вина. Вот давай проверим? Пан Свод пообещал тебе… — Якуб сделал паузу, после которой Казику ничего не оставалось, как продолжить:

— Пан Рычманд паабяцаў навучыць мяне біцца, як сапраўдны лыцар[71].

Война удивился. Он ожидал от слуги какого угодно ответа, только не этого. Хитрый план, до этого времени действовавший безотказно, нужно было срочно править.

— Все так, — продолжил Война, — ты не соврал. Я вот только одного понять не могу, зачем тебе это, Казик?

— А як жа, — снова оживился тот, — мне, як i любому, трэба ўмець бараніць сваіх. Такое робіцца наўвокал![72]

Якуб молчал. Глаза Казика Шыского были полны вдохновения и решимости. Не было никакого сомнения: он говорил то, что думал.

— Все верно, — повторно согласился Война, продолжая гнуть свою линию, — тут с тобой не поспоришь. На самом деле, своих защищать надо, а то нападет кто-нибудь, вон как на нас с паном Сводом. Кстати, он ничего тебе об этом не говорил?

— Не, пан Война.

— Не говорил, — Якуб намеренно сделал паузу, дабы увеличить весомость сказанного после. — А оно, видишь, как обернулось? Н-да, — добавил он двусмысленно, — и рыцарское умение пана Свода нам в схватке с разбойниками не помогло.

— Ды як гэта? — возмутился Казик. — Ён жа застаўся цэлы! — В глазах слуги вспыхнул запоздалый страх. Он съежился так, будто подумал, что молодой пан, услышав эти слова, его непременно ударит. — Прошу простить меня, пан Война, — так и не дождавшись взбучки, полным раскаяния голосом произнес Казик, — я сам, бывае, не разумею, што кажу[73]...

Якуб кивнул, принимая извинения. Он почувствовал, что пришло-таки время задавать те вопросы, что терзали его на протяжении всего вечера.

— Бог судья твоему языку, — начал пан, — ты мне лучше скажи, куда это наш пан Свод ездит кататься в то время, пока я не могу составить ему компанию? Может быть, к какой-нибудь паненке присматривается в Жерчицах или Патковицах? — Якуб намеренно упомянул эти селения, надеясь дать хоть какую-то почву своим подозрениям.

— Ды не, — отмахнулся Казик, — якое там? Ён, відаць, і блізка цяпер не сунецца да тых лясоў. Катаецца кудысьці ў старану Отчына, ды і то, не паспее з’ехаць са двара, як адразу дадому вяртаецца.[74]

— Это и хорошо, — не дал договорить слуге пан Война, — ты же понимаешь, Казик, как я переживаю за то, чтобы нашего гостя больше никто не обидел? Смотри, теперь я каждый день буду тебя спрашивать о том, чем занимался пан Свод, и ты мне будешь все рассказывать. Пан Ричмонд очень важный господин, поэтому мы должны внимательно следить за ним в наше неспокойное время. Ты слышал о том, что произошло вчера возле старой церкви?

— Не...

— Ну, раз не слышал, так и я не стану тебе этого пересказывать. Скоро сам все узнаешь, одно только скажу: не дай бог, чтобы наш английский гость попал в подобную историю. Иди, Казик. Утром позову тебя к себе с докладом о том, как пан Свод спал, сколько пил… И не вздумай ему показать, что присматриваешь за ним! Он приехал отдыхать, вот пусть и отдыхает. Если только он мне скажет, что заметил, как ты за ним следишь, я тебе все твои грешки припомню, слышишь, Казик, все!

Шыски поклонился и вышел из панской спальни, а пан Война снова устроился возле темного окна, где долго просидел в глубоких раздумьях и лег спать далеко за полночь.

Утро не задалось. Моросил противный холодный дождь, и в нетопленных покоях замка стало неуютно. По этой причине Якуб не выспался, поднялся рано и был зол, подгоняя заспанного Антося и слуг, не спешивших разводить в печах огонь. Они-де ждали распоряжения пана для этого. Когда же после предрассветного панского разгона по комнатам замка наконец-то стал разлетаться легкий запах дыма и стало заметно теплее, пан Война с чувством выполненного долга отправился к себе в спальню, намереваясь спокойно вздремнуть.

Но, как говорят в народе, видно, не судьба. Не успел он лечь, как в дверь спальни, рассыпаясь в извинениях, постучал Марек Шыски, отец Казика. Старый слуга доложил, что приехал пан Патковский и срочно просит встречи с молодым паном. Пришлось несчастному Якубу, с неописуемой тоской поглядывая на манящую неприбранную постель, снова одеваться.

Пан Альберт ожидал его в гостиной. Он стоял возле окна, держа под мышкой мокрую шляпу, с которой к моменту появления Якуба на пол натекла целая лужа дождевой воды. Голова мельницкого судебного писаря была пугающе взлохмачена. Похоже, ему сегодня повезло даже меньше, чем Войне, и его подняли еще далеко до восхода солнца. Якуб поприветствовал пана Альберта, отмечая про себя, что одежда судебного писаря, так же, как и шляпа, промокла насквозь.

— Вина? — не дожидаясь рассказа Патковского о причине столь раннего визита, предложил Якуб.

Бывший писарь колебался, как видно, боясь потерять так необходимую сейчас трезвость ума. Он никак не мог решить, что на это ответить. Видя нерешительность гостя, Война позвал Марека и приказал ему немедленно принести пану Альберту подогретого вина и что-нибудь переодеться. Слуга тут же умчался в винный погреб, а Война помог соседу снять промокший плащ и усадил его поближе к теплой стене, за которой помещалась печь.

Морщинистое лицо продрогшего пана Альберта было обветрено, тонкие сжатые губы отливали какой-то болезненной синевой. Почувствовав у стены благостное тепло, он задрожал всем телом и, стесняясь лязга собственных зубов, все молчал, нагнетая и без того напряженную тишину. Якуб мягко положил свою руку на плечо гостя.

            — Пан писарь, — тихо произнес он, — я вижу, что какие-то обстоятельства подняли вас из постели очень рано. Вы сильно промокли, и, поверьте, я сделаю все возможное для того, чтобы вы не попали в лапы хвори. Но, может быть, вы все же расскажете, что случилось?

            Патковский с готовностью судорожно выдохнул:

            — Юрасик. Он сегодня ночью искалечил еще двоих людей Хмызы.

            Война невольно выпрямился и медленно повернулся в сторону окна. Его брови сосредоточено сошлись у переносицы, выдавливая кривую складку сильного напряжения.

            — Где, — задумчиво спросил он, — там же, у старой церкви?

            — То-то и оно, — поворачиваясь спиной к теплой стене, ответил Патковский, — он напал на них в скрытом лагере Базыля. Двое стаяли в дозоре. Один, как видно, уснул, а второй караулил…

            — А откуда это вам известно?

            Пан Альберт потянул носом.

            — Задолго до рассвета, — тихо сказал он, — у моего гумна объявился Хмыза с кучей своих головорезов. Переполошили всех, но, когда увидели, что меня в моем убежище голыми руками не возьмешь, Базыль вызвал меня для разговора. Я вышел, и мы поговорили.

Знаете, пан Якуб, вначале я был сильно перепуган и не очень-то мог понять, о чем идет речь. Должен сознаться, что пришел я в себя только тогда, когда Базыль начал что-то говорить о том, что-де это мы: я, вы, Жыкович с сыновьями, да и все остальные – подкупили кого-то, кто, наряжаясь Юрасиком, убивает его людей…

            Якуб, услышав это, задержал дыхание.

— Вот как… — с трудом выдохнул он.

— Да, — продолжал Патковский, — но и это еще не все. Дальше Хмыза сказал, что, начиная с сегодняшнего утра, за каждого из своих людей, изувеченного Юрасиком, он будет сжигать и разорять по одному маёнтку из принадлежащих тем, кто, как он думает, состоит в сговоре против него.

Война был вне себя от услышанного:

— Но ведь мы никого не нанимали!

— Я, — пожал худыми плечами пан Альберт, — пытался ему что-то сказать, но, боюсь, что ему было наплевать на мои объяснения. Как сказал Базыль, один из пострадавших сегодня умер, а второй пока еще живой. Они оба в красных «крестах» — метках Юрасика. Тот, который из них полуживой, как только увидел, что Юрасик улетел, стал кричать и поднял весь лагерь. Хмыза говорил мне, что чуть удержал в тот момент своих людей от немедленной расправы над всеми панами. Уже сегодняшним утром мы могли гореть. Он сказал: «Один раз я их смог остановить, но дальше все в ваших руках».

Якуб, не в силах больше держать в себе негодование, вскочил:

— Да что этот Базыль о себе возомнил? Если его же человек ему сказал, что Юрасик улетел, что он думает, что кто-то из нас нанял для этого дела архангела, прости, господи! И что теперь нам остается делать? По велению этого разбойника, сообща бежать в лес и ловить летающего Юрасика?

— Все это так, — поддерживая мнение молодого Войны, согласился Патковский, — однако Хмыза обычно не бросает слов на ветер. Мы, пан Якуб, все в большой опасности, а потому, — отставной писарь тяжело вздохнул, — могу ли я просить вас о милости?

— Милости? — не понял Война. — О чем вы, пан Альберт?

Дыхание Патковского снова дрогнуло.

— Замок пана Войны, — начал он, — куда как крепче моего гумна, да и людей у вас много. Я так и не отправил пани Ядвисю и Сусанну в Краков. Могу я вас просить, — Патковский медленно сполз по стене и стал на колени, — как любящий муж и отец, укрыть мою жену и дочь в вашем замке на время?

— Что вы, — растерялся Якуб, — перестаньте, — он поднял расплакавшегося пана Альберта и усадил его на стул, — конечно, пусть живут, …живут, пока всё не уляжется. Однако…

            — За это не беспокойтесь, — не дал договорить Войне Патковский, — королевский замок будет полностью обеспечен провизией. У меня достаточно скота и зерна, я ничего не пожалею!

            — Я не о том, пан Альберт, — осекшись, произнес Якуб, — просто в нашем замке уже давно не живут благородные пани, а я, впрочем, как и вы, сейчас буду занят решением совсем других вопросов и просто не смогу уделить дамам достаточного внимания…

            — Не беспокойтесь и о том, — с облегчением заверил Патковский, — они будут скромны в своих пожеланиях, более того, я прикажу им как можно меньше попадаться вам на глаза, дабы не отвлекать.

            В этот момент дверь распахнулась. На пороге появился Марек и его жена. Шыски держал в руках большую глиняную кружку, из которой шел пар, а Мария – аккуратно сложенное белье. Уложив сухую одежду на скамью у стены, женщина тотчас удалилась, а вместо нее в комнату вошел мистер Свод. Его лицо еще хранило остатки сна, и потому взгляд англичанина был выразителен и полон удивления.

            — О! — воскликнул он, подходя к Патковскому и пожимая тому руку так сильно, что пан Альберт чуть не вскрикнул от боли. Тонкая и жесткая ладонь иностранца, словно конопляный канат до хруста сдавила нежные пальцы отставного мельницкого судебного писаря. Теперь уже сам пан Альберт оказался не готов к такому рукопожатию и тут же вспомнил, как сам сжимал расслабленную руку заможного пана при их первой встрече. Лицо Патковского перекосила гримаса боли.

            — Свод, — не без удивления глядя на это, попытался усмирить не в меру энергичного иностранца Война, — что вы делаете?

            — Здороваюсь, — ничуть не смутившись подобному вопросу, ответил Ричи. — Я помню, что пан Патковский любит рукопожатия покрепче.

            Война с трудом оторвал вцепившегося в руку соседа Свода.

            — Пан Альберт, — нервно произнес молодой пан, бросая недобрый взгляд в сторону англичанина, — мистер Ричмонд просит у вас прощения. Просто он запомнил, что вы любите крепко пожимать руку.

— Пожимать, — растирая ноющую ладонь, пробубнил себе под нос старик Патковский, — но не ломать же. Впрочем, — добавил он громче, — пан Война, ведь нам сейчас каждая сильная рука будет просто на вес золота! Как этот франт? Я имею в виду, какое-никакое оружие он умеет держать в руках? По слухам, так там, в западных землях, скоро уже напрочь забудут про славную доблесть большого меча.

            Якуб посмотрел в красные спросонья глаза Свода.

            — Да, — сказал он двусмысленно, — кое-что и этот франт умеет.

            Так уж произошло, что быстро нашлись причины и для того, чтобы необузданная утренняя энергия Свода быстро поутихла. Пока пан Альберт переодевался и пил разогретое вино, Якуб поведал Ричмонду о том, что привело к ним судью в столь ранний час. Стоило только англичанину снова услышать о призраке старой церкви, как у него начало портиться настроение. Он замахал руками и попросил не рассказывать ему больше об этой чертовщине. Странно, но о словах и делах Базыля Хмызы Свод, напротив, попросил рассказать поподробнее.

            — Наконец-то, — довольно сказал он в тот момент, когда Якуб закончил свой рассказ об угрозах Хмызы. — Только бы скорее сунулись сюда эти сукины дети, уж я их «отблагодарю»: и за вашу ногу, и за себя, и за то, что обижают этого старого джентльмена.

            Последние слова Свода заставили Якуба усомниться в своих недавних умозаключениях. Какое-то время Войне казалось, что этот ничего не прощающий морской волк вполне мог устроить все эти страшные спектакли людям Хмызы. Однако сегодня англичанин выглядел искренним, а его отношение к теме призраков правдоподобным.

Война даже стал корить себя за излишнюю подозрительность. Дабы окончательно ее придавить, Якубу оставалось только одно – поговорить с Казиком о вчерашнем вечере и ночи иностранца. Единственное, что немного настораживало Войну, – это то, что никакие доводы не могли пошатнуть уверенность Ричи в существование призрака. Якубу же и Патковскому виделось все иначе: Юрасик представлялся им плодом чьей-то злодейской инсценировки.

            Ближе к полудню приехал староста, за которым, взвесив все «за» и «против», послали гонца. Услышав о событиях прошлой ночи, пан Станислав был сильно расстроен. К уверениям Свода, в том, что Юрасик – самый настоящий призрак, пан староста отнесся со снисходительной улыбкой, поддерживая тем самым умозаключения соседей и считая, что всё это чья-то жестокая игра.

Что оставалось бедняге Своду, оказавшемуся одиноким в своих убеждениях? Он попросту притих, присутствуя при речах, из которых он по-прежнему ничего не понимал. Впрочем, во время всех этих разговоров была все-таки одна вещь, которая не могла его не радовать, — никто не обращал никакого внимания на то, сколько он выпил. Когда стало приближаться время обеда, Война, к своему удивлению, обнаружил, что Свод совершенно пьян.

            Истопник Антось и вызванный по такому случаю Казик взяли под руки нетрезвого иностранного господина и, сопровождаемые разочарованными взглядами Войны и его гостей, повели Свода спать. Особенно расстроился по этому поводу пан Альберт: на что могут сгодиться в наступившие времена пусть и сильные, но никуда не годные руки пьяного Ричмонда?

Вскоре староста и отставной судейский писарь, чудесным образом помолодевший лет на десять благодаря утреннему облачению в другую одежду, по предложению хозяина замка вышли в парк, дабы провести короткое время, оставшееся до обеда, на свежем воздухе. Якуб же, сославшись на то, что еще не может долго гулять, улучил несколько минут для того, чтобы в срочном порядке допросить Казика.

Найти того оказалось совсем несложно. Пользуясь поручением пана, Шыски-младший мирно дремал на лавке у двери спальни Ричмонда. Услышав в коридоре шаги, Казик испуганно вскочил.

— Пан Война! — вскрикнул он.

— Т-с-с-с, — зашипел Якуб, предостерегающе прикладывая свою холодную ладонь к его губам, — ты чего орешь как полоумный?

Казик ссутулился.

— Виноват, — чуть тише, но все равно достаточно громко сказал он, — …во, застаўся каля дзверы. А што, як пан Рычы прачнецца, захоча вады ці што?[75]  

— Прачнецца, — повторил за Казиком Война, — как же! Если ты его до сих пор не разбудил своим криком, его теперь и пушкой не разбудишь. Слушай, — озадачился молодой пан, — а чего это ты тут бездельничаешь? Смотри-ка, неплохо устроился. Можно и отоспаться, пока все работают, правда? А ну, — Якуб схватил Шыского за рукав, — идем…

— Куды?

— Идем, говорю, — Война вытолкал слугу подальше в темный коридор и прижал к стене, — выкладывай, да не юли, а не то досыта накормлю «березовой кашей», неделю будешь спать на пузе.

— Што выкладваць? — дрожа всем телом, судорожно выдохнул Казик. — Ну спаў і спаў, вінаваты. А як жа? Я ж не выспаўся.

— А с чего это ты не выспался?

— Ды я ж чуць не паўночы сядзеў, сачыў[76] за панам Сводам.

— Сачыў? — ослабляя хватку, переспросил Якуб. — Это хорошо, э-э-это правильно. Ну, тогда рассказывай.

—     Што? — снова задрожал Казик.

—     Я тебе сейчас дам «што?»! Говори, куда пан Свод ночью ездил?

— Куды ездзіў? — тупо переспросил слуга. — Ён нікуды не ездзіў. Вось вам свенты крыж[77], — Шыски размашисто перекрестился, — як пайшоў спачываць, дык да раніцы з-пад коўдры не вылазіў.[78]

— Ой, не дури, Казик, не дури. Ведь я, — соврал Якуб, — и за тобой поставил человека присматривать, и он мне говорил, что ты так дрых под дверью пана Ричмонда, что ничего вокруг себя не слышал.

— Я? — не сдавался Шыски.  

— Ты, Казик, ты.

— Далі бог, пан Война. Я і тут сядзеў, і ў шчыліну заглядваў, а ен, гэта, ну, храпе![79]

— Ох, и крутишь ты, Казик. Я ведь тебя по-хорошему просил. Что мне теперь, самому ночевать у двери? Не, хлапец, так не будет. Я лучше твоему отцу расскажу, что ты у него ключ от погреба таскаешь, да намекну, что мне такой работник не нужен. Пусть тогда отец за двоих работает и еще за Сводом следит!

Шыски насупился:

— Як пан хцэ, — понуро пробубнил он, — але ж я пабажыўся не дзеля таго, каб наверх таго хлусіць.[80]

Война снова посмотрел в чистые глаза Казика и понял, что тот не врет. Пан встряхнулся и бодро хлопнул слугу по плечу:

— Ну, не дуйся, хлапец. Не скажу я ничего Мареку. Однако же теперь давай договоримся по-другому. Ты слышал про то, что возле старой церкви объявился Юрасик?

Казик кивнул.

— Так вот, — продолжал Война, — пан Свод страшно боится всяких нябожчыкаў і прывідаў[81]. Ты ему ничего не рассказывай из того, что народ там про всё это болтает, — Война, опомнившись, с досадой махнул рукой, — хотя как же ты ему всё это расскажешь?

Ну да ладно. Смотри, Казик. Нам надо обязательно выследить того, кто захочет нашему заможному пану что-то еще про Юрасика поведать. Я не знаю, откуда пан Ричмонд уже прознал о призраке, но он страшно боится всех этих разговоров. Кстати, а ты не знаешь, кто бы мог ему…?

Казик отрицательно замотал головой.

– Смотри, Казик. Хочешь, спи днем, хочешь – ночью, но узнай, с кем еще, помимо тебя и меня, ведет разговоры пан Свод!

Якуб отпустил Казика, а сам, все еще прихрамывая после ранения, отправился справиться насчет обеда. Теперь Война был уверен: если «Юрасик» и является страшной проделкой Свода, то Казик не имеет к этому никакого отношения. Да и замешан ли сам Ричи во всей этой чертовщине?

 

ГЛАВА 13

За обедом хмурые от свалившегося на них несчастья соседи снова вернулись к теме Юрасика. Во время прогулки в парке пан Альберт и староста многократно взвешивали все «за» и «против» сложившейся ситуации, пока твердо не решили предложить Войне все-таки попробовать изловить призрака-убийцу. Само собой, они слабо надеялись на то, что хромающий после недавней встречи с разбойниками молодой пан согласится сесть в седло, однако без помощи его людей Патковскому и Жыковичу было никак не справиться.

Идея воплощения в жизнь этой охоты была не нова. Для того, чтобы поймать Юрасика, достаточно было просто обложить лес вокруг старой церкви. Поскольку охотой в здешних краях баловались все знатные паны и шляхтичи среднего звена, люди в имениях прекрасно знали, как загонять в сетки туров и кабанов. В данном случае загвоздка заключалась в том, что в начале облавы нужно было достаточно быстро охватить большую площадь леса, причем так плотно, чтобы и заяц не проскочил.

За нехитрой, но сытной трапезой (повару поздно сообщили о том, что у пана к обеду остаются гости) на правах старшего по возрасту пан Станислав как только мог обрисовал Войне предлагаемый план дальнейших действий.

Конечно же, вначале пан Якуб, возвратившись к неприятным воспоминаниям о недавнем путешествии в лес, не сильно радовался предложенному. Но все-таки нужно отдать должное его благородному мужеству. Внешне ничто не выдавало его внутренних переживаний. Он полностью поддержал идею соседей, правда, с одной только оговоркой: сделают они это не потому, что испугались угроз какого-то разбойника, а исходя из того, что предлагаемое старостой и Патковским – это на самом деле лучший выход для того, чтобы прояснить непростую ситуацию.

            План сформировавшейся коалиции был прост и хорош, но он имел и некоторые недостатки, главный из которых состоял в том, что совсем необязательно тот, кто устраивает кровавые спектакли, окажется в лесу. Были и еще кое-какие минусы, но бесспорные плюсы явно перевешивали.

Например, можно предположить, что, испугавшись столь плотной чистки леса, Юрасик просто перестанет творить беззаконие. А если даже и не спугнет кровожадного призрака предстоящая «охота» панов, то Базыль Хмыза воочию увидит, какой мощной силе он пытается противостоять.

И, наконец, третье. Была тайная надежда, что панам улыбнется госпожа Удача и они во время облавы захватят самого Базыля со всеми его оборванцами. Вряд ли тот станет серьезно упираться в открытом бою даже с равным по силе соперником. На эту вылазку Война рассчитывал поднять всех, так что выполнение намеченного плана было вполне реальным.

Охоту в этих местах было принято проводить зимой, или, по крайней мере, в то время, когда «станут» болота и трясины, где прячется от людей несчетное изобилие местной дичи. Для этого нужно иметь достаточно крестьян, поскольку еще с вечера высылают наблюдателей, которые по следам или отметинам внимательно отслеживают, в каком лесу собралось побольше зверья. Именно там с самого утра и делают полную осаду. Пан, отвечающий за организацию охоты, с семьей и слугами подъезжает к расставленным сетям, и там с кольями в руках все прячутся за деревьями, ожидая появления зверя. Ловчие с собаками и ружьями ходят напротив сетей, выслеживают дичь и гонят ее прямо на панскую засаду. Если же звери, заметив сети, разбегаются в стороны, крестьяне, что стоят вокруг, начинают колотить по деревьям и поднимают такой шум, что перепуганное зверье просто вынуждено возвращаться обратно. Запутавшихся в сетях животных пан и слуги убивают кольями. Если же жертвы выбегали на ловчих, то погибали от их ружей.

Все очень просто, но то забавы где-то с ноября до конца марта. В прочее же время большинство здешних лесов, мягко говоря, было небезопасно из-за большого количества трясин и болот.

Однако небольшой лес возле старой церкви, где планировали набег, сильно отличался от соседних угодий, и это было на руку панам. Находясь на возвышенности, он  был словно расчерчен многочисленными тропинками и несколькими полузаросшими кустарником дорогами, которые крестьяне старательно вытаптывали с весны до лета, сокращая путь к пастбищам и лугам.

Получалось, что облога была вполне допустима, конечно же, при должном подходе к ней с умом и старанием. Откладывать ее надолго не имело смысла, и потому все это действо наметили прямо на завтра. Это означало, что уже сегодня нужно было съездить на место ее проведения: ведь одно дело – организовать настоящую охоту, и совсем другое – облаву на «призрака». Тут не отправишь с вечера вперед себя наблюдателей из крестьян. Нужно было ехать самим и взять с собой столько людей, чтобы, с одной стороны, Хмыза даже не подумал на них напасть, а с другой, чтобы «Юрасик», не дай бог, ничего не заподозрил. Это должно было выглядеть, скажем, как выезд пана Войны в Жерчицкий костел на імшу[82]. В конце концов, это же его староство!

Что ни говори, а выходило так, что Якубу, как бы он не противился поездке в ненавистный ему лес, было никак от нее не отвертеться. Достойный потомок своих предков, Война в один миг придушил в себе червя малодушия и позвал Казика, приказав тому собрать дюжину мужчин из крестьян и прислуги, по мере сил вооружить их чем попроще, седлать коней, а самому печься о перепившем Своде, чтобы с тем, не дай бог, чего-нибудь не случилось.

Вскоре в опустевшей панской конюшне осталась только пара лошадей, а задний двор замка встречал Якуба шумным говором. Староста, Патковский и люди Войны искоса наблюдали за тем, как молодой пан, прихрамывая, подошел к лошади и, тяжко вздохнув, с трудом взобрался в седло. Заметив всеобщее внимание, Война тут же пустил коня шагом и уверенно описал небольшой круг. Прислушавшись к своим ощущениям, Якуб с удовлетворением понял, что рана не доставляла ему никаких неудобств. Тогда молодой пан, дабы вселить уверенность в окружающих, резко пришпорил коня и стремглав помчался к воротам. За ним, едва не сбив неведомо откуда взявшегося Казика, проскакал староста, затем Патковский и, наконец, все остальные. Двор моментально опустел.

           

Отряд, что двигался в сторону Патковиц, выглядел внушительно. Люди были хмуры и молчаливы, они пристально вглядывались в появляющуюся из-за холма кромку леса. За всю дорогу ни староста, ни Патковский, ни пан Война не проронили ни слова. Только тогда, когда до цели их поездки оставалось около двухсот шагов, пан Станислав подъехал ближе к Якубу:

            — Наверное, пан Война, нам следует объехать лес слева, по жерчицкой дороге. Так мы сможем осмотреть чуть ли не три четверти того, что нам нужно.

            — Все верно, — продолжил Патковский, — пан Жыкович знает, что говорит. Да и со стороны это будет выглядеть так, как будто мы на самом деле едем в Жерчицы. Но в деревню лучше не въезжать. Свернем и поедем по кругу, пока не упремся в перешеек.

— Перешеек? — не понял Якуб.

            — Назовем его так, пан Война. С той стороны этот лес соединяется со збуражским болотом. Что-то около мили придется ехать через низину, — Патковский вдруг задумался. — Я вот сейчас прикинул и стал сомневаться, а хватит ли нам людей?

Война молчал, а Жыкович, глядя на него, возразил:

— Тут, все тоже не просто. Просить соседей? А ну, как кто-то из них, как и вы, пан писарь, твердо ходит под пятой Хмызы? Ведь тут же ему сообщат. Хорошо, если эти лесные лиходеи просто сбегут, а что, коли Базыль подготовится и даст сегодня бой? Тогда и нам, и нашим людям несдобровать, народу-то с нами немного. Поэтому, пан Альберт, тут придется справляться своими силами.

            Как и советовал староста, отряд свернул на жерчицкую дорогу и стал медленно огибать лес. Напрасно впивались десятки глаз в густую зелень придорожных кустов и кроны деревьев. Никто не заметил ничего подозрительного.

Где-то через час их неторопливого пути дорога стала раздваиваться. Левая уходила через широкий луг к виднеющимся вдали Жерчицам, а правая растворялась и исчезала в короткой жесткой траве опушки леса. Здесь отряд и остановился. Перебираться через перешеек всем не имело смысла. Немного посовещавшись, Война и Патковский поддержали идею старосты о том, что правильнее всего было бы сейчас большую часть отряда развернуть и отправить в обратный путь той же дорогой. В это же время оставшаяся небольшая группа пройдет через наиболее безопасное место – перешеек – и встретится с отрядом с той стороны леса, причем в этой группе обязательно должен быть пан Война. В таком случае, если предположить, что кто-то наблюдает за ними, то он непременно подумает, что молодой пан остался в Жерчицах, а людей отпустил.

Было решено, что на перешеек с Войной поедет пан Патковский. Сопровождать их определили двоих его людей. Это были Пятрок и Глеб. За них поручился сам пан Альберт. Он был знаком с этими крестьянами, часто приезжающими в Патковицы к родственникам. Они хорошо держались в седле и, по их завереньям, в случае чего, могли применить имеющийся у них давний рекрутский опыт. По мнению же Патковского, этот опыт при переезде небольшого лесного перешейка вряд ли мог понадобиться, впрочем, как и сами крестьяне, однако староста настоял, заверяя расхрабрившегося соседа, что меры предосторожности в это непростое время никому не помешают.     

Отряд во главе с паном Станиславом пошел обратно в Мельник, а молодой Война и оставшиеся с ним люди подъехали к густому ивняку, полностью захватившему приболотную ложбину. Растягиваясь цепочкой (иначе было никак не проехать), они стали пробираться к возвышающимся невдалеке ровным, отливающим медным цветом, высоким соснам.

Перенасыщенная влагой черная земля зияла дырами заполненных водой многочисленных следов животных. Лошади, пробираясь вперед, медленно ступали в мягкую, пузырящуюся грязь, усыпанную стрелками ивовых листьев, а жирная болотная вода тотчас же заполняла образующиеся за ними ямки. Густые зеленоватые хлысты ивы, словно болотные черви, сползали своими прохладными телами по мускулистым бокам животных и шеям пригибающихся под нависающими ветвями людей.

            Мили полторы левее этого ивняка начиналось огромное збуражское болото, что раскинуло щупальца своих многочисленных трясин от жерчицких огородов до олтушского и ореховского озер. Одному богу известно, как умудрялись жить в этих гиблых, непроходимых местах люди, а ведь чуть ли не в самом сердце збуражского болота стояли Галевка и Дворище.

            Густые, непроходимые заросли начали расступаться. Пан Альберт выехал из них первым, за ним Якуб, Пятрок и Глеб. Путники уперлись в крутой песчаный откос, на самом верху которого и росли те самые, видимые ими издалека сосны. Если здесь и была возможность взобраться наверх, то только пешком, цепляясь за выступающие из песка корни деревьев и черные коряги, оставшиеся, как видно, после давнего лесного пожара. Пришлось ехать вдоль этой неприступной границы до тех пор, пока не нашлось место, где можно было бы, спешившись и ведя за собой лошадей, взобраться наверх.

К тому времени хмурое осеннее небо незаметно опустило свой тяжелый потолок. Пошел мелкий дождь, а разогнавшийся над лугом ветер, встречая непрошеных гостей, злобно, по-змеиному зашипел в высоких сосновых кронах.

            С большим трудом поднявшись наверх откоса, они снова сели в седла и так же цепочкой въехали в лес. День клонился к вечеру, опускался сырой полумрак, окрашивающий окружающий их пейзаж в недобрые темные тона.

Якуб поравнялся с паном Альбертом и поехал рядом с ним. Разговор не клеился. Вокруг стояла мертвая тишина. Ее нарушал только натягивающий непогоду ветер, что отзывался слабым шумом высоко над головами всадников.

Война прекрасно понимал, что и тишина, и опускающийся зловещий полумрак, и недоброе предчувствие, упрямо засевшее в его мыслях, все это надумано. Скорее всего, это просто шум ветра скрывал от него мягкие шаги лошадей, а удивляться осенью низкому, тяжелому навесу туч было просто глупо. Да и тревогу, все отчетливее ощущаемую с каждым следующим шагом, было легко объяснить. Ветер все крепчал. Сорванные им и падающие с большой высоты сухие тонкие ветки наполняли лес шорохами.    

— Пан Альберт, — не в силах больше терпеть напряжение, перекрикивая шум ветра, произнес Якуб, — мне кажется, нужно брать чуть-чуть левее…

            — Думаю, вы правы, — словно только и ждал этого, с готовностью ответил Патковский, — если ехать так же, мы выедем к хуторам.

            Война вскользь бросил взгляд на мельницкого судью и похолодел. Пан Альберт был бледен как покойник. Все сгущающийся мрак низменного леса только добавлял болезненной черни его лицу. Якуб вдруг понял, что Патковский в данный момент был близок к обмороку. Находясь в плену у страха, этот пожилой человек старался выглядеть невозмутимым только благодаря неимоверному усилию воли. Война и сам почувствовал, как взмокли и заныли от напряжения его задеревеневшие пальцы. Невидимый страх коснулся сердца, и оно начало больно ухать, неприятно распирая грудь и ускоряя дыхание.

Только теперь, когда гонимые чувством страха зрение и слух обострились, Якуб стал догадываться, что так пугало Патковского. Позади них слышались шаги только одной лошади. Еще миг, и по спине молодого пана неприятно пробежали мурашки. Причиной тому стал полная тишина за спиной.

            Война и Патковский, не сговариваясь, обернулись. В десяти шагах позади них, понуро уставившись куда-то в чащу, стояла одинокая лошадь. Патковского сильно качнуло, и он сначала откинулся назад, а затем, попав в мягкие лапы обморока, словно мех с соломой рухнул на землю. Его лошадь, внезапно лишившись седока, стала нервно переступать, стоя на месте. Она едва не наступила на руку широко раскинувшемуся на сыром хвойном настиле пану Альберту.

 Якуб, наблюдавший за этим, почувствовал, как его тело налилось ватной мягкостью, отчего движения охваченного ужасом Войны стали едва ли не быстрее передвижений личинки хруща. Он медленно повернулся в седле, пытаясь сообразить, как же ему сейчас исхитриться и удержать подле себя лошадей, лишившихся седоков? Отчего-то именно это желание упрямо засело в его гудящей, словно улей, голове. Стоило ему, потакая этому желанию, развернуть своего коня, как тихий прикорневой лес вдруг дохнул ему в спину внезапным порывом ветра и запахом перепревшего тряпья.

Лошади вздрогнули, но остались на местах. Насторожившийся Якуб, толкаемый чувством самосохранения, обернулся. Лес вокруг был недвижим, и всё было бы как прежде, если бы только не этот тошнотворный, гнилостный запах.

Война так и не понял, что произошло. Притягивая к себе его внимание, перед ним поплыли в магическом мареве медные стволы сосен. И вдруг они будто расступились, пропуская летящего прямо на него призрака Юрасика!

Дыхание Якуба остановилось. Он почувствовал страшный удар. Призрак схватил его железными когтями, прижал к себе и мощно, словно взмахивая крыльями, поволок куда-то вверх. Якуб ничего не видел. Полуистлевшее, безобразное тряпье полностью накрывало его голову, а трупная вонь и сильная хватка не давали возможности вдохнуть. Война чувствовал, как его одежда стала пропитываться холодным трупным соком.

Полет был недолгим. Юрасик, даже не долетев до вершин деревьев, вдруг вернулся назад и бросил полуживую жертву на землю. Война упал на спину. Удар был настолько сильным, что Якуб не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Из последних сил он перевернулся на бок, захрипел и провалился в бездну…

           

Едва подъехав к месту предполагаемой встречи, староста стал беспокоиться. Необъяснимое ощущение опасности безудержно толкало его немедленно отправиться на встречу с пробирающимися через лес товарищами, и только чувство долга, скрепленное договором на лугу у Жерчиц, удерживало его на месте. По всем расчетам пана Станислава, Война, Патковский и оставшиеся с ними люди, двигаясь напрямик, должны были появиться в условленном месте раньше отряда старосты.

Прошло еще немного времени, и пан Станислав стал колебаться. Вечерело, усиливался дождь, и Жыкович, чувствуя неладное, послал двоих людей в сторону кавальских хуторов на тот случай, если его товарищи, пробираясь через чащу, взяли намного левее положенного. Вскоре посланные на хутора люди вернулись, сообщив, что там пана Альберта и пана Войну никто не видел.

Подходило время принятия решения. Староста, не рискуя скомандовать всему отряду двигаться навстречу заплутавшим в лесу, оставил в поле троих людей так, чтобы их в случае чего было хорошо видно Войне и Патковскому. В этот момент вдалеке, едва различимые на фоне вечернего леса, появились силуэты людей. Даже издали было видно, что их гораздо больше, чем четверо, поэтому староста приказал тем, кто получил во временное пользование панские сабли и кавалерийские шашки, приготовиться к бою и сопровождать его.

Нужно отдать должное Жыковичу, человек он был опытный, обстоятельный, смелый, и, хотя из-за собственного живота особой поворотливости в бою от него ожидать не приходилось, командовал пан Станислав толково и со знанием дела.

Возглавляемый им отряд подъехал к лесу. Тут же к ним навстречу вышел какой-то мужик со страшной, нечесаной бородой, ведущий под уздцы лошадь, на которой, обнимая ее за шею, то ли лежал, то ли сидел пан Патковский. За ними вышел еще один бородач, ведя под уздцы второго скакуна, на котором, изогнувшись в болезненной позе, сидел молодой Война. Следуя за его смирным животным, привязанные к панскому седлу, из леса вышли еще две лошади без седоков.

Пространство перед выстроившимся дугой отрядом старосты заполнила по меньшей мере полусотня бродяг. Вперед вынесли укрытые лапником сосновые носилки, на которых лежал какой-то окровавленный человек. Люди из отряда пана Станислава испуганно переглядывались.

— Кто вы? — раздираемый пляшущими в его голове вопросами, властным, полным силы голосом спросил староста.

Ответа пришлось ждать достаточно долго. Летавший среди чужаков шорох никак не мог найти того, кто осмелится бы заговорить.

— Думаю, пан Станислав, ты догадался, кто мы такие? — услышал он незнакомый голос.

Жыкович не видел говорившего. Похоже, что он специально прятался от его внимательных глаз. Никто не выделялся среди разношерстной толпы вызывающим взглядом, стало быть, любой из этих людей мог разговаривать с ним, прикрываясь стоящими впереди.

Жыкович не стал тратить время на определение адресата.

— Я-то догадываюсь, — деловито откашлявшись, сказал он, — да и вы, как видно, знаете, кто перед вами. Однако ж тем, кто не знает, скажу: я – пан Станислав Жыкович, староста королевского мельницкого староства. Вы, как я понимаю, люди Базыля Хмызы, захватили пана Патковского и пана Войну и теперь собираетесь устроить здесь торг?! — пан Жыкович, не дав как следует разыграться чувству досады, тут же остыл. — Что ж, — горько вздохнул он, — во спасение их душ мне сейчас не пристало торговаться. Но, как ни крути, а придется вам подождать, господа хорошие, потому как тех денег, что у меня собой есть, хопіць хіба што на посную вячэру[83] вашему атаману…

В это время сгорбленный и полуживой Война неуверенно выпрямился в седле. Он поднял голову, силясь отыскать взглядом старосту. Мокрые волосы молодого пана закрывали лицо, и Якуб был не в силах их убрать. Руки его дрожали, он медленно набрал воздуха в наполненную тупой болью грудь и с трудом выдохнул:

— Хмыза? Вы люди Хмызы?

Бородатый мужик, что держал лошадь Патковского, обернулся.

— А хіба мы не казалі[84] вам, малады пан? — с хитрой ухмылкой спросил он.

— Надо же, — срываясь на хрип от донимавшего его кашля, прошипел Война, — а я только хотел просить пана Жыковича отблагодарить наших спасителей…

— Ну, дык у чым жа тады справа? — вступил в разговор кто-то из толпы. — Якая вам розніца, каму падзякаваць? У народзе кажуць: «Хто нi выцягне цябе з палонкі, таму і дзякуй!».[85]

— Эх, — слушая это, махнул рукой бородатый, — гэта ж паны, што з іх узяць?

Жыкович быстро сообразил, что дело имеет несколько иной оборот, чем ему представлялось вначале. Понятно, что озлобленность Войны была только побочным продуктом его нынешнего внутреннего состояния. О состоянии же пана Патковского и говорить было нечего, жизнь в его пожилом теле едва теплилась.

Так или иначе, а помощи в прояснении этой ситуации следовало просить только у новоявленных «спасителей», которых, к слову сказать, еще час назад Жыкович с полной уверенностью относил к лагерю своих личных врагов.

Пан Станислав не долго мучил свою голову рассуждениями о том, что лучше, а что хуже.

— С кем из вас я могу говорить? — уже на другой лад спросил староста, заранее предчувствуя, что лесной люд обязательно ответит на его вопрос колким словцом. Но нет. Почти тут же из толпы разбойников к Жыковичу вышел худощавый красноносый мужик, с густыми, висящими чуть ли не до груди русыми усами. Рука его потянулась было к голове, чтобы снять перед паном свой дырявый колпак, но в последний момент, опомнившись, человек Хмызы лишь сильнее нахлобучил его на свою немытую голову.

— Говори со мной, — твердо ответил он, косо озираясь на стоящих рядом сотоварищей. По говору было понятно, что этот человек русин.

— Что случилось с моими друзьями? — спросил Жыкович.

Усач вполоборота оглянулся. Едва ли таким образом он мог увидеть стоящих позади него, однако выглядело это так, словно он советовался с ними.

— Это, пан староста, ты у них сам спросишь. Нам, — усач снова «посоветовался» взглядом со своими товарищами, — было велено показать нашего человека, — он кивнул в сторону носилок. — Базыль сказал, что на этот раз Юрасик убил одного нашего и чуть не отправил к праотцам двоих ваших. Хмыза не станет пока палить маёнтки, но велел передать, что хочет поговорить с молодым паном Войной.

Сегодня уже дело к ночи, а завтра вечером, к этому же времени, пусть пан Война и с ним не больше двух человек ждет Базыля на этом месте.

В это время бородач подвел панских лошадей с полуживыми всадниками к людям старосты. Жыкович, очнувшись от тяжких дум, вскинул голову, отчего с отворота его двойной шапки на задубевший от дождя суконный воротник потекла струя холодной воды.

— Что ж вы, хлопцы, — неуверенно сказал он, — куда ж пану завтра? Вы посмотрите, он же чуть живой.

Люди Хмызы подняли с земли носилки и дружно отправились обратно в лес.

— Он-то чуть живой, — замыкая их скорбное шествие, ответил усач, — а наш Яфрэм уже нет. Бывай, пан староста, помни, завтра вечером. Если не приедет Война, Базыль сделает все, как решит сам. Тогда уж не взыщи…

 

В тот момент, когда Войну и Патковского привезли в Мельник, пан Альберт все еще пребывал в беспамятстве, а вот Якуб хоть и с трудом, а все же сам слез с коня и вошел в замок. Он нашел в себе силы даже переодеться. В это время слуги отнесли пана Альберта в одну из гостевых комнат. Жыкович, видя, в каком тот состоянии, послал конного гонца в Патковицы и на всякий случай распорядился омыть его и переодеть.

Понимая, что повисшая на волоске жизнь пана Альберта в любой момент может оборваться, староста и молодой пан до появления старухи Климихи постоянно оставались в комнате, где лежал отставной судейский писарь. Едва только мельницкая шептуха переступила порог и увидела отливающее серым бледное лицо пана Патковского, она тотчас же попросила всех выйти.

Якуб и пан Станислав ушли в гостевую, где, приказав немедля принести им вина, уселись у очага. Промокший до последней нитки староста наотрез отказался от сухой одежды и только подбрасывал дров в едва тлеющий до той поры огонь. Он повесил у очага свой плащ, снял и разложил на скамье мокрый камзол. Тепло открытого огня начало делать свое дело. От мокрой одежды старосты поднимался густой пар, наполняя гостевую запахом паленой шерсти и овчарни.

Большая бутыль, принесенная Антосем, заметно потеряла в своем весе к тому времени, когда староста наконец решился заговорить.

— Пан Якуб, — как можно мягче обратился он к начинающему соловеть от вина и тепла молодому Войне, — думаю, вы знаете, что мне нужно сейчас услышать? Я вижу, как вам нелегко, но поймите, я не могу оставаться в неведении…

            Якуб вздохнул. Было заметно, что воспоминания ему даются нелегко. Перед глазами неотступно стояла страшная беззубая пасть Юрасика, его пустые глаза, уродливый черный провал вместо выгнившего носа и мокрая от трупного сока хламида…

            Войну передернуло.

            — Не думайте, — сказал он, — что мой рассказ будет особенно длинным. Мы въехали в лес, перебросились с паном Альбертом парой фраз и тут заметили, что позади нас идет одинокая лошадь.

Представьте себе, только въехали, а второй лошадки и обоих наших людей уже нет, словно никогда и не было. Пан судья тут же упал в обморок, а я, — Якуб едва уловимым движением повел плечами, — поверьте, пан Станислав, уж лучше бы и мне в тот миг потерять сознание.

            — Вы… что-то видели? Я имею в виду, что-то похожее на призрака?

            — Не-е-ет, пан староста, — с нескрываемым ужасом в глазах протянул Якуб, — то-то и оно, что я видел не просто что-то «похожее» на призрака, а именно самого призрака! — Война поставил на стол литой медный кубок и, закрыв свое лицо ладонями, медленно растер щеки руками.

— Это призрак, пан Станислав, — глухо произнес он, продолжая массировать лицо, — уродливый, страшный призрак. Просто исчадье ада. Все эти байки о том, что, они, дескать, эфемерны и легки, чушь! Эти твари, как оказалось, реальны. Реальны, как мы с вами, как все вокруг, только омерзительно страшны и неуязвимы. Природа их страха столь сильна, что способна заставить задрожать любого.

Это теперь я понимаю, что за то время, когда увидел его приближение, вполне мог уклониться, спрыгнуть с лошади, выхватить оружие, но... Я сидел в седле, как… как застигнутый внезапным рассветом филин и, наверное, так же, как и эта ночная птица, пялился на его приближение, будучи совершенно бессильным что-либо сделать.

Один взгляд этих пустых глаз способен внушать человеку безумный страх и просто замораживает его своей силой. Вы становитесь медлительным, словно дождевой червь, — Война оторвал руки от лица и, налив себе вина, сделал несколько больших глотков.

Староста с состраданием всматривался в глаза молодого пана, полные пережитого:

— Вы сказали, он летел?

— Вы мне не верите?

— Нет, нет. Я просто спросил…

— Все правильно, пан Станислав. Вы мне не верите. Я бы и сам не верил в это, если бы не видел собственными глазами. Да, он летел. Мало того, он схватил меня там, в лесу, пока я сидел и смотрел на него, как замороженный, схватил и потащил вверх. Несмотря на то, что его пропахшая тленом хламида закрывала мне лицо, я чувствовал, пан Станислав, меня тащат вверх. Мне даже казалось, что он машет крыльями, хотя я их и не видел. Да и когда я мог?

Уж и не знаю, по какой такой причине Юрасик передумал тащить меня куда-то для того, чтобы исполосовать крестами, однако он отчего-то вернулся и бросил меня на землю.

 

ГЛАВА 14

Прежде чем рассказать что-либо о состоянии пана Альберта, появившаяся в гостевой бабка Климиха тут же спросила молодого Войну о здоровье. Якуб признался, что ему досаждает боль в спине. Климиха попросила молодого пана поднять сорочку. Он послушно повернулся к свету очага и потянул полы одежды себе на плечи.

Староста, глядя на открывшуюся ему картину, задержал дыхание. Вся спина пана Войны была одним большим синяком. Климиха старательно ощупала каждую косточку Якуба, но так и не нашла каких-либо серьезных повреждений.

С ее слов выходило, что все болевые ощущения Войны только от того, что его «крэпка шыбанула». Из способов лечения такого болезненного, но достаточно легкого недуга знающая в этом толк старуха «прописала» пану «больш шавяліцца», каб «чорная кроў рассмакталася[86]».

Едва только Якуб опустил полы сорочки и потянулся к бутыли с вином, старая дама недовольно закивала головой. Она всегда плохо относилась к тому, что мужчины то и дело прибегали к помощи выпивки в любых сложных делах. Климиха достала из своей полотняной торбы серебряный крест и темный пузырек с водой, после чего попросила пана старосту выйти.

«На млодым пану велькі зляк, — сказала она, — трэ яго загаварыць, бо будзе нядобра. Я што магу зраблю, а што i не… Заўтра раніцою звязіце пана на Кавальскі хутар да Варвары. Яна сама нікуды не паедзе, старая ўжо, ледзь рухаецца, а без яе тут не абойдзешся, бо з нячыстым яна лепш упраўляецца[87]».

Что-то около получаса просидел пан Станислав в холодной гостиной, соседствующей с той комнатой, где Климиха лечила пана Якуба от испуга. Зубы старосты выбивали мелкую дробь, пальцы стали деревянными от постоянного соседства с мокрой одеждой, о которую Жыкович безуспешно пытался их растереть.

Но вот старуха, сделав свое дело, ушла, и пан Станислав, вернувшись в комнату, где лежал Война, жадно припал к теплой стене.

— О, — глядя на это, полным раскаяния голосом выдохнул Якуб, — пан Жыкович, вы, как видно, ждали в гостиной? Что ж вы, ай-ай-ай, — Война, с трудом вставая с постели, недовольно закивал головой, — это мне бы об этом подумать, тоже мне хозяин…

— Не переживайте, пан Война, — дрожа всем своим большим телом, успокаивал его Жыкович, — мне с моим запасом жира такой холод не страшен. Однако если ваш истопник так работает, боюсь, что и вы, и пан Свод окончательно подорвете свое здоровье…

— Свод! — вдруг вскрикнул Война и стремглав бросился прочь из комнаты. Староста, проводив его взглядом, только поближе перебрался к открытому огню обдумать этот необычный приступ гостеприимства молодого хозяина.

Якуб одним махом промчался по темному пустому коридору к спальне англичанина. Сильный бражный запах встретил молодого Войну еще шагов за десять от проема неплотно закрытой двери. Якуб тихо подкрался и стал слушать. Здесь, на сквозняке, запах браги стоял такой, что казалось, будто у самого порога разлили по меньшей мере бутыль вина.

Кто-то шуршал и сопел в невидимых стараниях у самой двери. Якуб подождал. Голосов из приоткрытой створки слышно не было. Неудержимое желание уличить Свода в чудовищной лжи вынудило Войну идти до конца. Он властным жестом распахнул незапертую дверь.

К своему неудовольствию, Якуб не увидел перед собой ничего компрометирующего англичанина. Посреди комнаты стоял взмокший от работы Казик и держал в руках большую мокрую тряпку.

Вокруг него царил страшный беспорядок, валялись какие-то вещи Ричи. Свежевымытый пол блестел от влаги и просто «благоухал» винными ароматами. У кровати Свода, который крепко спал, широко раскинувшись на всю ширь постели и наполняя пространство вокруг себя глухим здоровым храпом, стоял деревянный ушат и два ведра.

Казик подошел к одному из них и положил в него тряпку.

— Пан Война, — полушепотом произнес он, — во, мыю...

— Мыеш? — с нескрываемым подозрением переспросил Якуб. — Чего это, на ночь глядя?

            Казик, ничуть не смутившись панской подозрительностью, окинул взглядом комнату англичанина.

            — Пан Свод удзень добра налыкаўся. Адразу спаў, а потым яго пачало моцна муціць. Ён, мо, ужо разоў пяць уставаў. З яго глоткi ляціць жывое віно. Увесь абгадзіўся. Я яго вопратку аднес, каб жанкі папралі. Вось зараз пасля яго падлогу мыю…[88]

Казик вытащил из ведра мокрую тряпку и для достоверности, будто пан до этого ее не видел, продемонстрировал хозяину свое нехитрое орудие труда.

Едва Война бросил взгляд на тонкую струю воды, стекающую на пол с тряпки, перед его глазами всплыло изображение мокрой хламиды Юрасика, а в нос снова ударил запах трупного перепревшего тряпья.

Якуб побледнел и невольно задержал дыхание. В этот момент его самого едва не вырвало. Махнув Казику, мол, продолжай заниматься делом, Война зажал рукой рот и нос и, резко развернувшись к выходу, болезненно столкнулся со старостой, внезапно появившимся перед ним из холодного мрака коридора.

            — Пан Война, — сопровождая свое появление взволнованным сапом, выдохнул Жыкович, — прибежал человек, там, во дворе… Привезли Глеба и Петра. Надо бы послать в Замшаны за доктором!

            Гримаса боли, появившаяся было на лице Якуба в результате столкновения с мощным телом старосты, в одно мгновение исчезла. В следующий же миг всепожирающая чернота пустого коридора поглотила и молодого хозяина замка, и мельницкого старосту, догонявшего его.

Казик, глядя на это, так и застыл с тряпкой в руках, а мистер Свод вдруг прекратил храпеть и, тяжело вздохнув, повернулся и сел.

 

Двор был наполнен людьми, что плотным кольцом окружали удлиненную телегу с запряженной в нее худой старой клячей. Позади боком стояла пустая двухместная коляска, в крашеных оглоблях которой пританцовывал отличный вороной мерин, все норовивший дотянуться до сваленного неподалеку сена.

Серый купол плачущего неба оттенял безумный танец огня чадящих на ветру факелов. Дождевая морось трещала в их кипящей смоле, а слабый ветер вертел вылетающую копоть, не давая ей возможности подняться вверх.

По мере того, как Якуб и староста приближались, окружающие люди расступались. Пан Война подошел к зияющей черным провалом тени и заглянул за невысокий дощатый борт телеги. На полу ее, накрытые толстым суконным покрывалом, ясно различались две людские фигуры. Молодой пан замер, не решаясь отбросить задубевший от влаги покров. Сосредоточенно сопевший за его спиной староста взял у кого-то трещавший, будто раскаленная сковорода, факел и, освещая зловещее темное пространство, отбросил полог.

Якуб едва не вскрикнул от неожиданности, на полу повозки зашевелились обе жертвы церковного призрака. Они поднимались, держась корявыми, заскорузлыми пальцами за шершавые доски бортов и вопросительно косились куда-то в сторону, за спину мельницкого пана. Сполохи огня вырывали из темноты их хмурые лица. Грязные льняные сорочки во многих местах зияли дырами и разводами кровавых пятен.

К сердцу Якуба снова подобралось холодное оцепенение страха. Староста, по своей природе избавленный от подобного сковывающего влияния, невольно перевел взгляд в ту сторону, куда смотрели Глеб и Пятрок. В следующий же миг пан Жыкович толкнул в бок окаменевшего от нахлынувших переживаний Войну.

Якуб очнулся не сразу. Пану Станиславу пришлось повторно, на этот раз более ощутимо толкнуть молодого пана, прежде чем тот, вняв молчаливому кивку старосты, обернулся. Позади него, облаченные в длинные плотные плащи с капюшонами, стояли две дамы. Отдавая дань его запоздалому вниманию, они поклонились.

— Пан Война, — тихо шепнул ему на ухо староста, — это пани Ядвига и панна Сусанна.

Якуб шагнул к гостьям, на какое-то время оставив без внимания пострадавших в лесу крестьян.

— Пани Ядвига, панна Сусанна! — с нескрываемым волнением произнес он, обращаясь сразу к обеим дамам, поскольку никак не мог определить, разглядывая их едва различимые в тенях больших капюшонов подбородки, кто же из них мать, а кто дочь. — Это вы? Эти люди… Что-то случилось в Патковицах?

— Что там Патковицы, — неуверенно произнесла та, что стояла справа, и Война понял, что это пани Ядвига, — у вас пан Альберт. Ваш человек сказал…

            — О! — взволнованно выдохнул Якуб. — Что я такое говорю, — запинаясь, продолжил он, — конечно же, пан Альберт наверху. Я сейчас же вас к нему проведу, только вот…

            — Что с ним?! — воскликнула пани Ядвига, отбрасывая назад тяжелый мокрый капюшон и Война-младший не мог не отметить , что беспощадные ко всему на свете годы не имели никакой власти над силой и красотой этой женщины. Она ничуть не изменилась с тех пор, когда Якуб видел ее последний раз.

            — Сейчас он отдыхает, — попытался смягчить правду Война, глядя, как в этот момент и Сусанна снимает с головы промокший капюшон.

С трудом отвлекаясь от созерцания лика прекрасной золотоволосой девушки, в которую превратилась когда-то худенькая и курносая дочь Патковских, Якуб почувствовал испытующий взгляд пани Ядвиги и скрепя сердце все же добавил:

— Климиха сказала, что пана Альберта хватил удар, но все худшее уже позади, — Война с тревогой заметил, как при этих словах качнуло пани Ядвигу. – Сейчас его не нужно беспокоить. Пан Альберт до утра должен спать.

            – Пани Ядвига, — отвердевшим тоном продолжил Война, — я дал обещание пану Альберту, что на то время, пока не разрешится … — он запнулся, — один вопрос, я почту за честь принять под защиту стен нашего родового замка вас и панну.

            Молодая панна Патковская тут же бросила красноречивый взгляд в сторону матери. Девичьи глаза, полные слез переживания за отца, говорили Якубу о том, что для Сусанны слова молодого Войны не были новостью. Более того, в ее взгляде ясно читалось несогласие с родителями в этом вопросе, однако она, как девушка благоразумная и воспитанная, спорить с ними не решалась.

— Пан Война, — тихим, но властным голосом ответила пани Ядвига, — видит бог, ни я, ни моя дочь не решились бы отступить от общепринятых норм и жить под чужим кровом, если бы не события сегодняшнего дня.

Альберт совсем извелся от всех этих Базылей и Юрасиков, — пани набожно перекрестилась. — Уже который день у него, да и у нас, только хлопоты да поездки. Это и понятно, ведь мой муж хоть и бывший, а все же судейский служащий. За многие годы добросовестного служения королевским законам он, сменив двух судей, так и не смог смириться с тем, что подобные события могут обходиться без него. Вот и сегодня он уехал еще затемно, оставив нас снова ждать и переживать. Я знала, пан Война, что добром это не кончится, ведь Альберт уже не молод. Видите, я оказалась права.

Пани Ядвига сдержанно смахнула выступившие в уголках ее карих глаз слезы.

— Вначале, — продолжила она, с трудом справляясь с прерывистым дыханием, — отсюда с сообщением о том, что с Альбертом случилось несчастье, прискакал человек, но едва только мы с Сусанной собрались ехать в Мельник, как из Жерчиц к нашему убежищу привезли этих несчастных.

Пани Ядвига указала на Глеба и Петра, что, находясь в стороне от панского внимания, несмотря на свои раны, уже выбрались из телеги и стояли, замерев в ожидании.

— Мы, — продолжила пани, — перевязали их и сопроводили сюда. То, что рассказывают эти люди, убеждает меня в том, что мы были несправедливы к словам нашего отца и вашему великодушному приглашению, пан Якуб. Мы просим вас о защите! — пани Ядвига и ее дочь покорно склонили головы перед молодым паном.

— Почту за честь, — ответил Война, осознавая, что злодейка судьба своеобразно вняла его недавним просьбам о том, чтобы предоставить ему хоть какие-то дела и хлопоты. Уж больно жаждал молодой человек доказать своему отцу, что в Мельнике отныне хозяйничают надежные молодые руки и совсем неглупая голова. «Просил – получи», — ответила судьба и тут же, словно большой угольный мешок, взвалила на его плечи груз ответственности за все происходящее. Да, Якуб понял это именно сейчас, поскольку все окружающие, включая пана Станислава, глядя на него, ждали.

«Что же дальше? — спрашивал он себя. — Проводить пани Ядвигу и Сусанну или?.. А что тогда делать тем, кто, выбравшись живыми из лап самого черта, тоже приехали ко мне искать защиты и справедливости?».

Якуб вдруг осознал, что все эти рассуждения пусты и просто отнимают у него бесценное время. Что тут размышлять и нервничать? Раз он хозяин Мельника и все возложено на него, стало быть, все, что бы он сейчас не решил и не сделал, должно быть принято теми, кто вверяет ему это право ответственности.

Война решительно повернулся к Глебу и Петру.

— Что с вами было? — последовал вопрос, и окружающие, изнемогающие от страха и любопытства, задержали дыхание, чтобы не пропустить ни слова из леденящего душу рассказа.

— Пан, — с готовностью отозвался Пятрок, и по его грязному, мокрому от холодной мороси лицу скатилась слеза, — мы ўжо і не дбалі пабачыць вас жывым. Там, каля Жэрчыц, як толькі ўзняліся на ўскос, вы і пан Альберт паехалі далей, а мы за вамі.

Раптам чую – ззаду мяне цішыня, азірнуўся, а Глеба ўжо няма! — глаза говорившего наполнились ужасом. — Толькі я адкрыў рот, каб вас паклікаць, нешта смядзючае мяне падхапіла, да і панесла ўверх! Толькі я і бачыў, што кавалак неба. Вядома ж, прывіды ж нябачныя. А тады гэты мяне кінуў. Гэтак, паганіна, бразнуў аб зямлю, што я ўжо паспеў і з бацькамі-нябожчыкамі павітацца. Як ачуняў, агледзеўся — увесь у крыві. Уся скура крыжамі пасечана, быццам нейкі вар’ят мяне не як чалавека, а як асвежаваную свінню нажом крэмзаў![89]

Под нарастающий гул и тяжелый вздох присутствующих бедняга Пятрок, морщась от боли, продемонстрировал страшные отметины Юрасика. Война почувствовал, как у него самого заныла-застонала ушибленная спина.

— А ты, Глеб, — хрипло произнес он, — что было с тобой?

— А чё тут рассказывать, пан Война? — ответил сквозь зубы рассен, лицо которого разбухло и заплыло синевой. — Я-то даже на тот откос подняться не успел. Что-то меня так сильно шибануло в голову и плечо, что я, видно, за все свои прежние грехи провалился прямо в пекло, поэтому не знаю, где был, что было – одна темень. Помню только, как очнулся. Голова гудит, тело болит, полный рот песка и крови.

Как расшевелился — скатился с откоса, смотрю: сверху Петро ползет на пузе. Кое-как доковыляли до Жерчиц. Там люди перепугались, не стали нас толком ничего спрашивать, даже в деревню не пустили. Правда, дали телегу, провожатого и отправили разбираться прямо к пану Альберту, что долго служил при суде. Я им говорил, что пана Альберта дома не будет, что он, скорее всего, в Мельнике, но никто даже слушать не хотел. Выпроводили нас, будто мы какие-то прокаженные. Странные эти жерчицкие приболотники. Вроде и в костел ходят, а ведут себя не по Христу. Хотя, — Глеб обернулся, — телегу-то дали. И на том им спасибо.

– До Патковиц, — продолжил свой рассказ рассен, — от Жэрчиц рукой подать, а до гумна пана судьи и того ближе. Вот кое-как и добрались. Там нас встретили пани Патковская и ее дочь.

– Дай вам бог здоровья, вельможные пани, — Глеб низко поклонился дамам, — не побрезговали мужицкой кровью, омыли раны, повязали тряпицами. Век молиться за вас буду и Христу, и Богородице!

Якуб был хмур и сосредоточен. Его мысли, подобно голодным поросятам, толкались у «корыта» полученной только что обильной пищи для размышлений. Главным образом привлекала внимание бесспорная схожесть всех нападений. Именно сейчас, по горячему следу, надо было бы сесть и все старательно сопоставить и взвесить. Но Война, снова раздираемый изнутри подозрениями, задумчиво посмотрел в сторону стен замка.

— Вас, Пятро и Глеб, — глухо сказал он, все еще отыскивая глазами проем окна Свода, — отвезут по домам. Завтра же ваши семьи получат по четыре флорена серебром и еще по два мешка зерном, — слышите, пан Станислав? Война отыскал глазами старосту и дождался, когда тот кивнет. — Это вам, мужики, и вашим семьям за то, что пострадали в опасном деле. С утра пошлем за Климихой и за замшанским доктором, крепитесь, хлопцы. Даю вам слово, Юрасик дорого заплатит за каждую каплю вашей крови…

Отдав распоряжения насчет Глеба и Петра, хозяин мельницкого замка отвел Патковских к спальне, в которой лежал полуживой пан Альберт. Тихое безутешное горе катилось по женским щекам. Не было ни всхлипываний, ни пронзительных воплей. Раздавленные горем, дамы стояли, обнявшись, у кровати главы своего семейства и тихо плакали.

            Якуб, на время оставив их на попечение старосты, отправился распорядиться насчет приготовления гостевых комнат. Возвращаясь, он натолкнулся на Казика, мирно спавшего во мраке у двери англичанина.

            — А-а, — протянул шепотом Война, — бесова душа, опять спишь?

            — Дык ноч жа, — бешено вращая глазами спросонья, оправдывался перепуганный слуга, — а ноччу толькі грэшнікі ды нябожчыкі не спяць.

            — Ну, — наигранно стал в позу пан, — кто я, по-твоему, «грэшнік» ці «нябожчык»?

            Казик вяло улыбнулся:

            — Выбачайце, пан Война, я не так сказаў. Ноччу не спяць грэшнікі, нябожчыкі i паны.

            — Я вот тебе сейчас!.. — затряс кулаком над склоненной в мольбе о прощении взлохмаченной головой Казика Якуб. — Говори лучше, как пан Свод?

—     А што яму зробіцца? Спіць як і спаў. Я ўжо і тлусцень[90] загасіў.

— Я яшчэ са двара бачыў, што ты яго загасіў. Паглядвай тут за панам. Утром присмотри, чтобы пан Свод был в порядке. У нас ночуют пани Ядвига и панна Сюзанна Патковские, а также пан Станислав. Пан Ричмонд с утра ни в коем случае не должен выглядеть, как перепивший накануне повеса. Как это ему объяснить, думаю, ты сообразишь. — Война тяжело вздохнул. — Мы все достаточно натаскались и натерпелись за сегодня, а завтра? Завтра нас ждет день не легче. Все, время к полуночи, пора всем спать.

            Якуб оставил Казика и направился к гостям.

Несмотря на все уговоры, пани Ядвига наотрез отказывалась идти отдыхать в отведенную для нее комнату. Она хотела быть рядом с паном Альбертом в тот миг, когда тот придет в себя. Трудно было с ней спорить, и потому Якуб приказал служанкам принести скамью в комнату для пани Патковской.

В одно мгновение широкая скамья стараньями умелых рук превратилась во вполне сносную постель. Теперь пани Ядвига могла вздремнуть возле своего мужа и быть уверенной в том, что он, пробудившись , как и много лет подряд, увидит рядом с собой именно ее.

 Для услуг гостьям были отданы две служанки. Валившиеся с ног Война и Жыкович, попросив прощения у дам и получив заверения , что пани Патковские пока более ни в чем не нуждаются, отправились отдыхать.   

            Ночь для Якуба превратилась в сплошной кошмар. Спать стоя он не умел, а лежа просто не мог. Стоило ему пошевелиться, как тупая, ноющая боль в спине тут же гнала прочь подбирающийся сон. Ворочаясь в плену неясных видений и боли, Война и не заметил, как в темное окно стал стучаться серый свет ненастного утра.

В комнате чувствовался запах дыма. Наверняка, это Антось, получивший накануне взбучку от пана за нерасторопность, возился где-то у печей, стараясь к пробуждению хозяина и гостей наполнить сырые помещения замка теплом. Где Шыскому-старшему было знать, что молодой пан уже давно не спит, а только и дожидается того момента, когда его появление в комнатах и залах вполне уложилось бы в отведенные для пробуждения временные рамки.

Якуб совсем не хотел шататься по безлюдному спящему зданию, словно призрак, но и лежать в кровати у него уже просто не было сил. Он тихо оделся и вышел в коридор. В углу гудела печь, возле стены, дожидаясь своей очереди сгореть во людское благо, лежали приготовленные Антосем дрова.

Из приоткрытой двери гостевой спальни, в которой находились пани Патковская и пан Альберт, слышались голоса. Думая, что это беседуют супруги, Война, дабы засвидетельствовать свое почтение пришедшему в себя соседу, легонько постучал в дверь и, широко улыбаясь пробуждению своего боевого товарища, распахнул ее. Каково же было удивление Якуба, когда перед самым входом он наткнулся на спину Свода!

            — Мистер Война, — растерянно и несколько виновато произнес англичанин, — доброе утро, как вам спалось?

            Хозяин мельницкого замка шагнул вперед. Пан Альберт, судя по всему, так и не пришедший в чувства, лежал на своем прежнем месте, а вот пани! Что-то говорило Войне, что чувства госпожи Патковской, в отличие от чувств ее мужа, как раз в этот момент находились в повышенном тонусе.

Зардевшаяся от смущения пани Ядвига сидела спиной к постели сраженного недугом супруга, причем с таким легко читаемым безразличием на подернутом усталостью лице, словно за ней находился не близкий ей человек, а старый одежный сундук. Глаза пани бесстыдно сияли заинтересованностью, и появление молодого хозяина замка ничуть не смутило ее грешных чувств. Она привстала и поприветствовала Якуба.

            Война ответил даме поклоном и поднял взгляд на иностранца. Как видно, наглость этого прощелыги просто не имела границ! Якуб ясно ощутил повисшую в воздухе неловкость, связанную с его появлением. Глаза заморского гостя говорили: « Как вы не вовремя, мистер Война! Пошли бы, погуляли где-нибудь…».

Пожалуй, если бы Якуб не был здесь хозяином, ему и на самом деле пришлось бы удалиться, а так, в противовес сложившейся ситуации, он просто принял выжидательную позу. Бесстыдника Свода ничуть не смутило подобное «давление».

            — Мистер Война, — весело произнес он, — можете себе представить, пани Ядвига имеет родственников в Портсмуте и Лондоне. Насколько я понял, она несколько раз была за морем и, заметьте, может попросить стакан воды на английском языке. Конечно, это далеко не все, что она умеет попросить или сказать, но мне и того достаточно, поскольку я, как вы понимаете, несказанно рад пообщаться с такой прелестной дамой…

            — Благодарю вас, Ричи, — мягко ответила на комплимент пани, наугад уловившая смысл сказанного. Приходилось признать, что на самом деле английская речь, передаваемая даже не в таком уж и быстром темпе, никогда не успевала достаточно хорошо перевариваться в ее прелестной головке.

            Война многозначительно кивнул.

— Да, — сдержанно сказал он, — я вижу, как вы этому рады, мистер Свод. А ваше присутствие здесь я понимаю так: вы великодушно решили помочь пани Ядвиге скрасить томительное время ожидания. Ведь так? Что ж, — ядовито продолжил Война, — это вполне достойно человека вашего воспитания и сословия — сделать все возможное, чтобы помочь в трудную минуту женщине, временно лишившейся опоры в лице собственного мужа. Думаю, после поправки пан Патковский будет вам немало благодарен за эту помощь. Впрочем, — тут же заметил Якуб, — я считаю, что будет гораздо правильнее, если это я на правах хозяина данного замка возьму все заботы о пани Ядвиге и панне Сюзанне на себя, тем более что пан Альберт меня как раз об этом и просил. А у вас, мистер Свод, мне кажется, и без того от вчерашних нешуточных забот голова идет кругом. Вы выглядите уставшим…

— Напротив, — спокойно парировал Ричи плохо скрытый упрек товарища, — сегодня утром я, благодаря стараниям Казика, как никогда полон сил. Кстати, можете не напрягаться чрезмерно в подборе выражений. Познания леди в части английского языка крайне далеки от совершенства. В арсенале что-то около двух-трех десятков фраз, заученных на все случаи жизни. Повторяя их на все лады, она, как видно, уверена в том, что совсем недурно на нем изъясняется. Вот сами посмотрите, — Свод учтиво кивнул пани.

Пани Ядвига ответила заморскому гостю какой-то уж очень уставшей и неуверенной улыбкой.

Война про себя только тихо ухмыльнулся, а вслух сказал:

— В таком случае я понятия не имею, как вы могли с ней общаться? Допускаю, что повествование о ее почтенных английских родственниках могло быть высказано и без особенного знания языка, но интересно, пребывая в лапах легкого флирта, задумались ли вы, почему пан Альберт здесь и отчего он в таком состоянии?

Свод растерянно вскинул брови, будто говоря: «Да, я пытался спросить об этом у леди, но она… сами видите».

— Хорошо, — продолжал Война, — тогда я, имея-таки тайное желание испортить вам игривое настроение и пресечь прелюбодейские выходки, поведаю о том, что пан Альберт, я и еще двое людей накануне едва не расстались с жизнью. Разумеется, Свод, вам после вчерашней пьянки тоже в коей-то мере пришлось несладко, однако именно сейчас осмелюсь вам напомнить о вашей клятве. Итак, вы помните? — О! — с досадой воскликнул Якуб. — Ваш взгляд говорит сам за себя. Хорошо, мой друг, теперь представьте, каково мне? Одному богу известно, что будет дальше, но пока это мне приходится спасать вас от всевозможных неприятностей, в том числе и сейчас, Ричи.

Война неоднозначно кивнул в сторону пани Ядвиги.

— Я прошу прощения у дамы, — Якуб коротко поклонился женщине, ничего не понявшей из длинного и живого разговора двух мужчин, — за крайне резкий тон. У вас же, Свод, я прошу его за то, что напомнил вам о долге, но вы, Ричи, как видно, из породы тех людей, что, случайно оказавшись возле берлоги медведя, не обойдут ее стороной, а непременно полезут будить лютого зверя. Вчера судьба дала вам возможность оплатить долг и сделать большое хорошее дело. Вы выбрали иное и, что еще хуже, сегодня упрямо продолжаете идти в том же, полном греха, направлении!

– Ведь так, пани Ядвига? — Война премило улыбнулся и, получив в ответ не менее лучезарную улыбку, впряженную в дежурный ответ: «О, конечно, сэр…», окончательно убедился в том, что пани ничего не понимает из прозвучавшего ранее.

– Свод, — продолжил Якуб, — бросьте заниматься ерундой. Сегодня днем, а в особенности вечером я буду сильно нуждаться в вашей помощи.

Ричи вскинул брови:

            — Черт побери, Война, вы все же решили творить облогу и изловить этого призрака?

            — Нет, Ричмонд, сейчас не до облоги. Да и в поимке Юрасика на вашу помощь я уже и не рассчитываю. Дело в другом, сегодня вечером мы поедем на встречу с Базылем Хмызой.

            От нахлынувшего волнения англичанин даже задержал дыхание.

            — О, это по мне! — не без удовольствия выдохнул он.

            — Пани Ядвига, — оставляя без внимания браваду Свода, обратился Война по-польски к госпоже Патковской, которая все это время растерянно вслушивалась в сыплющиеся, словно горох, иностранные слова, — скажите, пан Альберт еще не приходил в себя?

            Пани Ядвига медленно приосанилась и, оглянувшись на лежавшего позади супруга, ответила:

            — Нет, пан Война, но он стонал. Думаю, это говорит о том, что скоро пан Альберт будет с нами.

            В этот момент до пани стал доходить смысл недавнего разговора господина Свода и молодого хозяина мельницкого замка. Она запоздало поняла, как опасна подобная легкомысленная неосторожность для сорокалетней женщины, лишенной достаточного мужского внимания.

В ее взгляде стала ясно читаться слабая тень раскаяния. «О, простите, пан Война, — говорили ее глаза, — я была неосторожна. Надеюсь, вы ничего не расскажете пану Альберту? …Но если и расскажете, то мне плевать!».

            — Пани Ядвига, — задумчиво произнес Якуб, — внутренне улыбаясь ставшему для него откровением игривому нраву госпожи Патковской, — дела вынуждают нас с мистером Сводом покинуть вас. Скажите, пока еще не время завтрака, ничего не будет плохого, если я прикажу подать вам что-нибудь перекусить?

            — Вы очень добры, пан Война!

            — Хорошо, — Якуб дождался, когда англичанин выйдет в коридор, и только после этого почтительно поклонился даме и отправился следом за ним.

           

ЧАСТЬ 2               

            ГЛАВА 1

            Чуть свет у ворот замка появился всадник. Это приехал Франтишек Жыкович, сын мельницкого старосты. Пан Станислав, отослав накануне своих людей в имение, не удосужился с ними передать весточку тяжело переживающей его отсутствие супруге и сыновьям.

Трудно даже себе представить, какие разговоры ходили утром в окрестностях Мельника. Каждый из тех, кто ездил со старостой в лес, привнес в рассказ о произошедших там событиях что-то свое, добавив этой панской «охоте» столько загадочности и значимости, что бедная пани Мирослава, супруга старосты, всю ночь не могла найти себе места.

Жыкович холодно встретил взволнованного сына, смотревшего на него и пана Войну так, словно те только что вернулись из преисподней. Конечно, он сразу заметил в округленных глазах своего потомка еще и мольбу остаться и поучаствовать в тех событиях, о которых шептались буквально все. Но благоразумие старосты было против, поэтому вскоре раздосадованный отказом Франтишек, получив указания следить за здоровьем матери и за порядком дома, удалился, а пан Станислав, будучи человеком обязательным, сразу же после завтрака стал настаивать на том, чтобы молодой пан съездил на Кавальский хутор к Варваре.

Якуб какое-то время отнекивался, ссылаясь на то, что он просто обязан проследить за тем, чтобы Глеб и Пятрок получили должный досмотр, ведь вот-вот должен был приехать замшанский доктор Симони — итальянец, к врачевательству которого относились с уважением.

Староста, выслушав отговорки молодого Войны, продолжал стоять на своем, пообещав взять на себя все, что касалось доктора, лишь бы перед вечерней встречей с Хмызой пан Якуб смог избавиться от скрытого душевного недуга, о котором говорила Климиха.

            — Вы хотите позаботиться о пострадавших? — спрашивал староста. — Тогда непременно езжайте к Варваре. Ведь если она вам поможет, мы тогда и Глеба с Петром к ней свозим.

            Время шло. Осенние дни и без того коротки, особенно когда небо затянуто тяжелыми шторами туч. Якубу трудно было что-либо возразить на многочисленные доводы пана Станислава, да и Климихе, неоднократно в течение ее долгой жизни доказавшей их роду свою преданность, Война доверял всецело. Если она говорила, что нужно съездить на кавальские хутора, значит, так и следовало сделать.

Так или иначе, а ближе к полудню Война, все же возложив на плечи пана Станислава свои домашние заботы, выбрался в путь. Якуб намеревался отправиться один, но, едва узнав о том, что молодой пан собирается куда-то ехать, за ним увязался Свод, у которого, как видно, наконец-то после пьянок проснулось его захиревшее чувство долга.

Так думал максималист Якуб, но на самом же деле Ричмонду просто хотелось развеяться. До хуторов было всего-то около трех миль прямого пути. Чем вам не прогулка? Тем более, что сегодняшнее небо уже не сыпало поганой моросью, а раскисшая от дождя земля за ночь ощутимо подсохла.

Ветер гнал вволю выплакавшиеся тучи куда-то на восток, встречая выехавших из мельницкого замка всадников настоящим морозцем. Они объехали большую зеленую лужу, покрытую тонкой ледяной коркой и, стараясь побыстрее преодолеть отведенный им путь, пустили коней рысью.

В конце затяжного подъема и без того ежившиеся от холода всадники ощутили истинную силу ветра. Этот хитрец словно специально ждал их за пологим холмом, щетинящимся серо-желтой стерней, оставшейся после недавно убранной ржи.

Свод, привыкший к подобным вещам, только задержал дыхание да натянул на брови дорогую шляпу, которая уже давно лишилась всего, что мастер когда-то приторочил к ее телу в качестве украшений. Война же, попав под удар ледяного ветра, сразу пожалел о том, что пренебрег советом старосты и не оделся потеплее.

— Как вам этот шторм, Свод? — выдохнул сдавленный объятиями холода Якуб, глядя на то, как весело щурится англичанин недоброму встречному ветру.

Ричи только криво улыбнулся.

— Надо бы добавить парусов, капитан, — игриво ответил он, — в противном случае вы рискуете получить сильное обледенение корпуса и пойти ко дну!

— Хо-го! — вскрикнул Война. — Не слишком ли громко сказано?

— Сказано тем, кто знает взбалмошный характер этого вечного бродяги и не боится его капризов.

— Наверное, это так, — ответил на плохо скрытую колкость в свой адрес Якуб, — однако, если бы ваш друг ветер прослышал о том, что и ваше каменное сердце знает, что такое страх, он тоже стал бы относиться к вам куда как строже.

— О чем это вы?

— О вашей боязни привидений…

Свод и бровью не повел на этот выпад.

— Может быть, вы и правы, мистер Война, — хитро морщась то ли от очередного порыва ветра, то ли от посетившей его мысли, спокойно ответил он. — Хотя, если честно, боязни этих тварей у меня нет. Просто я уверен в том, что призраки гораздо страшнее любого ветра.

— Вы называете это «уверенность»? — продолжал давить на болевые точки Ричмонда Война. — А вот мне показалось, что это страх!

— Уверенность, мистер Война, это уверенность. Вы ведь не станете спорить, что для лечения разного рода недугов, вызванных даже самым холодным ветром, есть масса разных способов, и вовсе нет нужды прибегать к помощи каких-либо старух…

— Не просто старух, Свод, — не дал ему договорить Война, в свою очередь, легко парируя полную яда остроту, — не «просто». Я, зная о вашем отношении к подобным вещам, не зря отговаривал вас от этой поездки. Да, Варвара — ведьма, причем старой закваски и совершенно не страшится рук святой инквизиции. Не будь она в преклонных годах, — тут Якуб широко, по-ребячески, дал разгуляться своей фантазии, — глядишь, и сама прилетела бы в Мельник на метле. Ну что, не страшно съездить повидать такое? А то поворачивайте, пока не поздно.

Нужно отдать должное чувству самообладания пирата.

— Нет, — просто и легко ответил он, — она хоть и ведьма, а все же человек. Людей я не боюсь, никаких. Да и таких ведьм повидал достаточно. Их полно на белом свете, особенно в бедных селениях, там, где слугам все той же святой инквизиции нечего взять. Люди, влачащие свое жалкое существование в глухих уголках, не нужны никому, ни богу, ни черту. Так и живут: сами себе лекари, епископы, судьи и палачи. Так что, дорогой Якуб, ведьм я не боюсь. А для того, чтобы доказать вам это, — англичанин вдруг оживился, — хотите пари? Когда приедем на место, я подойду и поцелую руку той пожилой леди, которую вы называете ведьмой.

Война неуверенно крякнул:

— Черт подери, Свод. Вы играете с огнем. А если я соглашусь?

— Прекрасно. Тем самым я докажу, что мое слово еще имеет хоть какой-то вес.

— Хорошо, а что взамен?  

— Ничего.

— То есть как? — не понял Якуб сути пари.

— А вот так, — продолжал Ричи. — Просто, если вы хотите, то я это сделаю.

— Вот чудеса, — странно улыбнулся Война, — знала бы Варвара, какой сюрприз ее ожидает. Не думаю, что даже она смогла бы предугадать то, что ей в старости будет целовать руки важный заграничный пан, причем просто так, за здорово живешь. Что ж, играть – так до конца, так тому и быть…

Оставшуюся часть пути они почти не разговаривали. Каждый думал о своем, всматриваясь в появившееся из-за пригорка селение. Кавальский хутор – это три приземистых домика, только один из которых был огорожен кривым жердяным забором.

Варвара слыла известной на всю округу знахаркой, травницей и костоправкой. Могла кровь заговаривать, трясучку зашептывать, да много чего еще. Климиха очень высоко ставилась к умениям Кавальской ведьмы, даже побаивалась ее, говоря, что Варвара знает и «черную книгу». Дорога на хутор, несмотря на его отдаленность, никогда не зарастала, а потому родственники, оберегая заметно ослабевшее в последнее время здоровье полуслепой старухи, весьма ревностно относились к приезжающим к ней людям.

Справедливости ради нужно сказать, что на Кавальском хуторе и жили-то только родственники Варвары. Старший сын с семьей да невестка — вдова младшего сына. Как поведал Войне главный знаток местного народонаселения пан Станислав, у старшего отпрыска Варвары была большая семья. На трудах их и стоял весь этот хутор, ведь, как известно, у кого много ртов, у того вдвое больше и рук.

Второй сын старухи погиб. Жолнеры случайно подстрелили, когда тот решил поохотиться в лесах за озерами. Невестка Варвары была сиротой, а потому после смерти мужа и она, и трое детей остались жить рядом с родственниками безвременно усопшего кормильца. Ее дом не имел изгороди, хотя и был крепок, не ровня длинной глиняной мазанке свекрови.

Вон оно, жилище Варвары, на левом краю хутора. Словно потягивающийся после сна кот, выгибало оно серую соломенную спину под тремя старыми липами и выглядело крайне ветхо. Слева от дома высился заросший бурьяном бугор, из которого торчали какие-то палки и столбы. Это, судя по всему, были развалины кузницы. Давно умерший муж колдуньи слыл в округе известным кузнецом, отсюда и название хутора.

Всадники подъехали к копнам, высящимся за огородами. Ветер значительно потерял силу, столкнувшись с обжитым местом, а потому Якуб сразу же почувствовал, как прилила горячая кровь к остывшей на холоде коже.

До дома Варвары оставалось не больше двухсот шагов, когда Война заметил толпящихся возле него людей. Это обеспокоило Якуба. Ведь если все они к старухе, пребывавшая в преклонных годах женщина попросту могла не взяться сегодня пользовать прибывшего пана. Староста предупреждал, что Варвара не зрит разницы меж паном и батраком и потому лечит всех по очередности.

Всадники обогнули копны и, минуя край пашни, подъехали к хуторскому колодцу. Возле покосившегося «журавля» стоял худощавый высокий человек. Этот гражданин средних лет, в сизой от солнца и пыли шляпе великопольских королевских студентов, коротая время ожидания, сутулился от холода, зажимая у самого подбородка тонким побелевшим кулаком поднятый до самых ушей ворот плаща. За ним, старательно выгрызая пожухлую жесткую траву, паслась старая худая лошадка, запряженная в возок со сложенными внутрь бортами.    

Незнакомец заинтересованно изучал фигуры приблизившихся.

— Это Кавальский хутор? — вдруг спросил один из всадников вместо приветствия. — Или мы, сдурев от этого поганого ветра, съехали куда-то в сторону?

— Да, пан говорит правду, это Кавальский хутор, — ответил гражданин и обернулся, глядя в сторону собравшихся у старой мазанки людей, большинство из которых, как стало видно сейчас, были дети. — А ветер? Тоже ваша правда, пан. Он и тут, за деревьями, прямо душу вынимает, не то что в чистом поле. О-то ж я смотрю, вы, как и я, недобрали сегодня одежки для такого холода…

Якуб, до этого времени всматривающийся в фигуры собравшихся невдалеке людей, опустил взгляд. Гражданин в студенческой шляпе хитро прищурился. Густая сетка морщин тут же заставила Якуба пересмотреть свое первое впечатление о нем. Его собеседнику было далеко за сорок. Война невольно улыбнулся, повторно разглядывая этого словоохотливого «студента-переростка». Да, что ни говори, а студенческая шляпа на его убеленной сединами голове выглядела по меньшей мере нелепо.

Как раз в это время очередной порыв ветра сильно ударил ему в спину.

— Вот же собака, — выругался он, но, заметив недоуменный взгляд собеседника, поправился, — это я про ветер. Будто слышит, что разговор идет о нем. Прошу меня простить, вельможный пан, просто я уже достаточно долго ожидаю, а потому окончательно промерз и не слежу за языком.

Якуб улыбнулся.

— Что ж, — непринужденно сказал он, — коль вы так охочи к разговорам, скажите тогда, кто вы и чего ради выносите эти адские муки?

            — Извольте, пан, — гражданин почтительно приподнял шляпу и достаточно широко представился, — я родом из Любека, местный учитель Никаляус Эшенбурк.

Кланяясь, господин учитель невольно уперся взглядом во вдетые в стремена сапоги Войны. Они были из хорошей юфти, и пан учитель, даже несмотря на пронимающий его холод, быстро сообразил, что говорить с панами следует куда как уважительнее.

— Что ж, — деловито откашлялся он, — вот вы и знаете, кто я такой. Теперь было бы совсем неплохо дознаться, с кем и я маю гонор говорить?

            Война снова улыбнулся доброй непосредственности учителя и посмотрел на Свода. Тот молчал, внимательно изучая говорившего и, как показалось Якубу, даже вслушивался в его слова.

            — Будем соблюдать церемониал, — несколько небрежно и с плохо скрываемым весельем произнес Война. — Я – хозяин Мельницкого замка, сын пана Криштофа Войны, Якуб Война, а это мой английский друг, пан Свод.

            — О! — радостно воскликнул Эшенбурк, который, глядя на природную степенность собеседника и его дорогую обувь, как видно, уже давно догадывался, с кем имеет дело. — Для-а-а меня большая честь, пан Война! — Никаляус вдруг стал растягивать слова, следя за тем, как иностранный спутник пана, ничего не говоря, объехал его стороной и направил свою лошадь в сторону дома Варвары.

            — И для меня, — ответил Война, так же краем глаза сопровождая странное передвижение Ричмонда. — Вы мне не договорили, пан…? — Якуб сделал паузу. Он, на короткое время отвлекшись на мысли о Своде, напрочь позабыл, как звать-величать этого потешного учителя.

— Эшенбурк, — напомнил тот.

— Да, конечно, пан Эшенбурк. Так вот, вы забыли рассказать о том, что или кто заставляет вас страдать здесь в ожидании. Думается мне, это какая-нибудь местная панна полонила сердце пана учителя, и теперь вы думаете, кого бы это снарядить к ней сватом?   

— Не-е-ет, пан Война, — снисходительно улыбнулся Никаляус, которому не понравился панский тон, — дело в другом. Я понимаю, вы, верно, думаете: «Ох, уж эти провинциальные людишки. Только им и забот, что поесть да к доброй вдовеющей пани в постель завалиться».

— Нет, — вяло возмутился Якуб, который как раз в это время и думал о чем-то таком, — что вы!

— Тут нечему удивляться, — не стал противоречить этому суждению Эшенбурк, — мы сами в том виноваты. — На лице учителя мелькнула едва заметная тень. — Я жду Василя, Варвариного сына. Если пан пожелает, — Никаляус кивнул в сторону собравшихся людей, — я расскажу, в чем тут дело.

Война, испытующим взглядом сопровождавший непонятные передвижения Свода, кивнул.

— Вся загвоздка в том, — начал издалека учитель, — что я, приехав некогда в эти места, услышал о Варваре. Поскольку я очень интересуюсь природой подобных явлений и способностей человека, я был просто счастлив, что судьба послала мне еще одну возможность довести начатое некогда мной дело до конца. Должен вам признаться, что я, как раз через эту мою тягу к неизведанному, в свое время и был выслан из Вильно. Ну, не о том сейчас речь.

Так вот, Василь, познакомившись со мной, сказал, что и близко не подпустит меня к матери. Впрочем, за это я его строго не сужу, ведь я ему, как видно, пан, так же, как и вам, показался весьма странным. Я, — не давая вяло возмутившемуся было Войне вставить даже слово, с горечью в голосе продолжил Никаляус, — и не отрицаю, что, наверное, и на самом деле я немного не в себе, вот Василь тогда и заупрямился.

Денег у меня никогда особенно не водилось, поэтому я и предложил ему вместо платы за возможность общаться с Варварой и записывать за ней обучить его детей грамоте. Василь долго думал, но после все же согласился.

Я живу в сельце Паленец, что двух милях ближе к Ляховцам. И вот уже год, как Василь дважды в неделю привозит меня сюда, к детям. Полдня я занимаюсь с ними, а после того до самого вечера сижу и записываю за Варварой, — Эшенбурк довольно похлопал у себя в подмышке, где у него, видно, помещались записи.

— Но вот сегодня только приехали утром, а старуха сама пришла к Василю и говорит, что будет помирать. Такое с ней и раньше случалось. Придет, скажет, мы отведем ее домой, она полежит немного да и передумает. Шутит, говорит, что пока нет достойного человека, того, кому она свою силу могла бы передать.

Мы и сегодня, по обыкновению, отвели ее, а она легла на лавку в углу и стала так стонать да кричать, что не будь ветра, вам и тут было бы ее слышно. Видно, и правда в скорости помрет…

Теперь вот жду. Так или иначе, а Василю все одно в Паленец сегодня придется за попом ехать, а как соберется, так и я с ним. Детям-то всё одно уже сегодня не до занятий. Он хочет, чтобы мать по-христиански и исповедовали, и отпели. Только все это напрасно…

— Отчего же? — вяло спросил раздосадованный услышанным Война.

— Я же вам, пан Война, говорил, что кое-что знаю о таких людях. К Варваре хоть трех попов приведи — не поможет. Будет страдать, кричать, проклянет весь белый свет, а не умрет. Я и Василю говорил про это! Но он же ей сын и слушать меня не желает.

— Правильно и делает, — вступился за неизвестного ему Василя Якуб, — она же ему мать. Кто это в здравом уме захочет, чтобы мать умерла?

Эшенбурк замотал головой:

— Пан может поверить мне на слово, к вечеру, с попом или без, а глядя на ее муки, он сам будет бога просить поскорее послать ей смерть. Где ему знать, что ведьмам бог завел другой путь исхода.

— Это какой же? — отстраненно поинтересовался Война, отыскивая взглядом Свода.

Лошадь англичанина стояла возле дома Варвары, привязанная к липе и уже без седока. «Разговоры разговорами, — тихо злился про себя Якуб, — а тут не до шуток, поездка пустая, нужно возвращаться…».

            Никаляус говорил дальше, совершенно не придавая значения тому, что пан почти его не слушает.

            — Для того, чтобы ведьма могла уйти, — продолжал он, — нужно проделать дыру в потолке дома и в крыше. Должен быть прямой ход к небесам…

            — К небесам? — ухмыльнулся Война. — А я слышал, что знающимся с «черной книгой» дорога на небеса заказана.

            — Так-то оно так, — не стал спорить учитель, — но я же говорю, у них свой путь. Вокруг всей земли небо, куда же тогда душам усопших уходить, как не туда? Так или иначе, а все одно попадут они наверх, на суд Божий…

            — Близко к крамоле, пан учитель. Радуйтесь тому, что нас никто не слышит.

            Эшенбурк пожал плечами:

            — Ну раз уж нас никто не слышит, так я вам так скажу: пусть даже сам Папа мне лично заявит, что жизнь на Земле началась только со дня утверждения на ней его Престола, я, прости господи, не стану ему верить. А возвращаясь к нашему разговору, возьмусь утверждать: пока в Варварином доме потолок и крышу не проломают, будет бедная старушка мотаться меж тем миром и этим, разрывая души детей и внуков страшным воем, и никакие попы или ксендзы тут не помогут!

            Война насторожился, причем совсем не от того, что пан учитель говорил всякие крамольные вещи (видать, на самом деле было за что его высылать из Вильно) – Якуба беспокоило, что среди толпившихся во дворе родственников Варвары он никак не мог отыскать Свода. А ведь с его-то ростом сложно было затеряться на фоне малорослых детишек и женщин.

            — И что, — спросил озабоченный этим фактом молодой пан, — только так она может преставиться, через крышу или потолок?

            — Через крышу и потолок, — подчеркнул Эшенбурк и тут же неуверенно добавил: — Но, как и везде в нашем мире, всегда есть и другой способ.

            — Другой? — коротко поинтересовался Якуб, собирающийся немедленно извиниться перед паном учителем и отправиться искать запропавшего где-то товарища.

            — Да, мой пан, но на все это, — со странной улыбкой произнес Никаляус, — даже такой полоумный, как я, трижды подумает, пока решится. Ведь придется взять на себя сильное проклятье. Дело-то, казалось бы, нехитрое — подойти к колдунье и взять ее за руку. Тогда вся черная сила перейдет к тому, кто до нее дотронулся и у кого есть к этому предрасположенность. Только кто же это сам, по своей воле решится пойти на такое?

            Сердце Войны рухнуло в пропасть. Он одарил беднягу Эшенбурка таким взглядом, что тот запнулся на полуслове. В следующий же миг застоявшийся на месте панский конь вздыбился и, легко махнув через безбортный возок у колодца, стрелой помчался к дому Варвары.

            Там же в это время происходило следующее: две женщины, стоявшие у крохотных окон, отчего-то недоуменно переглянулись. Заметив соскочившего с лошади чужого человека, они молчали, хотя нельзя было не заметить и того, что обоих так и подмывало сейчас же переброситься парой-тройкой словечек. Любопытные детишки тоже жались к мутным слюдяным стеклам, пытаясь хоть что-то рассмотреть в темном пространстве бабушкиного дома. Только парнишка лет тринадцати от роду, что стоял у крайнего окна, как видно, смог это сделать в полной мере. Он обернулся к женщинам и, широко открыв удивленные глаза, спросил:

— Маці, а чаму гэта ен так зрабіў?[91]

Женщины повторно переглянулись, не решаясь что-либо ему ответить. В этот момент удивленная детвора вдруг оторвалась от окон, и все дружно уставились на зияющий мраком дверной проем бабушкиного дома. Из него, сгибаясь, дабы не зацепить головой низкую массивную балку, вышел тот, кто своими необъяснимыми действиями смог погрузить в оцепенение всех присутствующих.

Это был Свод. Он встретился взглядом с Якубом и, ничего не говоря, широко зашагал к своей лошади. Из дома вслед за ним, щурясь на свет, вышел широкоплечий бородатый мужчина. Отыскав глазами фигуру удаляющегося чужака, он открыл было рот для того, чтобы сказать ему что-то вслед, но от волнения слова предательски застряли в его пересохшем горле.

Мужик шумно сглотнул, отчего его короткая борода мелко затряслась и, все так же не отрывая взгляда от незнакомца, он произнес в сторону женщин, просто пожирающих чужака глазами:

— Усе, маці памерла...

Хуторские кабеты опустили головы и, зажимая рты узлами холщовых платков, дружно заскулили, отвернувшись от чужих глаз. Пришло время русобородому хозяину Кавальского хутора запоздало обратить внимание и на второго конного незнакомца, разворачивающего своего коня и уносящегося куда-то в поле вслед за первым.

Что это были за паны и зачем было первому, войдя в наполненный стонами дом матери, припадать губами к ее руке, Василь, в тот момент близкий к безумию от созерцания ее нестерпимых мук, никак не мог понять. Но мать, едва только незнакомец коснулся ее руки, тяжело вздохнула и затихла навсегда.

 

Война нагнал англичанина, когда тот отмахал от хутора уже чуть ли не полмили.

— Свод! — крикнул Якуб, едва только мог быть уверен в том, что тот его слышит. — Ричмонд, черт вас подери! Куда вы несетесь?

            Пират с трудом остановил своего разгоряченного коня.

            — Куда?! — зло крикнул он, оборачиваясь к Войне. — Да куда угодно, лишь бы только убраться подальше от этого места!

— Что… — стараясь усмирить обезумевшую от галопа лошадь, вопрошал молодой пан, — что с вами там произошло?

— А то вы не знаете? — зло ответил англичанин. — Зато теперь можете быть уверены в том, что я держу свое слово. Догоняйте, если вам интересно услышать, как это приятно целовать руку столетней ведьмы, когда она в это время издыхает!

Свод снова пустил лошадь вскачь, но уже намного медленнее, так, чтобы Война без труда смог с ним поравняться.

В голове хозяина мельницкого замка творилось что-то невообразимое. В этом вихре мыслей, выбиваясь из общего круга, навязчиво крутился какой-то неопределенный вопрос, но как ни старался молодой пан, а все не мог придать ему какую-либо форму.

«Это как дыра в стене, — думал он, — с одной стороны, вы понимаете, что ее следует заделать, а с другой, думаете о том, что, может быть, эту дыру теперь следует использовать как окно?».

Это глупое и неудачное сравнение только больше раздосадовало Войну: «Черт, — злился он про себя, — как мне его спросить, а главное – о чем? Сказать: «Свод, что там с вами было?». Так я уже об этом спрашивал. Или: «Вы ничего не почувствовали, когда поцеловали руку этой старой леди?». Глупо! Можно только представить, какой тогда я получу ответ».

Обратная скачка длилась недолго. Вскоре на краю щетинистого поля появились знакомые очертания каменного моста, за которым, шагах в трехстах уже высился мельницкий замок.

Во дворе Свод спрыгнул с коня и, бросив вскользь: «Я хочу выпить!», не поворачивая головы к шедшему встречать их старосте, отправился наверх.

            — Что это с ним? — озадаченно спросил пан Станислав, подходя к Якубу.

            Война набрал воздуха для ответа, но только тяжко выдохнул, не зная, что и сказать. Дав возможность своим эмоциям немного поутихнуть, он наконец произнес:

            — В том-то и дело, что я не знаю, что с ним. Да, пан Станислав, не знаю, но что-то мне подсказывает, что, скорее всего, мы не сможем рассчитывать на мистера Свода при встрече с Хмызой. Он сказал, что снова хочет выпить, а мы с вами прекрасно знаем, чем это всегда заканчивается. Если быть откровенным, пан староста, я тоже сейчас хочу выпить…

            — Никак не можно, пан Якуб, — не уловив скрытый подтекст, замотал своей косматой головой староста. — Я уже собирался послать за вами Казика. Дело в том, что пока вас не было, прискакал человек из Дрогичина. Ваш отец, пан Криштоф, послал его вперед, а сам еще вчера утром заехал туда по каким-то делам. Сегодня к вечеру обещал быть в Мельнике.

Я, пользуясь тем, что вы позволили мне распоряжаться, сказал на кухне готовиться к праздничному ужину, хотя мне, по большому счету, можно было этого и не делать. Едва только все прослышали о приезде пана Криштофа, — староста благодушно махнул рукой, — ну вы сами знаете, как действует на всех его имя.      

Да Якубу и не надо было говорить, как оно действовало, ведь в данный момент он и сам едва мог совладать с собой. Душа, словно пойманная петлей за ноги птица, беспомощно трепыхалась, тщетно силясь вырваться на свободу. Трудно было даже представить, что скажет отец, когда услышит от кого-либо по пути о бесчинствах Юрасика и Хмызы. Вот, дескать, все доверил сыну, а он! Что с него взять — дитя неразумное, вместо дела к бабкам ездит от испуга лечиться и ничего так и не предпринял для того, чтобы местный люд почувствовал сильную руку хозяина.

 Так или иначе, а о том, что было на Кавальском хуторе, Война-младший решил пока старосте не говорить. Пусть-де Жыкович думает, что все прошло как надо.

            — Что ж, будем ждать отца, — неопределенно сказал молодой пан.

            — А Хмыза? — испугался староста. — Если не поехать, Базыль пустит по окрестностям «красного петуха». И думается мне, что пан Криштоф очень скоро узнает, из-за чего он это сделал. О-хо-хо, — тяжко вздохнул Жыкович, — зная вашего отца, я не советовал бы от него что-либо скрывать…

            — Так-то оно так, — не дал договорить старосте Якуб, — да только как это сделать, если отец приедет к ночи? Сами понимаете, чтобы не клюнул «красный петух», нужно обязательно ехать к Базылю и как-то с ним договариваться. С другой стороны, как бы мы с ним не договорились, я уверен, отец, узнав об этом, не одобрит никаких переговоров с лихим людом.

            — Пф-ф-ф, — шумно выдохнул пан Станислав через пухлые сжатые губы, — то дакладна[92]. Ваш отец, уж не обижайтесь на меня, пан Якуб, за прямоту, нашел бы способ выкорчевать из лесов и Юрасика, и Базыля. Однако ж, — отвлекая мысли молодого пана от косвенного укора, продолжил староста, — осенние дни коротки. Солнце уже смотрит на вечер. Что мы решаем?

            Война окинул задумчивым взглядом внутренний двор замка. Вдали, у конюшни, вычесывал гриву коня англичанина горбившийся от холода Казик, возле которого, к немалому удивлению Войны, вдруг появился Свод. Казик, обменявшись с ним несколькими словами и знаками, указал ему в сторону гостевого крыльца, где стоял его хозяин и пан Станислав. Подвыпивший пират хлопнул в знак одобрения Казика по плечу и, подняв ворот, бодро, словно по палубе качающегося на волнах корабля, зашагал в их сторону.

            — Похоже, — со снисходительной ухмылкой произнес пан Жыкович, — мистер Свод, наплевав на наши предположения, уже собрался ехать.

            — Что же, — отрывая взгляд от Ричмонда, заключил Якуб, — так тому и быть. Едем. Вы, я и Свод.

            Жыкович довольно кивнул:

            — Это дело. Но как же быть с паном Криштофом?

            — А мы скажем, что мы поехали ему навстречу. Пусть его здесь ждут, а мы решим все дела, вернемся и скажем отцу, что просто разминулись с ним.

            — Не поверит. Той дорогой никак не разминешься.

            — Значит, — настоял Якуб, — нужно сделать так, чтобы поверил…

Перед ними появился Свод. В колыхнувшемся воздухе сразу отдало бражной кислинкой. Похоже, беглый пират все же исполнил свои желания и перед самым выходом из своей кельи пролил в не знающее постов и воздержаний нутро достаточно вина. Англичанин, перехватив укоризненный взгляд старосты, быстро застегнул расхлестанные полы камзола, являя, таким образом, свою полную готовность к отъезду.

— Мне не хотелось бы, — недовольно глядя на него, сдержанно произнес Война, — выглядеть в глазах отца неразумным юнцом. Так что только после переговоров посмотрим, сообщать ему обо всем или нет…

            — Спадары, — по-мужицки, но с пьяной господской вальяжностью произнес Свод, — я хотоўы ў слях.

            — О чем это он? — не понял староста.

            Война улыбнулся:

            — Мне кажется, пан Станислав, наш друг пытается нам сообщить на мужицком языке, что он «гатовы ў шлях[93]».

– Хорошо, Свод, хорошо. Мы и сами видим, что вы уже… готовы, — двусмысленно добавил Якуб на английском. — Сразу и при оружии, и конь ваш под седлом. Нам просто не угнаться за вами, Ричмонд, хотя я, признаться, думал, что нам придется ехать вдвоем с паном Жыковичем.

            — Обижаете, — выдохнул невидимое винное облако англичанин, — я же говорил, что сочту за честь наказать этого разбойника за недуг пана Патковского и за обиду, причиненную вам, мистер Война.

Якуба даже в жар бросило.

— Вы что, Свод?! — словно библейский змей Аспид, в испуге прошипел он. — Очнитесь! Я же вам сказал, что мы едем туда, чтобы поговорить с Хмызой, а не не для того, чтобы нашинковать его и его людей на поджарку. Дело дойдет до рубки только в самом крайнем случае. Я имею в виду, если на нас нападут и придется отходить…

            — Тогда, — резонно, как совершенно трезвомыслящий человек, заметил англичанин, — правильнее всего было бы оставить невдалеке от леса небольшой отряд наших людей. В случае чего, нам останется только доскакать до этого заслона…

            Война умолк, задумавшись. Староста, понимающий, что между приятелями состоялся некий жаркий разговор и видя озадаченность Якуба, просто не мог удержаться от вопроса:

            — Что он говорит?

— Удивительно, — улыбнулся Война, — этот пьяница толково рассуждает. Но все равно, что бы он там ни болтал, успев глотнуть вина, мы с вами просто вынуждены сделать все так, как решили раньше. Обойдемся своими силами. Я, конечно, совсем не отчаянный рубака, и кавалерийские фигуры мне даже в детстве трудновато давались, однако, как любой дворянин, с оружием обращаться кое-как умею. Всяко лучше, чем беглые крестьяне Базыля, так что вооружаемся и в путь!

 

ГЛАВА 2

Поезд пана Криштофа, увесисто качнувшись на выбоинах моста, сделанных тяжелыми колесами крестьянских телег, осторожно переехал на другую строну. Кони старательно упирались в каменистую дорогу, влача тяжелый груз под гору. Именно в этот момент из-за лохматой ивы навстречу им вылетели трое всадников.

— Сто-о-ой!!! — взвыл по-бычьи возничий и, вздернув кверху бороду, что было сил потянул на себя захрустевшие в его руках поводья. — Вы что, вашу мать! ошалели?!

Поезд повело влево, он остановился. Лошади нервно переступали, чувствуя, как тяжелая карета стала тянуть их назад. Возница набрал было воздуху, чтобы выдать бездумным лихачам весь запас горячих мужицких наречий, да притих, услышав, как скрипнула створка правой дверцы.

Экипаж заметно накренился. Из дверного проема показалась могучая фигура пана Криштофа. Держась за багажную скобу крыши, он водрузил ногу, облаченную в мягкий юфтевый сапог, на загнутую вверх в дорожном положении подножку. Нервно встряхнув своей крупной головой, сидящей на толстой, словно дубовый ствол, шее, королевский подскарбий стал отыскивать недобрым взглядом наглецов, посмевших омрачить его путешествие. Пан Криштоф прямо кипел от возмущения.

            — Холера ясна, — проревел он, — что за люди? А ну, вертайте взад! — властно приказал он тем, кто и без того, успев развернуть лошадей, уже возвращались к панскому экипажу. — А-а-а, — распознав в одном из всадников старосту, зло пригрозил ему Война зажатой в руке нагайкой, — так это ты, пан Станислав, как запоздалый жених, не зная порядка, гарцуешь тут по проулкам? Ух ты, старый черт! Я чуть было лоб не расшиб. А ну, — грузно ступая на каменистую дорогу, протянул руки к соскочившему с коня Жыковичу пан Криштоф, — иди-ка сюда, я тебе сейчас кости переломаю...   

            Старые друзья крепко обнялись.

— Отец! — тут же спрыгнул с коня и подъехавший Якуб. Едва не упав, споткнувшись о придорожный камень, он немедля сменил старосту в объятьях пана Криштофа.  

            — Ну, Станислав, — вопросительно вглядываясь в глаза своего отпрыска, довольно спросил Жыковича Война-старший, — как вам тут живется с молодым паном? Метет новая метла?

            Жыкович хитро хмыкнул в рыжие усы:

            — Метет, как ей не мести. Оно ж известно, какая крепкая рука ее вязала.

            Война-старший еще раз обнял и поцеловал сына.

            — Здоров будь, сынок, — выдохнул он, и в уголках глаз старого пана выступили слезы, — а это… — Тут же, не давая сантиментам взять над собой верх, весело спросил он, — и есть тот самый утопленник-англичанин?

            — Да, отец, — повернулся Якуб к иностранцу, — это и есть мистер Ричмонд Свод, моряк и путешественник.

            — Наслышан, наслышан, — отвечая на полный учтивости поклон Ричи, проскрипел пан Криштоф. — Твой дядя Бенедикт писал мне, что этот моряк и путешественник еще и в деле потребления вина большой мастер, а уж мой брат видывал всяких, — Война-старший кивнул в сторону иностранца. — А он хоть что-нибудь по-польски понимает?

            — По-мужицки немного понимает, — едва произнес Якуб, а Свод, уразумев, о чем идет речь, тут же, по-молодецки отсалютовав рукой у шляпы, выкрикнул:

            — Сдороф буди, пан Криштоф, холера й-асна!

            Война-старший рассмеялся:

            — Что ж, не дурно, не дурно, только не пристало ему, находясь в гостях у польского рода, сразу учить мужицкий. Пан Свод, как достойный человек, в первую очередь должен знать наш, — пан Криштоф улыбнулся, окинул встретившую его троицу цепким взглядом и спросил, — а куда это вы так летите, голуби мои? Уж не встречать ли меня?

            — Тут дело спора, — не дал Якуб что-либо произнести открывшему было рот Жыковичу. — Мистер Свод выхваляется, что знает пару-тройку таких испытаний, что ни один верховой не сможет всё это за ним повторить. Я хотел посрамить этого франта, чтобы после похвалиться перед тобой, а пана Жыковича взяли свидетелем. Ему-то ты поверишь?

            Пан Криштоф косо посмотрел на старосту и прищурился.

            — Ему я верю, — подтвердил он, — а вот тебе почему-то нет. Хитришь?

            В это время Свод нетерпеливо хлопнул своего скакуна возле уха, отчего тот стал нервно переступать на месте.

            — Мы едем, черт побери, или нет? — спросил он на своем родном языке. — Я хочу поскорее со всем этим покончить.

            — Вот видишь? — произнес Якуб в ответ на немой вопрос в глазах отца. — Он говорит, что теперь пари отменяется. Ойтец, неужели бахвальство этого морехода так и останется непосрамленным? Я не могу отступить, я ведь Война. В Мельнике тебя ждут, встретят, как положено!

И тут Якуб совершил ошибку.

— Только не удивляйся, у нас гостят Патковские, — между прочим сообщил он. — Пану Альберту стало плохо, и я позволил им побыть у нас, пока он поправится. Отец, мы со Сводом быстро…

            — Постой, — не совсем понял смысл сказанного пан Криштоф, — объясни-ка еще раз. Пан Альберт у нас?

            — Ну да. И пани Ядвига и Сусанна…

            — Что за черт? — не стесняясь в выражениях, выругался пан Криштоф. — Ничего не могу понять. Или ты собрался жениться, или, не дай бог, Патковицы провалились под землю?

            — Ни то и ни другое, — вяло ответил завравшийся отпрыск, понимая, что прав был Жыкович, говоря, что не стоит врать отцу. Пану Криштофу и в самом деле достаточно тонкой ниточки правды, чтобы мигом полностью размотать весь ее клубок. В данный момент он нащупал эту нить, и вот-вот должно было произойти то, чего Якуб так боялся.

— Пан Альберт занемог, — потухшим голосом промямлил он, бросая косой взгляд в сторону старосты, будто прося того о помощи. Но глаза пана Станислава лишь отвечали: «а я ведь тебе говорил?».

            — Ну занемог, — продолжал удивляться Война-отец, — и что с того? Пусть бы лежал себе в своем имении. Да и чем он так серьезно занемог, что пришлось тащить его в Мельник, да еще с двумя кабетами? Что ты на это скажешь, Станислав? — обратился пан Криштоф к старосте, понимая, что его собственный сын что-то умалчивает.

            — Я ничего не скажу, — спокойно ответил Жыкович. — Пусть пан Якуб говорит, так будет правильнее.

            — Что за черт? — снова стал чертыхаться пан Криштоф, догадываясь, что разговор предстоит нешуточный. — То-то мне дрогичинский судебный писарь Касинский байки вел про какие-то темные дела в наших землях. То какой-то разбойник своевольничает, то кто-то людей в лесу порезал. Что же это, паночки, правда?!

Взгляд пана Криштофа стал тяжелым. Он поджал губы и, рассуждая о чем-то, замолчал.

— Значит, так, — наконец заключил он, —  сейчас мы едем в Мельник. Ты, сынок, поедешь со мной и по пути все обстоятельно расскажешь, да так подробно, чтобы я после этого уже других новостей и не слышал. Станислав, забери его лошадь!

            С этими словами пан Криштоф по-отечески обнял сына, и они отправились к поезду.

 

До Мельника ехали не спеша. И даже в тот момент, когда остановившийся во дворе экипаж окружил ломающий шапки люд, отец и сын Война не спешили покидать его мягкие сидения. Беседа затянулась. Свод лениво изучал неповторимые краски вечернего неба, а пан Станислав, присев на каменные ступени главного мельницкого подъезда, ждал появления хозяев замка.

Вскоре запыленный сотней дорог экипаж сильно накренился и королевский подскарбий пан Война тяжело ступил на гладкий булыжник двора. В тени замковых стен его лицо было чернее тучи. Не одарив даже взглядом встречавших, он прямиком отправился к лестнице.  

— Станислав, — тихо сказал он, проходя мимо хмурого старосты, — идем, надо поговорить.

Следом за старшими, прихватив скучавшего Свода, в замок проследовал и Якуб. Отец и староста прошли в гостевую, и на момент, когда туда вошли идущие следом Война-младший и англичанин, пан Криштоф уже снял с себя дорожный архалук[94] и водрузил свое разбитое дорогой тело на устланную домотканым льняным покрывалом скамью.

Староста сел напротив, исподлобья посматривая в сторону друга. Беседа обещала быть тяжелой.

Якуб по знаку отца закрыл за собой массивную дверь и замер возле нее. Свод стал с другой стороны, обособленно. Это дело многолетней привычки — везде и всегда иметь достаточно пространства для маневра.

Время шло, а тишину дышащей сырой прохладой стен комнаты, нарушал только глубокомысленный сап господина Королевского Писаря. Пан Криштоф думал, уставившись в пол и тяжело дыша, словно отдыхающий после изнурительной работы битюг[95]. Поджатые губы королевского подскарбия вздымали его посеребренные сединой усы, отчего его и без того не ангельское выражение лица становилось подобным лику свирепого бога Перуна, изображение которого еще можно было встретить на резных и рубленых деревянных фигурках в глухих полесских деревнях.

Но Своду не было никакого дела до этого выразительного панского типажа. Он не был знаком ни со своеобразным бытом глубокого полесья, ни тем более с изображением грозного славянского бога. И хотя его, как и каждого из присутствующих, тоже занимали некоторые мысли, на лице хитрого пирата, привыкшего скрывать свои чувства, они не имели никакого отражения.

Наконец пан Криштоф заговорил. С лица англичанина тут же слетела былая отрешенность, ведь Якуб и староста как-то странно косились в сторону заможного гостя. Едва пират начал вслушиваться в бегущие, словно лесные муравьи, слова милорда Войны, Якуб тут же стал ему переводить:

— Отец говорит, — растерянно начал он, — э-э-э, что дело весьма серьезное…

Пан Криштоф продолжал излагать, а потому у младшего Войны совсем не оставалось времени на то, чтобы вдумываться в слова родителя:

— …ехать к Базылю не нужно, — бесстрастно переводил Якуб, — это не имеет смысла. Нечего показывать этому… нехорошему человеку, что мы, так же, как и он, чего-то боимся. Нам бояться нечего. Мы на своей земле и, слава богу, с крышей над головой. Это он выбрал и себе, и своим людям волчью лесную жизнь. Так стоит ли удивляться тому, что с ними там, в лесу, происходит? Одно плохо… не достает сейчас, именно в этот миг, хитрости и изворотливости нашему… помощнику — Юрасику…

Якуб побледнел, но останавливаться не посмел:

— …Вот бы сейчас, с приходом сумерек, в момент, когда Хмыза ждет вас с этой  стороны леса, тому самому Юрасику распугать оставшихся в его логове людей? Да так распугать, чтобы все его выжившие тати в лес потом не то что разбойничать, а и за грибами да ягодами боялись ходить. Как вы считаете, мистер Свод, хорошо бы это было?

            Три пары глаз ударили пирата во фронт. Якуб был растерян, староста удивлен и только королевский подскарбий смотрел на иностранца сосредоточенно и твердо.

            — Так что же? — немного запоздало перевел следующие слова отца Война-младший. — Что вы об этом думаете, Свод?

            Ричи пожал плечами:

            — Не знаю, милорд, — неуверенно сказал он, и Якуб тут же стал переводить его слова. — Вы называете этот кровожадный фантом помощником? Интересно. И это после того, как он едва не отправил на небеса вашего сына?

            Королевский писарь снисходительно улыбнулся.

            — На небеса? — ответил он через Якуба. — Я более чем уверен в том, что, если бы Юрасик того желал, он уже давно отправил бы к праотцам и господина старосту, и, как ни больно мне это говорить, моего сына. Мы имеем дело с большим хитрецом, пан Свод. Юрасик не привидение, я в этом уверен…

            — Как же? — возразил внешне невозмутимый англичанин, но со стороны было заметно, что грудь иностранца начала мощно наполняться сырым воздухом гостиной. — Я не могу спорить с вами, милорд, однако есть вещи…

            — Вещи? — удивился старый пан, услышав перевод. — Спроси у него, сынок, какие?

            — Взять хотя бы раны потерпевших, полеты…

            — О! Раны. О них я вам так скажу: выглядят они по меньшей мере странно. Здань, или приведение, как вы его называете, не может резать, да еще так аккуратно. Насколько мне известно, они бесплотны. Мне, знаете ли, приходилось гостевать как-то лет пять назад в замке Радзивиллов и самому видеть в винном погребе… нечто. Поверьте мне, оно не может рубить, резать, хотя и я, и пан Николай, признаться, тогда едва не намочили со страху свои парадные штаны.

И про полеты, мистер Свод, я тоже могу вам кое-что сказать. Местный темный люд, испугавшись зайца, выскочившего из-под ног в лесу, непременно будет рассказывать о встрече с волком. К тому же они ни разу не видели моря, впрочем, как и тех парней, что даже в лютый шторм умудряются порхать на самых вершинах корабельных мачт, распутывая паруса, грозящие перевернуть судно. Я же неоднократно видел лихую работу моряков, и, уверяю вас, они летают как птицы. Так что, что бы вы ни говорили, а все это происки какого-то ловкача.

Вам, мистер Свод, я оставляю право спорить об этом со мной, только вам. Господина Жыковича и Якуба я пока даже слушать не стану. Однако и этот спор, дабы сберечь драгоценное время, я помогу направить в нужное русло.

Вы, исходя из только что услышанного, можете возразить мне только одно, слышите? Одно! Но я об этом вам не скажу, дабы не задерживаться. Что до нашего дела, то берусь заверить вас, что в здешних местах, — произнес пан Криштоф как-то двусмысленно, — не так много людей, хорошо знакомых с морским делом, правда? И это еще мягко сказано! — пан Криштоф хитро улыбнулся, а Якуб и староста затаили дыхание.  

— Это похоже на обвинение, милорд, — колючий взгляд пирата ощупал массивную фигуру королевского подскарбия, словно примеряясь, как бы это половчее избавиться от того, кто в данный момент представлял для него угрозу.

Якуб, испугавшись этой перемены в глазах товарища, с сильным опозданием перевел его слова.

 — Это не обвинение, мистер Свод, — ответил через сына пан Криштоф, — это просьба о помощи. Вы, Ричмонд, судя по всему, большой ловкач и умница. Я никоим образом не хочу обидеть ни сына, ни моего старого друга, однако, убедившись в том, что нынешний страх и бессилие Хмызы – это целиком ваш труд, должен заявить, что вы заслуживаете глубочайшего уважения, даже несмотря на то, что кто-то из невинных и пострадал.

Я прекрасно понимаю, что для того, чтобы полностью скрыть следы и снять подозрение с себя и с тех, кто населяет окрестные замки, делать это темное дело нужно было именно так, как это делали вы и никак иначе. Мне известны люди вашего склада, Свод, — продолжил пан Криштоф, — переводи, Якуб, переводи, не задумывайся над словами, сейчас этого не нужно делать ни в коем случае. Так вот, я вижу, на что вы готовы, дабы доиграть до конца роль простого «гостя».

Подозреваю, что и я, и все присутствующие здесь сейчас же могут пострадать от вашего проворства и ловкости умелых рук, хорошо знающих оружие, но, милостивый господин Свод, я взываю к вашей мудрости. Не нужно лить нашу кровь в отместку за то, что вы раскрыты, а если уж и доигрывать какую-то роль, то лучше, исходя из вашей былой стратегии, доиграть роль того самого треклятого Юрасика. Только на этот вечер, Свод….

Пружинное напряжение в фигуре англичанина заметно ослабло. Неровное дыхание уперлось в тяжелый выдох, и он ответил:

— Вам нечего бояться, милорд. Я поклялся защищать мистера Якуба и его родственников. Однако так получается, что вы опасный для меня человек. Раскрыв одну мою тайну, кто знает, возможно, захотите открыть и еще одну? Я едва не нарушил свою клятву, совершая мщение и отпугивая молодого мистера Войну, мешавшего мне недавно в лесу. Как бы мне, дабы сберечь собственную свободу, не пришлось сделать нечто подобное и с вами, если вы, конечно же, решите открыть мое нынешнее местонахождение тем людям, которые меня ищут.

Эти слова трудно дались Якубу. Он чувствовал, как его ладони натурально мерзли, став влажными от переживаемых в данный момент чувств. Отец не заставил ждать с ответом:

— Вы можете быть спокойны, мистер Свод. В этом глухом краю никто не посягнет на вашу свободу, если, конечно же, вы и в дальнейшем не станете чинить самосуд. Ваше прошлое меня совершенно не интересует, хотя я догадываюсь, что где-то кто-то охотится за вашей драгоценной шкурой. Повторюсь, здесь, в глуши, вы в безопасности. Более того, мне отрадно знать, что мой сын находится под присмотром человека, достаточно хорошо подготовленного к неспокойной жизни окружающего нас недоброго мира. Для вашей неприкосновенности, Свод, достаточно более не преступать законы тех мест, где вас приютили. Убийство есть зло, а зло есть противозаконие во всем мире, какая бы земля вас не произвела на свет.

Однако, темнеет. Свод, думаю, у нас еще будет время поупражнять моего сына в переводах. Скажите, мы вправе надеяться сейчас на то, что вы сами сделаете в лесу все как надо, или вам нужна наша помощь?

Англичанин поднял руку.

— Вам лучше оставаться здесь, джентльмены, — коротко сказал он и, открывая дверь, бросил:

— Мне достаточно и одного помощника.  

Якуб перевел последние слова англичанина и, не в силах больше стоять, осунулся на скамью напротив отца. Присутствующие в замковой гостевой комнате молчали. Вскоре во дворе появился Казик и Свод, шедшие навстречу друг другу. Панский слуга торопливо вел коня без седла и амуниции.

Англичанин резко ускорился и, ловко вскочив на спину лошади, тут же умчался со двора.

— Все-таки Казик, — полным разочарования голосом выдохнул Якуб.

— Вот так дела, — продолжил так же пребывающий от пережитого в предобморочном состоянии староста.

— Тш-ш-ш, — тихо прошипел пан Криштоф. — Не торопитесь с выводами. Этот бедняга Шыски, скорее всего, даже не знает, с кем имеет дело, впрочем, как и ты, сынок, да и я тоже.

Старший Война смерил взглядом растерянного отпрыска.

— Я был уверен в том, что учеба за границей многое даст тебе, но не думал, что столько. Надо же, тебя угораздило свести дружбу с самим чертом…

 

Мрак приближающейся ночи медленно расползался из глубины чащи к ее окраинам. В непроходимых кустах уже ощущался холодный туман, сползающий к лесу от холма. Зарево заката тлело где-то далеко за острыми верхушками разлапистых елей, скрывая силуэты людей, маячивших в ожидании у самой опушки. Сгущались тени.

Двое дозорных из лихого отряда Хмызы, выставленных им далеко в поле, дабы в случае чего подать знак о появлении молодого пана, стали опасливо озираться. Мало того, что в непроглядном мраке они перестали различать фигуры своих соратников, разбухающая в слабом свете молодой луны ночная темень начала скрывать от них и раскинувшееся впереди поле.

— Вось табе і пан, — тихо произнес один из них. — А шчэ кажуць, што паны трымаюць дадзенае слова[96].

— А то ты не ведаеш гэтых польскіх паноў, — ответил второй. — Вось убачыш, як ен выкруціцца. Скажа, што «і слова не даваў» ці «мне тады было дрэнна, нічога не памятаю[97]».

— А што ж цяпер будзе рабіць Базыль?[98]

— Хто яго ведае. Хлопцы і без таго ўжо яго не вельмі зважаюць, а як Война не прыедзе, то і зусім разбягуцца хто куды, бо і пры панах жыццё не мед, а з такім атаманам дык і таго няма. Дарма што рызыкуе, ды нікога не баіцца. Вось і глядзі, — скривился говоривший и указал в сторону леса, — дзе Базыль? Няма Базыля…[99]

 

Хмыза даже был рад тому, что ночь накатывала так быстро. Он уже устал изображать показную твердость и уверенность, то и дело поглядывая поверх линии выгнувшегося поля в сторону невидимого отсюда панского имения. Теперь ему было ясно: пан не приедет. На встречу с молодым Войной Базыль взял с собой только четверых: сестру, кума Яўхіма да еще двоих дрогичинских беглых. Таким малым числом, в случае чего, легко было раствориться в лесной чаще, а своего главного помощника и сестру Хмыза теперь всегда старался держать подле себя, благо какой-то чудесный случай помог Михалине, его единственной на всем белом свете родной душе, сбежать от карающего перста судьбы.

Кум – дело другое. С этим человеком Базыль не боялся и к самому черту за лепешками сходить. После последнего побега именно кум сначала спрятал Базыля с товарищами у себя, а потом помог найти им убежище в густом лесу. Он же и надоумил его, как можно жить с легкого разбоя. Вскоре и сам кум примкнул к Базылю, приведя с собой еще людей, заставив их поверить в то, что тут в лесу и есть самая что ни на есть стоящая жизнь для обманутых и закрепощенных крестьян.

Род Базылевого кума Ефима, как он сам говорил, велся из москвинов[100], а потому разбойничать и воевать тому хотелось сызмальства. Не понимал он литовской тяги к земледелию, а потому часто бил свою жену-литовку, что упрекала его за бесхозяйственность. Бил, пока не бросил ее с детьми и не сбежал от них в лес.

Базыль понимал Яўхіма. Ему и самому не очень-то хотелось горбатиться на пашне с утра до ночи, надеясь урвать у пана и бога достаточно хлеба на прокорм семье и скоту. Хлопоты об урожае и посеве были ему глубоко безразличны, хотя, если касаться того самого посева, то тут, наверное, как раз и стоит сказать о том, что семена вольнодумства и безделья москвина Ефима попали в самую что ни на есть благодатную почву: в деятельном уме прятавшегося от закона Хмызы они взошли и дали богатый урожай.

Как заверял сам кум, у них на Московии разбойный доход давно в чести, в отличие от новогородцев и себерцев с беловодцами. Это вполне объясняло Хмызе желание русских князей и воевод пощипать чужие земли, но как-то не шло встык с некоторыми речами самого Ефима, ведь было непонятно, отчего тогда он сбежал со своей вотчины, раз там так хорошо жилось по всем его укладам…

Базыль тяжело вздохнул, в который раз коротко глянув в сторону своего близкого соратника. Колючий воздух, пропитанный туманной сыростью, отдался болью в пустом подтянутом брюхе. Атаман бесшабашной лесной ватаги просто не знал, что ему сейчас делать.

То, что и Ефим отмалчивался и отворачивался от его прямых взглядов, говорило только о том, что ситуация на самом деле была провальной. Ждать дальше не имело смысла, нужно было что-то решать.

В этот момент где-то рядом послышались тихие шаги. Это была Михалина. Она легонько нащупала тонкими и жесткими пальцами ладонь своего брата, и от холода ее рук по его телу невольно пробежала дрожь. Базыль стал растирать ей ладони, согревая дыханием, вкладывая в это все свое старание, будто тем самым просил у нее прощения за то, что единственная его родная душа снова вынуждена терпеть из-за него недолю.

— Надо уходить, — тихо прохрипел где-то за спиной Яўхім. — Пана не будет. Я пойду, позову мужиков, пока паны не сладили нам в этих кустах вершу[101].

С этими словами Ефим, осторожно озираясь, ушел во мрак все больше сгущающейся ночи. Вместе с тем, словно подтверждая его правоту, где-то далеко в лесу смачно хрустнули ветки и послышался глухой удар о землю. Михалина напряглась, а Базыль, бросив ее руки, в один миг выхватил из широкого рукава стилет[102].

Шум затих, но мягкая тишина лесного мрака уже не казалась им такой безопасной. Похоже, Яўхім знал, о чем говорил, подозревая, что пан вполне мог придумать ловушку. И если днем все пространство и в лесу и вне его просматривалось, то сейчас, в темноте, заранее выследив их из засады, можно было вполне, словно той самой вершей, легко накрыть стоявших у самой лесной межи Базыля и Михалину.

Брат и сестра не двигались, всматриваясь и вслушиваясь в неподвижный мрак, но засыпающий лес молчал, усиливая напряжение и делая их слух все острее. Вскоре со стороны поля стали слышны шаги. Базыль взял сестру за руку и, потянув ее за собой, ринулся в сторону звука.

Возвращающийся с поля Яўхім заметил это, но, нагнав их, вдруг с испугом шарахнулся в сторону, заметив перед собой недобрый блеск тонкого лезвия.

— Ты что? — зашипел он. — Сдурел?

Хмыза ответил не сразу. До него только сейчас дошло, что в эдаком состоянии он запросто мог пырнуть появившегося из темноты кума. Нужно отдать тому должное, он сразу понял, что все это неспроста.

— Что случилось? — спросил рассен.

— Там, — глухо ответил Базыль, — в лесу, кто-то есть.

— Хм, — странно отреагировав смешком на реальную опасность, выдохнул кум, — так и должно быть. Если кто-то где-то пропадает, то кто-то другой где-то появляется. Что так смотришь? Это я все к тому, что наших дозорных нет на месте.

— Как нет?

— А вот так. Или сами сошли, или кто помог. Может как раз тот, кто прячется в лесу? Надо уходить к мужи…

В этот момент Ефим дернулся. В десяти шагах левее, не дав ему договорить, с шумом затрещали кусты. Из них вывалилась неясная тень человека. Он шатнулся назад и гулко рухнул на землю. Базыль и Ефим переглянулись.

— Стой здесь, — как можно тише сказал Хмыза сестре и, показав куму: «обходи справа», осторожно отправился к месту падения неизвестного.

Приближаясь, в слабых лучах молодой луны Базыль увидел знакомый цветной бешмет[103] Айказа — татарина, которого что-то около месяца назад нашли прячущимся в лесу его люди.

Хмыза нагнулся. Лицо Айказа было залито кровью. Татарин тяжело дышал. Ефим быстро подсел рядом и, приподняв ему голову, тут же поочередно показал Хмызе свои ладони. Они тоже блестели от крови. Базыль аккуратно ощупал раненого. Вся одежда, впрочем, как и тело бедного татарина, было изрублена и окровавлена.

— Кто ж это его так? — дрогнувшим голосом прошептал Ефим.

            В ответ на это Айказ захрипел, сглатывая застрявший в горле кровяной сгусток.

            — Азан… шайтан, — изрыгал он проклятия, превозмогая боль и пытаясь приподняться. — Басыл …рле…, — дрожал он всем телом, понимая, что, хвала аллаху, дошел куда было нужно. — Шайтан резал твои луди.

            Тело татарина вдруг затрясло еще сильнее, он выгнулся дугой, застонал и вскоре с облегчением затих.

Ефим осторожно опустил голову умершего на землю и, вырвав пук жесткой придорожной травы, стал вытирать ей липкие от крови ладони.

            — Это что же? — осеняемый страшной догадкой, спросил Хмыза. — Получается, в лагерь к нашим людям наведался Юрасик?

            — Получается так, — брезгливо морщась от близости мертвяка, ответил кум. — Только боюсь, — он кивнул на труп Айказа, — что у нас с тобой уже нет ни лагеря, ни людей.

             — Что там? — тихо спросила издалека Михалина.

            — Стой на месцы, сястрычка, — ответил ей Базыль. — Табе не трэба бачыць, што тут робіцца[104].

            Михалина послушно осталась на месте, стараясь не смотреть в сторону брата и Яўхіма. Ей хватало и того, что она слышала.

Базыль и Ефим стащили окровавленное тело Айказа в черный провал канавы, старательно засыпали его песчаной почвой и забросали валежником, чтобы не добралось вечно голодное лесное зверье. К тому времени, когда они закончили, серебряный огрызок луны уже достаточно хорошо освещал раскинувшееся рядом широкое поле, по краям которого, словно клоки волос гигантской плешивой головы, повисли зыбкие облака тумана.

Взмокшие от стараний соратники, покончив с захоронением татарина и не решаясь возвращаться под сень темной чащи, прихватили Михалину и чуть ли не бегом отправились по более безопасному пути в сторону, противоположную хуторам, вдоль леса вниз, к реке. Оставаться на том месте, где они ждали встречи с паном, было небезопасно. Черная чаща все еще грозила появлением Юрасика, и пусть сегодня он уже достаточно мог напиться людской крови, кто знает, возможно, такой лихой и безбожной твари, как он, этого мало.

До реки было что-то около мили, поэтому добрались быстро. Появившаяся из-за кромки леса водяная гладь дала им возможность вздохнуть свободнее. От нее, успокаивая распаленные страхом сердца, в холодное ночное небо лениво поднимался серебристый пар.

Они тут же спустились к воде. Запыхавшаяся от быстрого передвижения Михалина молчала, всматриваясь сквозь марево усталости в мелкие искры отраженного лунного света. Базыля и Яўхіма совсем не занимал этот дивный лунный пейзаж. Они наскоро умылись, то и дело с опаской озираясь в сторону высившегося позади них высокого тына лесного бора. Видя, как молчаливы и напряжены мужчины, девушка, которая и до того не решалась что-либо говорить вблизи только что захороненного мертвяка, сейчас вообще была тише травы, ниже воды. Да и что тут скажешь, когда единственная их жизненная опора — лес – стал вдруг чужим и страшным…

На ночлег устроились под крутым песчаным обрывом. Подрыли песок, натаскали в ямы осоки и камыша, подослали ими свои «постели» и молча улеглись смотреть на искрящуюся водную гладь.

Спатьне хотелось. Находясь без движения, быстро остывали тела, к тому же катившаяся к утру ночь вдруг устало дохнула по вершинам береговых сосен холодным ветром. От воды потянуло сыростью, стало зябко, но никто из мужчин не рискнул подняться и идти в лес за сушняком для костра. Это и понятно, ждали скорого появления солнечного света, хотя, как это уже было известно, даже он не пугал кровожадное летучее лихо — Юрасика.

Вскоре воздух колыхнуло снова. Высокие колючие кроны зловеще зашипели, глухо роняя на мягкий лесной настил мелкие сухие ветки. Они сыпались то близко, то далеко, отчего создавалось впечатление, будто это не ветер, а кто-то живой хрустит и ломает ветки, спеша сквозь лесную чащу в слепом, безумном беге. Но вот окончательно проснувшийся ветер, предвещавший скорый рассвет, опустился к самой воде, испортив идеальную поверхность ночного зеркала луны мелкими морщинами ряби и вдруг тяжело чем-то ударил в песчаный откос обрыва.

Михалина вздрогнула и прижалась к подскочившему на месте брату. Сидевший в раздумье Ефим от неожиданности упал на спину и, словно ящерица, ищущая спасения от приближающейся опасности, вжался в холодный песок. Шагах в десяти от них кубарем по откосу скатились к реке два человека.

Хрипя, словно загнанные кони, они шумно ввалились в камыш и бросились в воду. Плескаясь и фыркая в холодной воде, кто-то из них взвыл, будто ледяная вода свела нестерпимой судорогой все его тело:

― Госпо-о-одь милостивый! Пресвятая Богородица…

― Ратуй нас, матка боска, ― хрипло вторил ему другой, ― і ты, свенты Хрыстас!

Ефим быстро отошел от испуга, в один миг очутился рядом с кумом.

― Видал? ― дрогнувшим голосом тихо спросил он. ― Это что ж за адский жупел[105] этих мужиков прихватил?

Базыль лишь пожал плечами, крепче прижимая к себе трясущуюся, словно осиновый лист, сестру.

― Не догадываешься? ― продолжал допытываться кум. ― А что, если это их Юрасик по лесу гонял? Искал нас, а налетел на этих бедолаг. Все же хорошо, что мы с того места сошли.

― Сойти-то сошли, ― наконец ответил Хмыза, бросая отчаянный взгляд поверх обрыва, ― а что, коли эта тварь летит по их следу?

Ефим вмиг умолк, а Михалина от этих слов едва не лишилась чувств. Базыль решительно кивнул в сторону реки. Его сестра схватила Ефима за руку и бесшумно потащила его к воде. Следом за ними, прикрывая их отход, вполоборота к лесу тяжело ступая по рыхлому песчаному откосу, пошел и сам Хмыза.

Они остановились прямо у камышей. Неизвестные, заметив из зарослей на светлом песчаном фоне темные людские фигуры, притихли…

 

ГЛАВА 3

— …так говоришь, никого не пощадил?

— Истинный бог! — Игнат трижды перекрестился. — Вся трава, каждое полено возле шалашей и в шалашах, – все в крови.

Хлопцы страшно порублены, — добавлял Кукша, — конечно, в темноте-то, может, кто еще и схоронился, однако ж мы с Игнатом со страху не стали выкрикивать да выспрашивать. Не у кого было. Так по лесу шугнули, что и не заметили, как тут оказались.

Ефим, слушавший рассказчиков, не опуская взгляда от розовеющего неба, спросил:

— Значит, Юрасика вы не видели?

Игнат удивленно пожал плечами:

— Дзе ж там, Яўхім? Каб убачылі, то пэўна б ужо з продкамі гаворку вялі[106]...

— А это вам наука, — не дал ему договорить атаманов кум, — чтобы знали, как с поста уходить. Я вышел в поле, а никого нет. Вот, думаю, как робяты приезд панов караулят.

Бородач Кукша, так же, как и Ефим, был из русаков. Ответил он не сразу и с вызовом:

— А я и теперь, брат Ефиме, того, что решил, не переменю. Не вернусь я в Базылев отряд, хоть ты меня режь. Уж не взыщи и ты, Хмыза. Мне уже лучше сдохнуть где-нибудь за плугом, чем быть порезанному на красные ленты в лесу. Теперь уж все одно вам скажу, терять-то мне нечего. Много кто из мужиков тоже хотел уйти, да все ждали, как там с паном решится. Вот и дождались. Про плуг-то я, конечно, загнул, — бородач криво ухмыльнулся. — Какой из разбойника оратай? Но все одно, тут не останемся, пойдем за лучшей долей. Нам ныне туда дорога, — Кукша махнул мокрым рукавом в сторону восходящего солнца, — через тот чапыжник[107] в рощу к Дрогичину и дале, дале.

Вона люди говорят, что с востока Василева[108] армия идет. Не просто пограбить да пожечь. Василевы люди хотят обстоятельно на сии земли стать. Да и под ружье местных запросто берут, пусть-де свои со своими воюют. Корм, одежа, жалованье завидное обещают. В эдаком-то нехитром войске и мы легко сойдем за вояк.

Да и вам, Ефим, тут ошиваться нет толку. Всё одно не сейчас, так чуть позже и сами вскочите в колодки, и девку молодую в полон к пану отдадите. Не сегодня, так завтра, говорят, приедет сам Криштоф. Тот шутить не станет. Вон, спроси у Игната, каково под Войновой рукой живется.

Поникший и молчаливый Игнат в подтверждение сказанному коротко кивнул мокрой нечесаной головой.

— Вот и считай, — продолжал Кукша, — с одной стороны Юрасик, с другой – Криштоф, и оба они, что клещи, желают твоей крови напиться. Так что, вот поклон вам, пан атаман, — он одернул выбившиеся из-за пояса сырые полы своего драного зпуна[109] и поклонился. — Разбирайтесь тут промеж собой, чья это земля и кому тут жить. Тому, кто разбойник от себя, или кто поставлен на то богом?

            С этими словами бородач-рассен с шумом выбрался из воды и широко зашагал прочь, смачно чавкая обернутыми мокрыми онучами ногами о притоптанный панским скотом берег. Игнат лишь едва слышно откашлялся, огладил затылок и тут же засеменил за ним следом.

Три пары глаз долго провожали их все уменьшающиеся фигуры до тех пор, пока те, наконец, не растворились в поднимающемся от реки тумане. Первым нарушил молчание Ефим:

— Ну что, кум? Получается, ничего не вышло у нас с тобой? Ни себе, ни людям счастья и свободы мы не добыли. Как бы это дело в другом месте попробовать, я даже и не спрашиваю, понимаю, ты не захочешь. Но как ни крути, а к плугам да пастбищам и у нас пути нет. Что будем делать? Может, как и эти, — Ефим кивнул в сторону яркой солнечной короны, появляющейся над верхушками берез, — к Василию подадимся или еще куда?

Базыль нежно обнял съежившуюся от холода Михалину и, тяжко вздохнув, ответил:

— Сначала «отблагодарим» молодого Войну…

 

Пани Патковская, встречая пана Криштофа, стала на колено и склонила голову. Сусанна последовала примеру матери. Господин королевский подскарбий, сопровождаемый сыном, сразу же подошел к ним и помог подняться не теряющей с годами красоты пани Ядвиге. Укрепляя ее исстрадавшееся сердце, пан Война заглянул в заплаканное лицо соседки, а затем, вскользь посмотрев на стоящую позади нее Сусанну, произнес:

— Хвала Богородице, пани Ядвига, вы достойно держитесь перед ликом постигшего вас несчастья, а дочь? — Во второй раз пан Криштоф уже куда как внимательнее смерил взглядом зардевшуюся молодую особу. — Должен вам сказать, что от наших земель до самого моря я не встречал более красивой невесты. Ох, как она расцвела! Да не краснейте, вельможная панна, не краснейте. Это слова не комплементы заинтересованного в вашем внимании повесы, а сущая правда из уст умудренного годами мужа. Ну что же, рассказывайте. Не терпите ли нужды, не обижает ли кто-нибудь вас под кровом этого дома?

— Что вы! — побледнев, выдохнула панна Патковская. — Ваш сын, пан Якуб, великодушно согласился принять нас и теперь мы до скончания века будем молить Бога о милости для всего вашего рода, пан Криштоф. Если бы не этот проклятый Юрасик, пан Альберт также сказал бы немало добрых слов о вашем сыне… — в это время глаза пани моментально наполнились влагой.

— Ну, ну, ну, — стал успокаивать старший Война готовую взорваться слезами Патковскую, — что уж теперь плакать? Альберту мы наймем лучших лекарей, он обязательно поправится, а вот за причиненную всем вам боль кое-кто ответит сегодня же!

Пани Ядвига подняла на пана Криштофа полный непонимания взгляд, потом, ничего не прочтя во всегда непроницаемом лице писаря Великого Княжества Литовского, перевела его на Якуба. Сын вельможного пана угрюмо молчал, предоставляя право говорить лишь тому, кто волевым решением взял на себя задачу в короткий срок расставить все по своим местам. Королевский подскарбий не стал тянуть с разъяснениями:

— Все это время, пани Ядвига, друг моего сына — мистер Свод, играя роль эдакого выпивохи и простачка, самым внимательным образом присматривался к неприятной истории с Юрасиком. Должен вам признаться, что господин Ричмонд в определенных кругах слывет достаточно известным специалистом как раз в таких запутанных делах. Так вот, к моему приезду Якуб, пан Станислав и мистер Свод приготовили сюрприз. Дождавшись моего появления, наш английский друг, взвесив все «за» и «против», попросил разрешения на поимку злодея Юрасика. И поскольку… — тут пан Криштоф дал себе возможность задуматься, — пан Ричмонд смог с помощью древней книги судеб вычислить, что как раз сегодня та самая особенная ночь, когда все эти твари испытывают сильную жажду к убийству, думается мне, пани Ядвига, что вот-вот Юрасик все-таки сполна получит за все содеянное.

Сразу после церемониальной части встречи с дамами пан Война посетил все еще пребывающего в забытьи Патковского. Пани и панночка были молчаливы, выслушивая полные почтения и сочувствия речи Королевского Подскарбия. Их вполне можно было понять: Юрасик, наводящий ужас на все окрестности, причинивший вред пану Альберту, заставивший Патковских покинуть родное имение и остающийся далеким и недосягаемым, а вместе с тем притягательно ужасающим, словно рассказанная у костра страшная сказка, –этот Юрасик вдруг стал настолько реальным, что отчаянный смельчак Свод вот-вот вполне может прикончить его, стоит только дождаться заката. А ведь к этому времени раскаленный солнечный диск уже начинал касаться повисшего над горизонтом черного вытянутого крыла свинцовой тучи. Посеяв в сердцах дам нервозную интригу, пан Криштоф, сославшись на то, что замковые дела требовали его присутствия, откланялся.

Покинутые возле ложа пана Альберта дамы, понимая, что чудо, которое могло бы заставить его очнуться, в данное время не случится, стали все чаще выглядывать во двор, где в это время непривычно ярко жгли многочисленные смоляные факелы. Это пан Криштоф распорядился расставить светочи по кругу, отчего внутренний замковый двор приобрел воистину королевское величие. Ворота не закрывали, выставив на въезде двоих наблюдателей.

Стало темнеть. Сполохи огня выхватывали из мрака настороженные, беспокойные лица. Вот чьи-то чумазые детишки, открыв рты от ужаса, слушали то, что тихо повествовал им какой-то длинный и худой, словно жердь, оголец[110]. Угрюмые женщины, сбившись в кучку у сенного воза, застыли: одни – скрестив руки на груди, другие – спрятав их от наступающего вечернего холода под фартук.

В самом дальнем углу двора, в тени, у дровяного склада стояли Якуб Война и Марек Шыски.

— Ох, — тихо вздохнул истопник, — дарма, мабыць, пан Криштоф гэтак пышна...?[111]

— Так это или нет, мы скоро узнаем, но, — сдержанно произнес Якуб, — даже я, не то что ты, не стану оспаривать ничего из того, что делает отец. В таких делах только Жыкович мог бы ему что-то советовать или говорить. А поскольку пан Станислав отбыл к семье, Марек, сделай милость, стой тихо и не болтай попусту.

— Розуму пана Криштофа, — тихо процедил Шыски, — я і паміраючы не крану, а што да гэтага англічаніна[112]

Свод появился в тот момент, когда даже стойкое к переживаниям сердце пана Криштофа начало беспокоить хозяина неприятным покалыванием. Люди, ждавшие свершения правосудия над летучим чертом, были стойки и упрямы в своем желании дождаться и посмотреть на кончину кровопийцы Юрасика, а потому с завидной расточительностью они меняли факелы и ждали.

Вот кто-то услышал оклик дозорных с той стороны ворот. По народу тут же пробежал нетерпеливый ропот. А когда на въезде отчетливо крикнули: «едет!», сидевшие в ожидании люди вскочили с мест и, смыкая ряды, выстроились, чтобы не пропустить ничего из надвигавшегося невероятного действа, которому в скором времени предстояло стать страшной легендой, передаваемой из уст в уста от полесских болот до самого моря.

Слабые блики света факелов явили всадника, появившегося из темного провала арки въездных ворот. Перед ним, переброшенный поперек спины лошади, лежал какой-то мешок. Толпа охнула, разглядев бордовые от подтеков крови жупан[113] и рубаху Свода.

Англичанин едва держался в седле, он был ранен. С холки его коня, в том месте, где лежала ноша, по взмокшему от скачки телу животного стекала густая, темная, словно сургуч, струя. Было понятно: в полуистлевшей вонючей хламиде завернуто чье-то тело.

Свод остановил коня напротив старого Войны и отпустил руки. К ногам королевского подскарбия гулко рухнул кровавый груз. Полуживой Ричи оторвал замутненный взгляд от холки лошади и, посмотрев в сторону Якуба, выдохнул:

— Юрасик!

Тотчас же потерявший сознание англичанин ткнулся носом в конскую гриву и впал в забытье. Чьи-то руки ловко подхватили его и опустили на землю…

— Господина Ричмонда в дом! — приказал Война-отец, отметив коротким взглядом, что челядь тут же подхватила застонавшего Свода и понесла в сторону главного крыльца. Как только полумрак двора стал скрывать их силуэты, пан Криштоф вытащил из ножен свою длинную саблю и с ее помощью под вздох присутствующих отбросил полог с головылежавшего перед ним человека.

            Даже пан Криштоф не мог надеяться на то, что Свод сообразит привезти на людской суд тело «Юрасика». Лицо незнакомца, которого, как понимал старый пан, Ричи намеренно переодел в призрака, было изуродовано. Его пустые глазницы заплыли черными сгустками крови. Он был мертв.

«Все верно, мистер Свод, — рассуждал про себя Война-старший, — с мертвого-то «Юрасика» какой спрос? Ай да умница…».

Окровавленная, изрубленная хламида воняла перепревшим тряпьем. Как видно, от долгого пребывания в сырости сейчас она просто расползалась на части. Человек был без обуви, в разорванных портках и рубахе. Из глубокой раны его правого бока вывалились витки синих смердящих кишок.

            Люди загудели, но пан, не давая разгуляться переменчивому настроению толпы, властно поднял руку:

            — Тихо! — твердо осадил брожение языков старый Война. — Англичанин сдержал свое слово и, будь он сейчас с нами, думаю, рассказал бы, как все было. А так, — пан Криштоф, выглядевший натурально удивленным, простецки пожал плечами, — я тоже никак не ожидал увидеть перед собой это… Мне, наверное, как и всем вам, мнилось, что пан Свод притащит из леса самого черта!

Народ согласно загудел, стараясь не пропустить ни слова из панских уст.

— Глядя же на эту тварь, — продолжал пан, — я понимаю, как правы наши свентые ойцы, говоря, что в наше время сам антихрист тихим аспидом вползает в души неверующих и толкает их к грехопадению. Как видно, душу этого… — пан ткнул острым концом сабли в остывающее, бездыханное тело, — пороки и грехи, словно могильные черви, сожрали уже до самого дна. Оттого он и воняет, как мокрая собака. А раз так, то и покоиться ему как подлому псу. Завтра же закопаем его возле стены, а над ним сделаем выгребную яму.

На ночь пока оставим здесь, у ворот. Пусть смотрят, кому надо, на этого выродка. Мужики, оттащите его к стене!

            Толпа обступила того, имя которого еще полдня назад являло собой сам страх и было главным предметом людских разговоров. Слышались проклятия и плевки, кто-то кричал: «Да, это он. Я узнаю эту вонь! Сдох, проклятый, так тебе и надо!». «Кол ему в сердце! — подхватывал другой. — Да, осину в нутро, чтобы больше не поднялся, нехристь!». Но пан с сыном этого уже не слышали. Они спешили в замок…

Нужно сказать, что Ричмонду на самом деле крепко досталось при той самой вылазке в лагерь Базыля. Найти ему это логово повторно было несложно. Куда как сложнее оказалось проделать там старый фокус с полетами. Вокруг лагеря стояли низкорослые хилые деревья и поэтому бывалому пирату не было никакой возможности, забросив вверх «кошку», «полетать» над головами лесного люда, вселяя в их сердца первобытный, леденящий душу страх. Пришлось «Юрасику» просто опуститься вниз и люто карать разбойников Хмызы, не отрываясь от грешной земли.

Соратники Базыля быстро смекнули, что Юрасик никакой ни дух, и потому Ричи, к счастью уже вошедшему к тому времени в боевой ритм, пришлось несладко.

Так или иначе, а все же наступило и то время, когда погрузившийся во мрак лес вокруг разбойничьего лагеря затих. Все, кто лежал вокруг дымящихся, затухающих костров, были мертвы. Тело пирата, которое к тому времени уже отпустил боевой вихрь, заныло от усталости и многочисленных ран. Свод стянул с себя изрубленную и окровавленную хламиду, раздел ближайшего мертвеца и натянул на его ветхое от сырости одеяние Юрасика. Изуродовав ему лицо, чтобы никто не мог опознать труп, возле бочки с дождевой водой, что стояла у одного из шалашей, пират обмылся от крови и тошнотворного запаха полусгнившей хламиды.

Дело было сделано. С большим трудом падающий от усталости Ричи привел спрятанного в дальних кустах коня, морщась от наступающей боли, натянул рубаху и жупан. Выжимая из своего тела последние силы, он забросил труп «Юрасика» на спину лошади и только тогда, когда сам взобрался на коня, ощутил, что окончательно раздавлен слабостью.

Эту-то историю с помощью Якуба и поведал Свод пану Криштофу. Того, как он добирался до замка, как лишился чувств, а также того, как женщины обрабатывали ему раны, он уже не помнил.

Все выходило как нельзя лучше. Ко всему, сказанному людям ранее, пану Криштофу нужно было только добавить, что Свод смог выследить Юрасика уже после того, как тот выродок успел расправиться с людьми Базыля.

Так и родилась история о том, что после страшных убийств в лагере Хмызы призрак решил напасть еще и на Ричмонда. «Мистер Свод искал встречи с нежитью, но никак не ожидал от этого летучего черта засады. Потому-то вначале англичанин и получил столько ран. Потом же воля господина Свода взяла верх над болью, и он все же как-то исхитрился осенить себя крестным знаменьем (как же без этого) и проткнул-таки злодея. После того, как англичанин поверг его, первым делом он выколол глаза и изуродовал лик Юрасику, дабы и далее через них черный мир не мог более вторгнуться к людям. Все это говорит о том, что сильный духом и верой человек всегда сможет справиться с наделенным бесовским даром летать злодеем, ведь всем известно, что летать могут только те люди, что продали свою бессмертную душу дьяволу».

Эту новую историю, старательно откорректированную паном Криштофом, Якуб перевел Своду, и тот, собираясь отойти ко сну, остался весьма доволен услышанным. Пожалуй, впервые в его жизни кто-то мало того, что оправдывал его страшные поступки, так еще и наделил их благочестием, достойным самих архангелов.

Это полусказочное повествование о рыцарской доблести пана Свода в один миг облетело весь замок. Само собой, в числе первых, кто смог его услышать, была и пани Ядвига с дочкой. И если молодая панна просто отправилась спать, преисполненная благодарности за свершенное иностранцем возмездие, то пани Ядвига, помогавшая ухаживать за раненым, когда тот был еще без чувств, ближе к полуночи сочла справедливым лично посетить того и отблагодарить.

Заметив на лице англичанина просто немыслимые страдания, она осталась у его постели на всю ночь, несмотря на языковой барьер и недоуменные взгляды замковой прислуги. «Что поделаешь, — вздыхала она про себя, — чем я могу сейчас помочь бедному Альберту? Ничем. Так разве не вправе я тогда помочь тому, кто отдал столько сил на отмщение за него и кто сейчас очень нуждается в моей помощи? Разве не учит нас Библия помогать страждущим?».

За заботами и хлопотами прошлого дня замок постепенно уснул. Однако же многим известно, насколько холодные осенние ночи могут быть полны сюрпризов. Скажем, мог ли думать Свод, что сегодняшняя подарит ему такую интересную и благородную сиделку? Конечно, нет. Мог ли кто-нибудь предположить, что полная мистики и ужаса история Юрасика на этом не закончится? Но пасмурный рассвет нового дня заставил всех поверить в истинно дьявольскую суть пойманного накануне призрака.

Юрасик исчез! Пропал начисто с того самого места во внутреннем дворе у замковой стены, где его оставили накануне. Причем пропал вместе с хламидой и одним из воротных сторожей. Впрочем, сторожа нашли достаточно скоро – мертвым в канаве у пруда. Вот тут-то и екнуло сердце у многих. Лицо сторожа было изуродовано точно так же, как и лицо самого Юрасика!

«Все, — испуганно зашептались на утро все свидетели вчерашнего триумфа, — не умерщвленная вчера до конца нечисть начала мстить. Вот увидите, еще не одну пару глаз он вырвет, прежде чем успокоится. И нам, горемыкам, и пану достанется. Все же надо было вчера проткнуть этого Юрасика осиновым колом».

Утром в комнате, где под присмотром пани Ядвиги восстанавливался от полученных ран Свод, пан Криштоф Война собрал тайный совет. Сонной пани, лицо которой выражало просто монашеское умиротворение, предложили пойти отдохнуть после проведенной возле раненого бессонной ночи. Она, будучи уверенной в том, что полностью выполнила долг благодарности, совершенно не противилась, видя в глазах появившихся в дверях господ понимание.

Едва стройная фигура пани бесшумно растворилась в мрачных коридорах замка, пан Криштоф закрыл дверь и, усевшись на край постели Свода, уперся в того вопросительным взглядом. Помятый от недосыпания англичанин, заметно подтаявший за ночь от старательного ухода пани Патковской, в один миг понял, что случилось что-то нехорошее. Он с готовностью приподнялся и, глядя на Якуба, недоумевающее спросил:  

— What[114]?

Якуб сосредоточенно пожевал губами и вкратце поведал иностранцу неприятные утренние новости. Дослушав этот краткий рассказ, Свод решительно поднялся и стал одеваться, чем вызвал немалое удивление у пана Криштофа.

— Спроси у него, — забеспокоился Война-старший, — куда это он собрался?

Якуб послушно перевел слова отца, на что англичанин, продолжая одеваться, ответил целой раздраженной тирадой.

Война-младший выглядел растерянным. Он не сразу истолковал остро нуждающемуся в разъяснениях отцу слова Ричмонда.

— Он говорит, — неуверенно промямлил Якуб, — что нам можно было бы и предугадать подобное. А сейчас, пока не поздно, нужно пустить по следу собаку, лучшую на нашей псарне собаку. Она приведет нас в место, где спрятали «Юрасика».

Пан Криштоф приосанился.

— Умно, — удовлетворенно произнес он, пропустив мимо ушей колкое замечание в свою сторону, — нам бы на самом деле впору и самим до того додуматься, а не поднимать с постели раненого. Переведи ему, что мы сами все сделаем. Не надо ему еще подниматься!

— No, no, no! — возмутился англичанин, всем своим видом показывая, что не намерен отлеживаться, получив о себе накануне столь лестные отзывы. Время уходило, в этом Ричи был прав, а потому пан Криштоф спорить не стал.

Вскоре они уже были во дворе. От начавшейся кутерьмы голова у всех пошла кругом. Казик едва успевал выводить из конюшни оседланных лошадей. Пан Криштоф во всеоружии прискакал к псарне, возле которой уже возились с собакой англичанин, Якуб и кто-то из псарей[115].

Борзой ловко обвязали морду чембуром[116] и подвели к месту, где еще вчера лежало тело «Юрасика». Охотничий пес сразу смекнул, что от него требовалось, и взял след. Псарь передал чембур пану Криштофу. В это же время прихрамывающий Свод вскочил на коня, которого поспешил подвести ему Казик.

Остальные лошади седлались и пока только нетерпеливо переступали у коновязи. Молодой пан Война понял, что ему придется догонять отца и Свода.

«Шука-а-ай[117]!» — гулко возопил пан Криштоф, решив не терять времени и даже не видя за мордой лошади собаку, а просто чувствуя натяжение поводка. Он пустил коня в галоп, а следом за ним по направлению к воротам, выбрасывая из-под копыт комья грязи, проскакал и Свод.

Наверняка, пани Ядвига была бы сильно удивлена, видя, как молодецки держится в седле раненый и мучившийся ночью от нестерпимых болей англичанин. Сейчас, переполненный азартом погони, он, следуя за паном Криштофом, совершенно позабыл о ранах и даже сдерживал своего распаленного скакуна, стараясь не мешать пану писарю, лошади которого было намного тяжелее нести своего седока.

Пес, которого держал на натянутом чембуре Война, хрипел и рвал из-под себя землю. Лучший из панской псарни, он твердо чуял след и потому неудержимо тянул хозяина вперед. Они проскакали мимо места, где утром нашли убитым сторожа, и пошли аллюром вдоль илистого берега к стоящим вдалеке густым зарослям ивняка.

Пан Криштоф и Свод, повинуясь древнему зову крови охотников, привстали в стременах. Вдруг борзая, чувствуя «горячий» след, зарычала и резко бросилась к кустам. Ричи, видя это из-за крупа лошади пана писаря, обнажил саблю. Пригнувшись под низко нависающими ветвями ив, он притормозил коня и спрыгнул на землю. Боль кольнула сразу в нескольких местах его раненого тела, но Свод только поморщился и отступил в сторону. Дело в том, что пес чуял запах «Юрасика» и от него, а потому едва не укусил англичанина. Пан Криштоф, не отпуская чембур, подтянул собаку к себе и тоже спешился. Бросив узду, он шлепнул обознавшуюся собаку по загривку свободным концом чембура.

«Шукай, Гром!» — прорычал по-львиному пан Криштоф, и борзая поволокла его в кусты.

Только случайность спасла королевского подскарбия от смерти. К счастью, нападавший на него, отшвырнув пинком обезумевшего пса, покачнулся и ударил по густо отвисающим до самой земли ветвям ивы вслепую. Клинок, роняя к земле срубленные зеленые ветки, просвистел прямо перед самым носом пана Криштофа. В этот момент кто-то бесцеремонно схватил королевского писаря за плечо и так сильно толкнул в сторону, что грузный пан, не удержавшись на ногах, упал.

Это Свод лишил врага шанса исправить досадную оплошность. Быстрый, как молния, англичанин ринулся в кусты, в которых, срывая голос, бесновался панский пес.

Часто зазвенело боевое железо. Старый пан, поднимаясь, наматывал на руку натянутый, как струна, повод. Слыша, как взорвали пропахший болотной серой воздух чьи-то душераздирающие крики, Война выхватил саблю и, с трудом справляясь с обезумевшей собакой, шагнул в заросли.

На открывшемся перед ним пространстве, возле коряжистой покосившейся ивы, высилась напряженная фигура Свода. У его ног, сложив руки в бессильной мольбе, стояла на коленях какая-то девушка.

Пан Криштоф собрался было шагнуть дальше, но уткнулся сапогом во что-то мягкое. Он опустил взгляд. В пузырящейся черной луже лежало чье-то безжизненное тело. Сабля мертвеца валялась в трех шагах правее.

«От ты!» — дернулся от неожиданности пан, замечая, как густо смешалась болотная вода с кровью убитого незнакомца.

Не сразу разглядев, что позади Свода в полной покорности замер какой-то раненый человек, пан писарь с силой одернул сорвавшуюся на визг собаку. Та, в неуемном желании укусить хоть кого-то, хрипела и тянулась к стоящим впереди. Пан Криштоф, как только мог, укоротил чембур, и с силой огрел тяжелым эфесом животное. Пес, с визгом уразумев хозяйскую «науку», с опаской покосился на карающий перст хозяина и притих.

Свод, криво оскалившись в лицо баловницы судьбы, опустил свое оружие. Перед ним была та самая беглянка леди, за которую совсем недавно он отсыпал из толстого кошелька Якуба немалый откупной. Горячая пена крови победителя радовала его, но… Похоже, присутствие пана заставляло не только собаку ослабить свои неуемные животные желания. Ричи только раздосадовано хмыкнул и, хмуро кивнув в сторону девушки, неохотно произнес:

— Знакомьтесь, милорд, это моя знакомая леди, черт, как же вас звать-то, моя сладкая козочка?

Само собой, пан Криштоф ничего не понял из сказанного Сводом, а потому, отводя в сторону руку, сдерживающую злобного пса, подошел к перепуганной девушке и, вглядываясь в лицо лежащего за ней раненого, спросил:

— Адказвай, мае дзіця, пану, не таючыся, чыя ты, хто гэта з табою і што вы тут робіце? Не адкажаш, зараз жа пушчу сабаку[118]

Вместо девушки заговорил раненый:

— Міхаліна, — с трудом произнес он, зажимая окровавленной рукой разрубленную поперек ребер кожу, — напрамілуй бог, кажы ўсе, як ёсць. Можа, пан хаця да цябе бэндзе міласцівы. Тваей жа віны ні ў чым няма[119]...

Незнакомец умолк, а пан Криштоф и Свод вдруг переглянулись. Они ясно услышали замедляющийся лошадиный топот. Сухо, словно слежавшееся сено, зашумели пожелтевшие листья ив.

— Вот их кони, — послышался совсем близко голос Якуба, — Казик, сюда!

 Полный отчаянной решимости молодой Война ввалился на людное место и. оглушенный яростным лаем, так мощно пальнул в небо из тяжелого отцовского штуцера[120], что взвизгнувшая собака припала к земле.

Облако едкого дыма тихо расползлось по поляне.

— Паночку, — вкрадчиво и нервно проблеял из кустов Казик, в страхе прижимая к себе кулаки с зажатой в них уздой. Позади него, отряхивая щекочущие шею ивовые ветви, мотал головой конь. Панский слуга, видя, что помощь такой боевой единицы, как он сейчас, панам не к месту, облегченно вздохнул, развернул коня и исчез в зарослях .

Пан Криштоф с укоризной посмотрел на перепуганного сына, что с трудом сдерживал приступы душившего его кашля. Все же пороховой дым не церковный.

— Хто ты? — спросил пан писарь у раненого.

Тот с трудом приподнялся, подмял под себя перепачканные грязью ноги и покорно встал перед паном на колени:

— Памілуй маю сястру, пан Крыштаф. Толькі аб гэтым прашу міласці, бо ведаю: да мяне літасці не будзе[121]. Я Базыль Хмыза...

Напряженные складки морщин на лбу у пана резко ослабли. Он глубоко вздохнул, будто со старых плеч свалилась давняя непосильная ноша.

— А это кто? — пан кивнул в сторону остывающего в черной болотной луже мертвяка. Базыль склонил голову:

— Гэта Яўхім, мой кум.

— Не, браце, — не дав договорить Хмызе, легко перешел на мужицкий язык пан, — вось зараз мы і даведаемся, хто з вас сапраўдны Базыль, — Война хитро кивнул в сторону трупа, — ён ці ты. Спадзяюся, ты мяне зразумееш, ты ж чалавек не дурны. Народу абавязкова трэба ведаць, што пан забіў Хмызу і знайшоў знікшага Юрасіка. Гэта ж вашы хітрыкі, ці не так?[122]

Базыль с догадкой в глазах кивнул.

— Дзе Юрасік?

— Там, — Хмыза указал в сторону усыпанной острыми ивовыми листьями болотины. — Яшчэ і пахаваць[123] не паспелі, вада не дае...

— Бач, Якуб, — старший Война кивнул в сторону Базыля, — я ж і кажу, разумны хлапец.

Значыцца, вось што, — добавляя в голос господской меди, заключил пан, — калі так, то лепш лічыць, што той мяртвяк у лужыне і есць Базыль Хмыза. Калі не, то мне давядзецца забіць таго, хто заве сябе Базылем.[124]

—     Не! — вскрикнула девушка.

Пан недовольно смерил ее взглядом:

— Табе, паначка, лепш бы памаўчаць, пакуль мужчыны гаворку вядуць. І да цябе яшчэ справа дойдзе. Дык вось: адзін Базыль забіты, а другога нам не трэба. Усе ж есць у мяне жаданне сунуць цябе, Хмыза, у калодкі, але сення добры дзень для літасці. Я адпушчу цябе, але ты мне павінен паабяцаць, што болей не ступіш на маю зямлю, і памятай, хто табе даў другое жыцце. Сам ведаеш, я даў жыцце, я яго і адбяру, як што.

Няўжо яшчэ не зразумеў, які сябрук у майго сына на службе стаіць? — Пан кивнул в сторону внимательно слушающего Свода. — Сястру тваю я пакіну ў сябе. Хай папрацуе ў Мельніку. Што ей з табой па свеце боўтацца? Хіба ж гэта справа для дзяўчыны? А як не захоча заставацца, хай ідзе куды вочы глядзяць[125].

Базыль поднял взгляд от земли и посмотрел в сторону сестры. С одной стороны, пан прав. Вот-вот зима. Куда Михалине с ним идти? Краденую репу есть, в стогах спать? Но с другой – неженатый старый пан, да и молодой с этим немцем, не лучшая компания для нее. Польская знать на Литве не особенно церемонится с бедными девушками. Получается, если Война его отпустит, то сестре придется…? А что, если она не нужна Войне? Что, в самом деле, мало ему или его сыну панночек вокруг?

Тяжелые мысли Хмызы, как ком снега, летящий с горы, нарастали в его гудящей голове. Но тут, поклонившись пану, заговорила девушка:

— Я пайду з вами, пан, каб толькі Базылю нічога не было[126]

 

ГЛАВА 4

Первый снег в этом году выпал очень рано. Прошло чуть больше недели после тех самых памятных событий, связанных с вошедшим в историю старой Литвы дрогичинским Юрасиком, и природа, подводя черту под прошедшим, утром двадцать шестого октября 1517 года, словно чистый лист книги учета церковного имущества выстлала все поля и дороги тонким слоем мягкого снега.

Вокруг все было белым-бело. Только во дворе мельницкого замка, где еще с рассвета готовили отъезд пана Криштофа, эту непорочную красоту испортили следы десятка ног, превратив тонкое покрывало первого снега в черную вязкую грязь. Но это во дворе, за воротами же притихшие от сильного ночного снегопада поля радовали глаз чистотой своего нового убранства.

Экипаж пана Криштофа, писаря Великого Княжества Литовского и королевского подскарбия, издали напоминающий древесную улитку, медленно уползал к дальнему лесу. Вместе с этим на уставшие от ветров и дождей окрестности опускалась тихая грусть.

Якуб зябко повел плечами. Сырой и холодный ветер долго примерялся к молодому Войне, стоявшему у въездной арки ворот в компании своего заграничного друга, после решил напомнить о себе и потянул с поля неприятным холодом.

Глядя на англичанина, никак нельзя было сказать, что легкий мороз доставлял ему какие-то неудобства. Мысли Ричмонда сейчас были далеко.

Якуб тяжело вздохнул, повернулся спиной к исчезающему вдали экипажу и спросил:

            — О чем вы задумались, Свод?

            — Так, — коротко отмахнулся Ричи, — думаю о том, что мне будет не хватать вашего отца. Нет, правда. Уж простите, Якуб, возможно, это вас обидит, но милорд самый достойный человек из всех, кого я встречал в последнее время.

            — Отчего это должно меня обидеть? — ответил Война. — Он ведь мой отец.

            — Обидеть вас может другое. Я хотел сказать, что вам, да что там вам, — англичанин простецки махнул рукой, — всем нам далеко до его мудрости и внутренней силы. Милорд велик. Что ему эти мелкие заботы о вашем имении? Такие люди в силах двигать делами целых народов, ведь они мыслят как короли. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что и короли далеко не все в силах вершить судьбы своих земель и народов.

            — Опасные мысли, Свод. А произнесенные вслух они опасны вдвойне.

            — Почему это?

            — Как-то, — вспомнил Война учебу в Шотландии, — один мой знакомый Стив МакРизи, спел мне балладу о том, как во время пира шуты воспользовались пьяной немощью королей. Вы, Ричи, возможно, слышали ее на родине?

            Свод отрицательно покачал головой.

Якуб вскинул к небу глаза, вспоминая заученные строки.

 — Мотив ее, — признался он, — я даже если бы и помнил, то вряд ли смог повторить, поскольку певец я никудышный, а вот слова …

 

В угаре пьяном, после пира,

На опустевшем на ночь троне,

Шутя, шуты играли в судьбы мира,

А ставки были – царские короны.

 

И тот, что был рожден горбатым,

В пылу ль иль с умыслом подарок чародея,

Что был как оберег под троном спрятан,

Достал и на кон бросил.

 

Холодея,

Шуты от страха отрезвели.

Отпрянули, пытаясь урезонить горбуна,

Но стрелы золотые потемнели,

Ведь жил в руках уродца Сатана…

 

И вот не просыхает кровь на плахах –

Это шуты сживают королевский род.

А стрелы чародея – в «черных» лапах.

Кто их имеет, тот игру ведет…

 

Покуда правят миром скоморохи,

А не законные цари,

Пройдут в забвении эпохи,

Ведь ночь густа вблизи зари.

 

Что ж почитаем как вельможу,

А спрашиваем как с шута?

Всмотрись, ведь чести не хватает роже,

 

— Внимание, Свод! — Якуб многозначительно указал пальцем в серое, неподвижное небо. — Горбу шута недостает кнута![127]

            — Ого! — криво улыбнулся Ричи, — жестко. Только вот мне вся эта скотландская мудрость кажется обидной, да и не про нас она. Если только, конечно, вы не решили намекнуть мне на то, что у меня вдруг ни с того ни с сего появился горб или, не дай бог, здесь меня кто-то относит к сословию шутов?

Не смотрите на меня так, Война. Я знаю вас достаточно хорошо и понимаю, что рассказано все это было с другой целью, но вот с какой?

            — Да, Ричи, — Якуб значительно понизил голос, — вы правы. Я ни в коей мере не хотел вас обидеть, однако, думаю, вам не нужно говорить о том, что и у стен есть уши? Смысл рассказанного лишь в том, чтобы дать вам понять: все наши мнения о высокопоставленных особах лучше держать при себе.

            — Да ладно вам, мистер Война, — Свод недовольно сморщился. — Начнем с того, что мы с вами, слава богу, не служим при дворе ни польского, ни русского короля. Уверяю вас, до наших с вами разговоров нет никому никакого дела.

            — Ошибаетесь, Ричи. Не далее, чем вчера мы с отцом долго говорили на эту тему.

            — Не смешите меня, — возмутился Свод, — милорд просто не мог сказать, что нам в этом захолустье следует быть аккуратными в разговорах.

            — Он именно об этом и говорил. Люди короля щедро платят челяди за услышанные ими недобрые слова в адрес Короны. Отец говорит, что в Польше при троне состоит целая особая служба, занимающаяся подкупом прислуги различных вельмож. Не ухмыляйтесь, Свод.

В этих землях, сопредельных с Русью, уже давно неспокойно. Отсюда и осторожность нашего монарха. Король желал бы быть сильным, но у него, — Якуб заговорщицки оглянулся и понизил голос до шепота, — у него для этого сейчас мало возможностей. Сила же Руси, напротив, растет день ото дня. И, как это нам, литовцам не неприятно, она со все большим аппетитом смотрит в нашу сторону.

            — Странно.

— Что ж тут странного?   

— Говорят, что у Руси столько земель, что она и сама не в силах теперь охранять даже свое. Об этом свидетельствует хотя бы то, что их дойное вымя тыкают ножом с востока всякие там ханы. Подумайте сами, Якуб, зачем вы Рассении? У вас нет богатых земель, нет морей. Одни только леса и болота. Так что смешно и глупо искать крыс заговора в пустом корабельном ведре.

Я все никак не могу понять. Вы, литовцы, что, не в силах создать свое королевство и не зависеть ни от Короны, ни от Руси?

Война вздохнул и жестом предложил Своду удалиться от ворот. Едва только они отошли на безопасное расстояние, Якуб с тяжестью в голосе произнес:

— Все дело в том, что почти все войны на территориях славян ведутся совсем не за земли. Одни, ханы, бьются из мести за разбитую Хазарию, а другие из желания полностью искоренить на их землях надвигающуюся с запада веру в Христа. Но то далекие от нас проблемы Рассении и Московии. Что же касается Литвы, то значительная часть ее знати состоит в большом родстве с польским троном, давно принявшим Христа. У нас с поляками сейчас даже король общий.

Так уж пошло издавна, на Литве полно ляхов. Польские короли, имея в себе большой запас иудейской крови, оставляли подле себя только своих кровников, а прочих небедных поляков специально селили от себя подальше, под бок к Рассении. У тех старые счеты с иудеями, вот Корона Литвой от них и закрывается. Согласитесь, это умный ход. Шляхта обжилась, смешалась с литовцами, и теперь, через время, королям есть на кого здесь опереться.

Англичанин снова пожал плечами:

— И все равно это странно. С одной стороны ляхи, а с другой – Русь. Мистер Война, вы как человек здравомыслящий, знающий историю этой страны, объясните, что вы сами думаете о своем нынешнем положении? Неужели вы или те, кто был до вас, никогда не задумывались о независимости этих земель? Как ни крути, а ведь у живущих здесь, ляхов ли, литовцев ли, есть же какие-то корни? Кто-то же обосновался здесь еще до польского и московского соседства, кто-то же говорил на языке, который вы зовете мужицким?

— Конечно, — ответил Якуб и вздохнул. — Но в этом вопросе я плохой ответчик. Не забывайте, Свод, у меня тоже польские корни. Мой отец и покойная мать из старинных ляшских родов. Принимая же ваши идеи и утверждая независимость этих земель, нас с отцом надо гнать отсюда поганой метлой.

— Ну-у, — отмахнулся Ричи, — зачем же так? Мне просто интересно, куда девались те, кто жил здесь раньше, сто, двести, триста лет назад?

Пришла очередь Войны пожать плечами.

— Так сразу и не ответишь, — вздохнул он. — Конечно, были здесь некие княжества. Лично я думаю, что все безобразие началось здесь еще с хазарского кагана Владимира, что прорубил себе дорогу к престолу на Руси. Он пришел, убил княжившего здесь своего брата, и сам сел на его трон. Все, что было написано в древних писаниях об этой земле, сожгли и все, что было до Владимира, назвали поганством и варварством. Но разве уничтожение корней народа, его памяти не варварство?

            — О, это обычное дело, — вяло прокомментировал поступок русского князя Свод. — Как-то один епископ рассказывал мне, что даже в Святом Писании сказано о том, что брат убил брата…

            — Нет, Ричи, для наших мест – это дело совсем необычное. Здесь не принято убивать братьев ни, как говорится, за трон, ни за «богу в поклон». Но мы с вами отвлеклись. Эта история запутанная и к нашему разговору прямого отношения не имеет. Беседа шла об осторожности.

Замок моей бабушки – королевский! Понимаете? Значит, находится под покровительством Короны, исходя из родства хозяев с польским троном. Вот и получается, что все разговоры о любом недовольстве королем Сигизмундом здесь просто преступны.

            — Отчего же, Якуб? Ведь кроме вас и нашего нового знакомца Никаляуса, здесь никто не понимает английской речи. Черт, ну и имя у этого Эшенбурка, впрочем, вполне подходящее для эдакого чудака.

            — Чудака? — переспросил Якуб, услышав неизвестное слово.

            — Странного, — поправил сам себя Свод.

            — Да, — охотно согласился Война, — вы правы, Никаляус именно странный человек. Мы говорили с отцом и о нем. Вот как раз таких людей и нанимают на особую службу короля.

            — Ха! — выкрикнул Свод. — Чего проще! Ведь человек короля, особенно тот, который так живо интересуется неизведанным, запросто может пропасть в лесу, скажем, при поиске логова Юрасика? Причем пропасть так, что и следа от него не останется. Главное, что этому никто не удивится, зная склонности этого Эшенбурка.

            — Не надо, Ричмонд. И без того в последнее время уж слишком много внимания уделялось этому призраку, к тому же если пропадет один человек короля, тот, кто за это отвечает при дворе, тихонько подкупит другого. Только подсунут его для наушничества еще более изощренно, так, что и не заметишь.

            — Умно, — вздохнул Свод. — Милорд подсказал?

            — Отец…

            — О! — не придав значения явным ноткам недовольства, восторженно воскликнул Ричи. — Узнаю почерк мистера Войны…

           

Нужно сказать, что не напрасно Якуб заострил свое внимание на пане учителе из Любэка. Появление Никаляуса Эшенбурка в Мельнике в день убийства разбойника Базыля действительно показалось странным всем, в том числе и пану Криштофу. Война-старший сразу окрестил учителя «пан непажазуменне[128]» и велел сыну в общении с ним держать ухо востро.

Что уж тут поделаешь? Видно, матушка-природа во время появления на свет пана Эшенбурка явно была не в духе, утвердив своим немилосердным росчерком именно такую подозрительную внешность для бедняги Никаляуса.

В день, когда окончательно прояснилась история с церковным призраком, пан Недоразумение, добравшись к полудню до Мельника пешим порядком, тут же попросил показать ему Юрасика. В замке ему сообщили о том, что ночью тело лиходея пропало и сейчас паны поскакали искать его. Услышав это, пан учитель, даже не передохнув, тут же отправился по указанному ему направлению.

Не успев уйти далеко, у реки он встретил панскую кавалькаду, как показалось Эшенбурку, непринужденно прогуливающуюся вдоль берега. Впереди шли парень с девушкой – судя по всему, прислуга. Они вели коня, а паны ехали позади них, не торопясь, будто на самом деле прогуливались, а не ловили призрака.

Учитель даже удивился про себя: «вот так дела, уж не солгали ли мне в Мельнике?». Оказалось, что нет. Никто Эшенбурка не обманывал. Узнавший учителя молодой пан Война, услышав о причине появления того в окрестностях их замка, тут же рассказал Никаляусу о том, что на самом деле и Юрасик, и его покровитель Хмыза убиты, а их трупы, как и подобает телам всех нечестивцев, потоплены в безвестности где-то под ямницким зыбуном[129].

На все просьбы и мольбы Эшенбурка показать ему то самое место, молодой пан ответил, что и сам теперь с трудом отыщет дорогу даже к ямницкой трясине, а не то что к месту захоронения негодяев. Никаляус долго не унимался, и только жесткий отказ самого пана Криштофа смог утихомирить его неуемный порыв лицезреть желаемое.

Эшенбурк, будучи наслышанным о крутом нраве старого пана, не стал больше испытывать судьбу, притих и, откланявшись, собрался было восвояси, но тут Война-старший, как-то вдруг сменив гнев на милость, недвусмысленно пригласил учителя отобедать с ними, выделив под Эшенбурка пегую кобылку, которую вели слуги.

Всю дорогу до замка Никаляус отмалчивался, все еще расстраиваясь по поводу того, что не смог-таки своими глазами увидеть ужас дрогичинской земли — жерчицкого Юрасика. Но ближе к обеду пан Эшенбурк взбодрился. Еще бы, в милой беседе под пристальным взглядом пана Криштофа в пустое брюхо учителя еще до богатого стола влилось достаточно много вина. За столом же подвыпивший Никаляус столь плотно отобедал, что с трудом выбрался за ворота, откуда, попрощавшись с провожающими его Якубом и Сводом, отправился на ближние хутора. От них было рукой подать до Паленца, где пан учитель снимал крохотную комнатку.

            Начиная с того самого дня, пан учитель, у которого после смерти Варвары появилось много свободного времени, чуть ли не каждый день появлялся в Мельницком замке, проявляя недюжинный интерес к персоне Свода. Неплохое знание английского языка вполне позволяло им общаться, хотя, если говорить откровенно, самому Ричи это немного действовало на нервы.

«Все его вопросы, — как-то признался Свод, — ведутся только к одному: что я почувствовал, когда прикоснулся к той старой леди? Глупо, не правда ли? Что я почувствовал? Отвращение я почувствовал…».

Странная снисходительность пана Криштофа по отношению к Никаляусу была вполне объяснима. Старый пан был просто уверен в том, что этот недотепа состоит на службе тайного королевского приказа, а потому его уши должны были слышать только то, что было нужно...

Вот как раз о тех самых хитростях тайной службы короля перед самым отъездом пана Криштофа в Вильно и состоялся долгий разговор между отцом и сыном. Разумеется, когда эта тема стала интересна и Своду, скрытое внимание к пану учителю удвоилось.

Полная событий жизнь в окрестностях мельницкого замка наконец стала входить в спокойное русло. Через день после того, как старый Война уехал в Вильно, пришел в себя пан Альберт, и вздохнувшие с облегчением Патковские тут же убыли в свое имение.

Якуб, прощаясь с Сусанной, договорился с ней о скорой встрече, дабы узнать, как волею судьбы гостившие у него Патковские обжились в давно оставленном доме.

Несложно было понять беспокойство молодого пана. Хоть и развеялся дым страха вокруг пришедших за долгое время в запустение Патковиц, вызывало серьезное опасение слабое здоровье пана Альберта.

Староста Жыкович лично сопровождал Патковских домой, более того, видя слабость главы семьи, пан Станислав взвалил на себя все хозяйские хлопоты, чему пани Ядвига была несказанно рада. У пана старосты ушло два дня на то, чтобы с помощью крестьян вернуть патковицкому имению, в котором долгое время жила только кухарка, должный вид.

Утром двадцать девятого ноября в Мельник прискакал Франтишек Жыкович и подробно рассказал пану Войне о том, как они с отцом в Патковицах все обустроили. Также младший отпрыск пана старосты, как бы невзначай, шепнул на ухо молодому пану о том, что договоренность между молодой панной Патковской и паном Войной остается в силе. Услышав то, что хотел, молодой хозяин Мельницкого замка наконец с облегчением вздохнул.

Значит, все шло по его плану, и сегодня его ждало маленькое приятное путешествие. Отпустив Франтишека, Якуб задержался у ворот, чтобы полюбоваться чудным пейзажем., Однако умиротворение длилось недолго. Якуб нервничал. Ему предстояло решить непростую задачу – сделать так, чтобы отправиться в предстоящую прогулку одному, без нежелательных попутчиков. Но и оставлять Свода одного было рискованно.

От выпавшего недавно первого снега не осталось и следа. Темные, раскисшие от талой воды поля ночью прихватило морозцем, а к утру еще обильно посыпало белым серебром инея.

Якуб с надеждой смотрел на тающие в оврагах ошметки холодного тумана. На взгляд молодого Войны, сейчас весьма кстати пришлось бы появление пана Никаляуса Эшенбурка. На время отсутствия хозяина мельницкого замка это отвлекло бы Свода от глупостей, ведь англичанин все больше внимания уделял новой служанке, сестре Базыля. Едва только эта темноволосая дева попадала в поле зрения Ричмонда, будто облако накрывало его непроницаемое лицо, он становился молчалив и задумчив.

Зная взрывной характер пирата, можно было с полной уверенностью говорить о том, что тот вполне может воспользоваться отсутствием Войны и предпринять какие-либо необдуманные шаги. Не будь это сестра Базыля, Якуб не сильно бы мучил себя мыслями по этому поводу. А так, в случае чего, месть Хмызы могла быть страшной. «Да, — заключил про себя Война, — пожалуй, Никаляус сейчас пришелся бы весьма кстати».

Но, к неудовольствию молодого хозяина мельницкого замка, кривые нити дорог были безнадежно пусты. Потеряв надежду на появление Эшенбурка, молодой пан вернулся во двор и неспешно отправился к парку.

Свод догнал его у самого входа в аллею. Хмурый англичанин собрался было что-то сказать, но тут же едва не растянулся, поскользнувшись на посеребренной инеем траве.

— Черт! — выругался Ричмонд, и от его былой задумчивости не осталось и следа. — Надо же, — продолжил он, — малейшая потеря внимания, и ты рискуешь вывернуть наружу свои лодыжки. Я вижу, вы в добром расположении духа, а это значит, что вас, мой друг, подобный риск обошел стороной?

Война вяло улыбнулся:

— Риск, Ричи, всегда больше относился к вам, чем ко мне. Не нужно было так спешить.

— Тут вы правы, — не стал спорить англичанин, — но ведь я и спешил к вам именно потому, что хотел что-то сказать или спросить что-то важное и не терпящее отлагательств. М-да, — озадачился пират, — хотел, но вот что? Верно, это было не столь важно и срочно, раз так легко забылось.

            — Как знать, Свод, — неопределенно ответил Якуб, понимая, что англичанин лукавит. Все он прекрасно помнил, просто не знал, с чего начать интересующий его разговор. Тут весьма кстати пришлась и показная неловкость, после которой он едва не упал, что, впрочем, было больше похоже на инсценировку. Этот морской волк был большой хитрец. Война вздохнул:

            — Оставьте свои уловки, Ричи. Говорите, что вам нужно?

            Англичанин хитро улыбнулся:

            — Скорее, это вам нужно, Якуб. Мне кажется, с самого утра вы что-то намереваетесь мне сказать, но никак не можете на это решиться.

            Они встретились взглядами, и насторожившийся Война понял, что придется-таки ему сейчас все выкладывать начистоту.

            — Свод, — начал он, — у меня сегодня назначена встреча… с дамой.

            — Встречи с дамами, — тут же просиял Ричи, — называются «свидания», сэр.

            — Не-е-ет, Ричмонд, — ответил Якуб. — Я не думаю, что это можно так назвать.

— Да бросьте, сами подумайте, что же это тогда?

            — Бог с ним, пусть свидание, — не стал втягиваться в спор Война. — Так или иначе, а мы с Сусанной сегодня встречаемся.

            — Прекрасно, — улыбаясь, произнес пират, заметив, как нарочито его собеседник запнулся после сказанного, — поздравляю вас. Только одного не понимаю, неужели вы хотите, чтобы я вас на это благословил?

            — Бросьте ерничать, Свод. Просто в эту поездку я должен отправиться один.

            — Разумеется, один.

            — А вы останетесь в замке и…

            — И?

            — Как бы это поточнее сказать… и не предпримете никаких попыток… в общем, не станете…

            — Вы меня пугаете, Якуб!

            — Ричи, я давно заметил, как вы смотрите на эту Михалину…

            — Ах, вот вы о чем. И что?

            — А то, что, оставляя вас без присмотра, я очень опасаюсь за эту девушку.

            Взгляд англичанина был красноречив:

            — Постойте, мистер, уж не хотите ли вы сказать, что только вам одному бог дал возможность назначать свидания? Что-то я не припомню, чтобы когда-либо давал монашеский обет?

            — Свод, дело не в этом.

            — А в чем тогда?

            — Это сестра Хмызы, понимаете? И если вы ее... с ней... Это непременно дойдет до Базыля, и тогда можете быть уверены: Мельник спалят, а нас с вами распнут на воротах еще до того, как подойдут войска Короны.

            Пират снисходительно ухмыльнулся:

            — Интересно было бы на это посмотреть. Если я вас правильно понял, вы боитесь, что я воспользуюсь моментом и, будем называть вещи своими именами, надругаюсь над честью этой девушки?

            Война тяжко вздохнул, чувствуя, как с его души свалился камень.

            — Что ж, — продолжил Свод, — не скрою, меня посещали подобные мысли. Причем посещали не раз, начиная с того самого дня, как только я увидел эту дикую косулю. Я ничего не могу с этим поделать. Скажу вам откровенно, один только взгляд на нее тут же побуждает мою плоть к греху, но… если со своими мыслями я справиться не в силах, то приструнить желания собственной плоти для меня несложно. Вы можете быть совершенно спокойны, я знаю, что такое честь, женская честь, и без согласия дамы...

 

ГЛАВА 5

Сусанна увидела его издали. Привставший в стременах Война, вытянувшись в струнку на краю поросшего кустарником буерака, смотрел куда-то в сторону дальнего леса. Гнедая кобылка панночки ступала неслышно, а потому обратила на себя внимание только тогда, когда стала подниматься по откосу. Молодой пан тут же обмяк и шлепнулся в седло, всей своей фигурой изображая сдержанное ожидание, не имеющее ничего общего с тем, что было несколько мгновений назад. Сусанна лихо пнула в бока свою кобылку, и та, не смея ослушаться легкую хозяйку, в три прыжка вскочила на травяной бруствер. Рыхлая дресва[130] лениво поползла вниз по откосу, пряча под собой следы конских копыт.

Война зарделся и столь учтиво и глубоко поклонился даме, что его лошадь, едва не приняв это за команду, нервно ступила в сторону.

— Панна, — выдохнул, прижимая к груди скомканную шляпу Якуб, в который раз оценивая точеную стать молодой Патковской, легко различимую даже через меховую накидку. — Желаю здравствовать. Могу ли я предложить вам свою компанию для прогулки?

Сусанна ответила коротким утвердительным кивком сразу и на приветствие молодого человека, и на его вопрос. Их лошади пошли рядом, и было бы самое время завязаться непринужденной беседе, да вот беда, всегда сдержанный вороной Войны ни с того ни с сего стал самым наглым образом покусывать за холку молодую кобылку паненки.

Якуб, обескураженный подобным поведением своего скакуна, ощутимо хлопнул жеребца по макушке, но тот сразу после этого так сильно цапнул за шею идущую рядом лошадку Сусанны, что, как показалось, даже выхватил клок из ее стриженой гривы. Война покраснел и отвернул игриво настроенного коня чуть левее.

— Вы, — дрогнувшим голосом наконец произнес молодой пан, — прямо как лисичка. Так незаметно подобрались. Я ждал вас со стороны дороги…

— Почем вам знать, — с дрожью в голосе ответила девушка, — может быть, я тем самым хотела вам показать, что могу… что …

Сусанна осеклась. «Боже, — мысленно укоряла она себя, — что я говорю?»

Снова наступила неприятная пауза, во время которой Война почувствовал, что едва завязавшаяся беседа вот-вот готова развалиться.

— Как пан Альберт? — спросил он первое, что пришло ему в голову.

— О, хвала Деве Марии, ему уже лучше. Сегодня он выходил во двор. Жыкович присылал Франтишека, чтобы осведомиться, не нужна ли нам помощь, так отец с благодарностью отослал войтешика[131] обратно, сказав, что пора уже нашей вотчине почувствовать руку и самого хозяина.

— Вот видите, — зацепился за разговор Якуб, — не зря перед отъездом он говорил, что в родных стенах поправится куда как быстрее.

— Это он все на глазах бодрится, — вздохнула панночка, — а сам отослал Франтишека и слег. Сил, говорит, нет. Все утро они с мамой вели беседу о том, что Патковицам нужен молодой пан… — Сусанна судорожно прикрыла рот рукой и покосилась в сторону Якуба.

Но тот как будто и не слышал ее слов, отнеся все эти речи в адрес Андрея Патковского. Видя, как панночка тяжело переживает недуг отца, Война, отвлекая ее от недобрых мыслей, бросился в пространные рассуждения о грядущих холодах и о запасах на зиму. Под всей этой многословной тирадой как-то сам собой выходил хорошо завуалированный, но очевидный итог: «дел много, а я такой молодчина, все это один запросто тяну».

Сусанна, в свою очередь, радуясь тому, что молодой пан не придал значения ее страшному проявлению нескромности, легко пропустила мимо ушей проявление столь же недопустимого в их среде качества у своего собеседника. Более того, Война заговорил сейчас как раз о том, о чем и она сама собиралась завести речь, и виной всему были события вчерашнего дня.

Где-то в послеобеденное время, как раз после того, как ее отец с помощью супруги прогулявшись вокруг дома, едва добрался до постели, молодая панночка вышла в коридор. Она лишь хотела спросить у матери, как чувствует себя отец, но, встретив ее, она пережила то, что перевернуло вверх дном все ее шаткое девичье сознание!

Пани Ядвига с силой схватила дочь за руку и потянула ее в дальнюю гостевую комнату. Едва они переступили порог, как мать бросилась на постель и зарыдала. Пожалуй, впервые за многие годы Сусанна видела это. Она села к матери и осторожно принялась ее утешать. Пани Ядвига обняла дочь и в порыве отчаяния выплеснула все, что накипело у нее на душе.

Разумеется, Сусанна понимала, что недуг отца – это серьезное испытание для всей их семьи, однако мать в порыве отчаянья в своей бессвязной речи начала недвусмысленно сравнивать доблесть и благородство англичанина с никчемностью всегда слабовольного и доброго отца! «Вот это мужчина! — в запале неуемной страсти истерично закончила она. — Сильный, смелый, способный защитить. Он один, жертвуя собой, сумел избавить всех нас от лишений и страха. Альберт никогда бы не смог этого, а теперь и тем более...».

            Только встретившись со вспыхнувшим в глазах дочери ужасом, пани Ядвига умолкла. Сусанна, держащая мать за руки, почувствовала, как похолодели ее пальцы. Похоже, пани Патковская и сама не понимала всю жестокую правду своих слов.

После того они почти не разговаривали. Утром Сусанна сказала, что хочет прокатиться верхом, на что мать, обычно не одобряющая верховые прогулки дочери, только попросила быть ее поосторожнее.

Хрупкое сердце молодой панночки рвалось на части. Она с трудом сдерживала жгучее желание выплеснуть наружу и рассказать Якубу все то, что кипело и клокотало у нее в душе. После случившегося накануне она взглянула на мир другими глазами. Что же будет теперь? Пусть все говорят, что после такого удара, который хватил отца, долго не живут, но ведь он еще жив!

Девушка и сама не заметила, как заплакала. Якуб дважды окликнул ее, прежде чем она очнулась:

— Сусанна, Сусанна! Что случилось? Вы плачете?

Вынырнув из потока горьких мыслей, заплаканная красавица приложила ладони к своему лицу. Тонкая ткань перчаток тут же впитала в себя теплую влагу девичьих слез.

— Смотрите! — тут же указал куда-то в поле Война. — Это ведь ваша мать? Куда она скачет? Ищет вас?

 

В этот день Эшенбурк явился с опозданием. Узнав, что пан Война отъехал по делам, Никаляус без особого труда отыскал Свода, который был только рад этому, начиная страдать от безделья. Никаляус, пребывающий в прекрасном расположении духа, поделился с англичанином новостью. Дело в том, что его снова наняли учительствовать. Теперь уже у пана Лянге в Хотиславе. Старый учитель, что обучал детей пана Мечислава вот уже полгода, как отправился на небеса.

«Мне обещано жалованье, — хвастался Эшенбурк, — и жилье, впрочем, я уже туда перебрался. Это рукой подать от Мельника, и, хоть пан Лянге не состоит в особой дружбе с паном Криштофом, думаю, после моих рассказов о пане Якубе и о вас, господин Свод, такой умный и порядочный человек, как пан Мечислав, непременно захочет с вами познакомиться…».

Возбужденный этими событиями, Николяус трещал без умолку, хотя и замечал некоторое удивление в глазах Свода:

— Это чуть в сторону от Патковиц. Лянге – доктор, костоправ. Он учился этому в Италии. Его родители умерли, так и не дождавшись, когда он закончит учебу. Что поделаешь, все мы смертны. Так вот, Лянге доучился и перебрался сюда. Его предки не были богатыми людьми, хотя их род ведется от знатных староляшских корней. Помимо Хотислава, у них в пользовании было еще и сельцо, однако родители Лянге продали его для того, чтобы обеспечить сыну стоящее образование. Это старик Симони, итальянец, – тот, что помогал лечить пана Альберта, наверняка, вы его помните, мистер Ричмонд, он выкупил то сельцо и посоветовал родителям Мечислава, куда лучше отправить учиться их сына…

— Николос! — называя Эшенбурка на свой манер, остановил Свод сыплющуюся на него, словно горох, болтовню. — Черт вас подери! Как? Откуда?! Объясните мне, что случилось с вашим английским?

            Эшенбурк, разрывая цепь своих повествований, ничуть не смутился этому тупиковому вопросу.

            — Я же говорил вам, — без всякой тени расстройства ответил учитель, — я быстро всему учусь, а к тому же я прошу меня простить, но признаюсь, что слегка лукавил, говоря, что слабо владею этим языком. Вчера я вдруг понял, что кривляться больше нет смысла.

Старый пан Война, молодой пан, вы. Все в Мельнике так добры ко мне, несмотря на всю мою видимую придурковатость. Отдавая вам должное за это, я просто вынужден сознаться в том, что мой хороший английский стоит не только на старании и тяге к наукам. Я жил в Англии что-то около трех лет, — Никаляус тяжко вздохнул. — Знаете, мистер Свод, я ведь грешен. Всю свою жизнь я от кого-то бегал. Еще в 1493 году, когда мне было семнадцать, я с матерью жил в Любеке. Работал угольщиком у пана Смолярека.

Мы ютились в бараках недалеко от их дома. Соседство есть соседство. Юность, танцы в праздники. Вот как-то познакомился я с его дочерью. Дело молодое и легко дошло до того, что она забеременела. Само собой, ни о какой женитьбе я и мечтать не мог. Кто я? Простой угольщик. А она – дочь управляющего.

В тех местах копают уголь прямо из-под земли, даже не углубляясь в недра. Но это, как говорится, к делу не относится. Так вот, пан Смолярек, узнав о том, что ему предстоит стать дедом, поклялся убить меня. Я стал прятаться в лесу. Мать носила мне еду и теплую одежду.

Потом стало холодно, и я, попрощавшись с мамой, бежал сначала на север Польши, а уж потом и в Англию. Прослонявшись по побережью без дела что-то около года, я подался на север и нанялся в кожедубильный цех мистера Ботта в Шеффилде, Йоркшир. Хоть работа в смраде и сырости, а все же лучше, чем спать в портах под рыбацкими сетями да таскать лярд[132] у зазевавшихся на пристани торговцев.

            В работе я был усерден, сказывалась привычка к тяжелому труду. Вот как-то в одном трактире пьяные моряки учинили драку. Там был сын мистера Ботта, Томас. И плохо бы ему пришлось, если бы в это время я не проходил мимо. Я спас Томаса, и в благодарность за это мистер Ботт определил меня подальше от вони, в ученики к Джону Крукеду.

 

Тот слыл большим мастером по части работы шила и дратвы[133]. Мастер Крукед для всей округи ладил кожаную обувь и одежду. Вскоре я и в этом деле поднаторел и стал превращаться из его лучшего ученика в мастера. Все было бы просто прекрасно, если бы только в один момент я, на свою беду, не подхватил сухотку[134].

Болел я долго. Мастер Джон, которому бог не дал семьи, так сильно любил меня, что ухаживал за мной и оплачивал лекаря. Тот, видя заботу старого мастера и будучи человеком добрым, попутно обучил меня грамоте для того, чтобы я не умер с голоду после того, как поправлюсь. Сами понимаете, шить обувь или одежду я тогда не мог.

            Старик Джон, с подачи все того же лекаря, помог мне устроиться в читальный дом переплетчиком. Работа тоже с кожей, но куда легче обувной. Вначале я просто перешивал книги, а потом начал их и читать. Вскоре я даже стал ночевать в читальном доме.

Так уж случилось, что на свою беду я узнал, что почти все, кто посещал этот читальный дом, состояли в неком тайном обществе левитов[135], охватившем своими щупальцами чуть ли не всю Англию. Не стану вам рассказывать что да как, остановлюсь только на том, что в результате и я оказался по уши впутанным в это дело, поскольку к тому времени за небольшую плату уже вел их простые бумажные дела и почту.

Когда же до короля дошли слухи о готовящемся во всем Йоркшире заговоре, начались повальные облавы и аресты. Кто-то из попавших в лапы людей короля, под пытками выдал истинное предназначение нашего читального дома.

Эшенбурк тяжело вздохнул:

— Мне пришлось почти все сжечь. Пожар получился на славу. Выгорело шесть соседних домов, в том числе и дом Джона Крукеда, и дом мистера Ботта, приютивших меня.

Уничтожая тайное логово заговорщиков, я нечаянно прихватил из тайника и их черную кассу, и древние золотые пластинки с какими-то непонятными руническими письменами. Ну не сжигать же все это было? Пластинки я спрятал в надежном месте после того, как мы с мистером Боттом перебрались в деревушку Кристо, что в Девоншире… а кассу? Ее хватило мне для того, чтобы бежать обратно за море, ведь бежать мне, сами понимаете, было просто необходимо.

Возвращаться в Польшу не хотелось, Любек навсегда останется в прошлом. Вот так я и оказался в Вильно и продолжил учебу: деньги-то у меня были. Но я жил страхом. Соседство с морем оставляло шанс моим врагам найти меня, ведь влияние этого иудейского течения просто безгранично по всем приморским землям. Поэтому я не стал рисковать, бросил обучение и вскоре добрался сюда.

Свод смотрел на Эшенбурка во все глаза. Кто бы мог подумать? Этот угловатый сухой хлыст на деле оказывается непростой и весьма нескучный парень. Однако к чему это он так разоткровенничался?

— Николос, — наконец выдавил из себя Ричмонд, — а вы не боитесь, что рассказанное вами может быть использовано простив вас?

— Нет, — просто ответил Эшенбурк, — не боюсь. К тому же я подозреваю, что и у вас, мистер Свод, и у пана Якуба тоже есть что скрывать. Буду с вами откровенен, я догадываюсь, какой фокус вы выкинули с этим Юрасиком. Ведь никакого Юрасика не было, правда? Можете не отвечать. Я на вашем месте тоже бы не признавался. Что поделать, еще с далеких дней моей молодости я имею нюх на людей, хранящих тайны. Конечно, такому удальцу, как вы, было бы куда как выгоднее и проще похоронить эту тайну вместе со мной, но уверяю вас, я безопасен.

Свод был непроницаем:

            — Не имею представления, о какой тайне вы говорите, однако, должен признаться, что я впечатлен рассказанным. Уж простите, мистер Эшенбурк, я никак не ожидал, что вы можете оказаться персонажем с такой богатой историей.

            — Я понимаю, — застенчиво зарделся Никаляус, — худой, нескладный. Но уверяю вас, до болезни я был достаточно крепок…

            — Бог с ним, Николос. Скажите, в связи с неким расположением, которое мы начали вызывать друг у друга, не составите ли вы мне компанию? Я намерен развеяться…

            Вскоре Эшенбурк и Свод выехали из ворот замка. Погода располагала к прогулке. Серое тяжелое небо было неподвижным и лишь у костенеющей от ночных морозов земли замечалось слабое шевеление холодного воздуха.

Кто может объяснить эти странные настроения природы? Вот как объяснить, что точно такие же тучи зимой непременно грозят густым снегопадом, а такой же ветер поздней весной пронимает до самых костей? Сейчас же и тяжелый полог туч казался пустым и выжатым, и ветер, холодный, но слабый, не донимал морозом, а лишь бодрил дух и располагал к беседе. Грусть осенней природы дарила поверхностные, но настолько общие темы, что даже общение людей таких несопоставимых профессий, как пират и учитель было легким и непринужденным. Каждый, думая о своем, говорил или молчал, что называется, в удовольствие, наслаждаясь неброским богатством золота опавшей листвы, устилающей придорожные откосы, и вдыхая полной грудью засахарившийся от первых холодов прохладный воздух.

— Николос, — задумчиво произнес Свод, прерывая паузу, во время которой намечалась очередная смена темы разговора, — вот интересно, а что вы думаете о нынешнем положении литовцев? Я имею в виду, — пояснил англичанин, отмечая, что расслабленный прогулкой Эшенбурк не совсем понял суть вопроса, — то, что они живут сейчас меж двух огней.

Учитель коротко пожал плечами:

— Что тут можно думать? — вздохнул он. — Они уже давно в таком положении и, смею вас уверить, еще не скоро окажутся в другом.

— Грустно, очень грустно, — продолжил Ричмонд, хитро поглядывая в сторону главного врага пана Смолярека, управляющего одной из угольных шахт под Любеком. — А вы сами, Николос, если отбросить тот факт, что родились в Польше, чью бы сторону сочли для литовцев более выгодной? Или вы считаете, что им сейчас самое время задуматься о том, чтобы попробовать построить свое сильное и независимое государство?

            Учитель криво глянул в сторону собеседника. В заданном ему вопросе явно крылся какой-то хорошо замаскированный подвох, и Эшенбурк задумался.

            — Это достаточно сложный вопрос, — ответил он через какое-то время. — Но если вы хотите, я скажу, что думаю по этому поводу. Хорошо, — начал окончательно разбуженный от былой мечтательности учитель в ответ на красноречивый взгляд собеседника, — попробуем рассуждать, как вы и говорили, отбросив факт места моего рождения.

Сразу хочу заметить, хоть это и прозвучит не патриотично, но мне кажется, что лучший вариант для Великого Княжества Литовского – это поскорее попасть под власть надвигающейся Руси.

            — Ого! — неподдельно заинтересовался подобным поворотом Ричи. — Но мне кажется, что это просто слова человека, обиженного на Корону, слова изгнанника…

            — Нет, Свод, дело в другом. Ведь Корона и сама какое-то время назад переживала подобное неприятное время. Весомая часть польского королевства только сравнительно недавно стала считать себя настоящими ляхами. Это началось с правления князя Болеслава Первого, Храброго. Хочу заметить, что в Польше за все время ее существования и было-то всего несколько подобных ему князей, достойных почитания. Да, Болеслава Храброго почитают, и почитают за то, что смог втиснуться меж соседей и установить границы королевства в его нынешних пределах. Был еще Казимеж Третий, о котором говорят: «Он взял Польшу деревянной, а отдал уже каменной». Мешко Первый из рода Пяста… Вот, пожалуй, и все. Лично я ничего хорошего не вижу в том, что поляки, усилием этих великих князей, обрели свою видимую независимость от соседей. Да, конечно, авторитет этих королей столь велик, что оставшейся после них мощи хватит и для того, чтобы еще не раз раздвинуть границы своего королевства, но, повторюсь, хорошего тут мало.

            — А плохого?

            — Плохого, как это ни странно, много. Взять хотя бы то, что в скором времени само слово «поляк» станет сродни слову «торговец» или «меняла». В самой Польше так говорят о евреях, но тут, в Литве, это уже относят и к ляхам. Уж не знаю, с какой подачи в нынешнем польском королевстве развелось столько жуликов и всякого рода пройдох, но все люди, кто перебрался оттуда в Литву, в один голос твердят, что о поляках идет дурная слава, и винят в этом почему-то евреев. Нет, — отмахнулся пан учитель, — что ни говори, ляхи теперь не те.

Думаете, от хорошей жизни они только в 1466 году вернули себе занятый тевтонцами Мариенбург? Великие князья в былое время большой кровью отбили эти земли у язычников пруссов, а нынешние правящие потомки эту, неимоверными усилиями сохраненную территорию, чуть не подарили тевтонскому Ордену. Тут все тем же полякам нужно было бы в ножки поклониться Литве за Грюнвальд[136]. Если бы всем скопом там не побили тевтонов, те в скором времени отхватили бы у Польши половину земли. Они уже давно косо посматривали в сторону Кракова[137]. Сами подумайте, разве подписали бы ляхи Кревскую унию[138] 1385 года, если бы были в силе? А, — отмахнулся Никаляус и повторился: — Что ни говори, мистер Свод, а дурная слава идет о наших королях и о нынешней Польше. Зато, как ни посмотри, столько пустого гонору!

Лицо Свода просто искрилось неподдельной заинтересованностью. Давненько ему не приходилось общаться с таким ушлым провокатором.

— Должен вам сказать, — осторожно вклинился в монолог учителя Ричи, — что я сразу заметил, как боль за страдания Польши и Литвы сильно тяготит ваше доброе сердце. Да, это видно, Николос. Я совершенно не знаком со здешней историей, а вы на многое открыли мне глаза. Однако как мне теперь быть? Ведь в отличие от вас, мой друг, мистер Война и его отец весьма лестно отзываются о политике литовско-польского короля Жигимонта Второго? Да, Николос, они серьезно считают его сильным и мудрым королем.

            Цепкий взгляд пирата моментально отметил перемену в лице Эшенбурка. Учитель словно жабу проглотил.

            — Что же, — неохотно ответил он, — мнение столь уважаемых людей и для меня немаловажно, однако я буду отстаивать свою точку зрения.

            «Как бы ни так», — подумал Ричи, а вслух произнес: — Должен вас предупредить, что и я на стороне пана Якуба и милорда. Я им друг, к тому же меня вполне удовлетворяет уклад местной жизни.

            Эшенбурк был обескуражен:

            — Вы же ничего не знаете об этой жизни и строите свое мнение только на основе пышного панского быта. А как же жизнь простых крестьян, их тяжкий труд?

— О, мистер Николос! Хочу заметить, что, если бы и вы долгое время спали и кушали как пан, вряд ли бы потом стали так печься о черни. Вот и мне нет никакого дела до их жизни, а им, слава богу, до моей. Что же касается тяжкого труда, так это происходит на всей земле, а не только здесь. Если говорить уж совсем откровенно, не всегда и они, эти трудяги, так уж сильно надрываются, а коли и делают это, то всё для своего же блага. Мир жесток, мой друг, не будешь работать – не будешь есть. Вот, посмотрите, — Свод красноречиво указал рукой куда-то вдаль, где в пустынном поле двигалось едва различимое пятнышко.

Учитель подслеповато сощурился и стал всматриваться.

— Видите? — спросил англичанин, — во-о-он там едет повозка, а в ней, судя по всему, откинувшись и потягиваясь на мягком сене, страшно «перетруждается» какой-то крестьянин. Кто знает, — ядовито заметил Свод, — возможно, он даже храпит во сне от переутомления.

Глупо за них ратовать, Николос. Все на свете не могут быть господами, так уж устроен мир. И подводя черту под нашим спором, скажу так: далеко не каждый моряк может стать капитаном, и ни один бунт на корабле еще не приводил ни к чему хорошему.

Эшенбурк был обескуражен и молчал, продолжая всматриваться вдаль, в двигающуюся в их сторону точку повозки. Ему трудно было что-то возразить. Как ни крути, а вступать в споры с таким подкованным собеседником, как мистер Свод, приходилось нечасто. Но вот прошли тягостные минуты молчания, и вдруг сама судьба помогла совсем поникшему Никаляусу. Приняв с благодарностью ее неожиданный подарок, учитель премило улыбнулся и язвительно заметил:

— И все же вы не правы, Свод. На самом деле крестьянам некогда спать в повозке. Посмотрите повнимательнее, это ведь панский шарабан[139].

Ричи был изумлен. Второй раз в жизни он встречал человека, который так хорошо мог видеть на большом расстоянии. Самое интересное, по наблюдению самого же Ласт Пранка, и Денни Крот, и этот мистер Эшенбурк выглядели как люди со слабыми глазами. Старина Денни, кончившийся от лихорадки возле Крита около трех лет назад, не заметив у ног пушку, спотыкался о нее, но зато легко мог пересчитать на расстоянии мили, а бывало, и двух, вооружение и людей на корабле неприятеля.

            Свод, чьи глаза тоже были неплохо натренированы на морских просторах, только теперь стал различать очертания повозки и пеструю одежду возничего. Но, едва он собрался что-либо сказать, учитель продолжил:

            — А ведь это женщина.

            На лице пирата снова отразилось неподдельное удивление.

            — Да, — всмотревшись вдаль, подтвердил Эшенбурк, — женщина. И едет она в сторону Мельника. Дорога тут одна…

            Свод шумно потянул носом холодный воздух осеннего поля.

            — Это, — не без раздражения ответил он, — даже я заметил, мистер учитель. Ну что же, должен сказать, что ваш зоркий глаз произвел на меня впечатление, давайте теперь посмотрим, как вы держитесь в седле…

            Скалясь в лицо внезапно проснувшейся удали, Свод пнул коня в бока, отчего тот поднялся на дыбы.

            — Ха! — коротко вскрикнул Ричи, и бедное животное, выпучив глаза, сделало несколько прыжков и, словно ветер, понеслось вперед.

            Разумеется, Эшенбурку вряд ли удалось бы повторить нечто подобное. Умением так лихо гарцевать пан учитель похвастать не мог. Именно поэтому он здорово отстал от ускакавшего вперед англичанина.

Нагнав его, Никаляус не без удивления узнал даму, управлявшую шарабаном. Это была пани Ядвига Патковская.

Учитель, следуя примеру англичанина, спешился и поприветствовал женщину. Ответив поклоном на приветствие, вельможная пани Ядвига так густо покраснела, что тонкая кожа на ее скулах стала отливать оттенком свекольного сока. Эшенбурк заметил это, и ответный, пристальный взгляд женщины заставил его испытать неловкость.

            — Николос, Николос! — услышал он наконец голос Свода, который уже несколько раз пытался о чем-то его спросить. — Черт побери, вы слышите меня?

            — Да, — будто выныривая из полудремы от происходящей с дамой метаморфозы, ответил учитель.

            — Спросите у госпожи Патковской, что случилось?

Эшенбурк только сейчас обратил внимание на то, что пани Ядвига путешествовала в полном одиночестве. Это, несомненно, говорило о том, что в Патковицах на самом деле что-то неладно. Оно и понятно. Зыбкое здоровье пана Альберта никак не давало ему шанса на долгую жизнь, однако, если он уже… впрочем, что тут гадать? Учитель разом стряхнул с себя задумчивость и деловито откашлялся.

— Пан Свод спрашивает, — участливо и мягко произнес он, — что случилось?

Пани Ядвига повторно, как показалось Никаляусу, еще гуще прежнего залилась свекольной краской. Свод и Эшенбурк, наблюдая за этим, недоуменно переглянулись.

Становилось понятным, что при Никаляусе о причине своего визита пани Ядвига говорить не желала, но, с другой стороны, какой смысл ей что-либо говорить и без него? Ведь все ее слова для заезжего пана просто-напросто набор звуков. Как ни крути, а по-английски она вряд ли сможет обрисовать ему должным образом интересующее ее дело. Вот и выходило, что трое людей, стоя посреди поля достаточно долго, только и делали, что обменивались вопросительными взглядами.

В конце концов, пани Ядвига, взяв на себя инициативу, с тяжелым сердцем и поистине королевским достоинством, отпущенным природой этой красивой женщине, обратилась к Эшенбурку:   

— Пан учитель, в доме пана Криштофа у меня не было времени узнать ваше имя…?

— Меня зовут Никаляус, Никаляус Эшенбурк.

Грустная улыбка скользнула по красивому лицу панны.

— Пан Эшенбурк, — меланхолично и четко произнесла госпожа Патковская непривычное и корявое сочетание букв, — я прошу вас, как только может просить несчастная женщина достойного и доброго человека, сохраните, пожалуйста, в тайне то, что вы сейчас услышите.

Паниа тяжело вздохнула и украдкой посмотрела на ничего не понимающего иностранца.

— Так уже случилось, — продолжила она, — что, приехав сюда и говоря с вами, я сильно рискую репутацией, честью, но, к моему сожалению, ничего не могу с собой поделать. Вы можете поклясться в том, что сохраните в тайне мое признание?

Никаляус переложил узду в левую руку и под недоумевающим взглядом Свода протянул вперед свою узкую ладонь правой руки.

— Клянусь, — сказал он, с досадой отмечая, что снова притянул к себе какие-то тайны.

Госпожа Патковская, не ожидавшая от учителя иного ответа, медленно опустила взгляд, после чего поднялась и с помощью Эшенбурка сошла на землю.

Несмотря на клятву Никаляуса, женщина, как видно, все еще продолжала колебаться. Она медленно замотала узду на крюк шарабана и, не зная, куда подевать мелко дрожащие руки, взяла тонкий резной стек[140] и сильно сжала его.

Слова, кипящие в ее душе, долгое время доселе были надежно сдавлены ремнями воли. Безумные, безудержные, они так рвались наружу, что расшатанные гвозди страха вдруг стали выпрыгивать из надежного ранее пола достоинства. Пани Ядвига все никак не могла поднять взгляд, но и говорить, глядя вниз, словно чернь, для нее тоже было унизительно. Наконец победившая страх женщина нашла в себе силы. Теперь ее уже не тревожило, что нужные слова пришли к ней не от мысленной молитвы, как это пристало бы добропорядочной католичке, а родились прямо из сердца. Да, именно из сгорающего от греха сердца. Стоило ей вновь мысленно окунуться в эту огненную геену бесстыдства, как огромная волна решимости прилила к ее круто вздымающейся от волнения груди. Пани так красноречиво подняла глаза, будто и вправду, привлеченные желанной добычей, за ее спиной выстроились в ряд все демоны ада.

— Я, — глухим голосом произнесла она, — здесь из-за пана Свода. Еще в доме Войны…

Панна Ядвига продолжала что-то говорить, а у бедняги учителя похолодели пальцы: «И зачем мне все это? — спрашивал он себя. — Почему я? Как же все это неприятно. Ну и особа же эта пани, муж еще жив, а она уже хвостом вертит…».

— …умоляю вас, пан Эшенбурк, я близка к безумию. Станьте моим доверенным лицом, прошу вас. Мне не на кого больше надеяться в этом деликатном деле. Я рассчитываю на вашу порядочность!

«Порядочность?! — возмущался про себя Эшенбурк. — О какой порядочности она говорит?».

Панна Ядвига замолчала. Она повернулась спиной к Своду и, пряча наливающиеся слезами глаза, судорожно выдохнула:

— Расскажите ему обо мне, как можно… мягче. Скажите, что судьба моя теперь в его руках, поскольку растущее отчаяние неотступно толкает меня в яму грехопадения. — И вдруг она схватила Накаляуса за ворот. — Ведь вы осуждаете меня, пан  Эшенбурк?!

Никаляус невольно отстранился, как можно осторожнее освобождая свой пыльный ворот из цепких женских пальцев. В лице англичанина, внимательно наблюдавшего за этим, сквозило живое любопытство. Учитель, не смея отбросить от себя руки вельможной пани, зажал их в своих ладонях и кротко посмотрел в ее полные мольбы глаза.

Ошарашенный этим зрелищем, Свод вскинул вверх брови до допустимых природой пределов. В этот миг он вполне мог засвидетельствовать то, что на его глазах мир переворачивался с ног на голову: со стороны казалось, что гордая, обеспеченная и красивая женщина имеет самые близкие и нежные отношения с этим полуседым придурковатым «студентом»! Ничего не скажешь, вполне возможно, что и таким интересным хитростям обучали господ наушников в том самом тайном королевском приказе. Иначе как еще можно было бы объяснить подобное?

            Ричи тактично откашлялся и, дабы не присутствовать далее при слишком личной сцене, забросив узду на коня, собрался было уезжать, но Эшенбурк вдруг всполошился:

            — Постойте, Свод, постойте! Я должен вам кое-что объяснить.

— Не утруждайте себя, Николос. Я все понимаю…

            — Нет, подождите, — не унимался новоявленный «посол», вынудив-таки англичанина оставить попытку вскочить в седло. — Госпожа Патковская хотела вам кое-что сказать…

 

ГЛАВА 6

— Миледи, — выдавая легкое волнение, произнес Свод и сделал шаг к даме.

Взглянув в ее глаза, полные огня, англичанин коротко бросил в сторону:

— Постойте, Николос, пока не переводите того, что я говорю.

После этого он обхватил ее ладони и поднес их к своим губам.

— Черт побери, Эшенбурк, — по-кошачьи промурлыкал пират, — а ведь она на самом деле влюблена. Что мне ей сказать, а, господин учитель?

Эшенбурк сосредоточенно поджал губы.

— Очень прошу вас, мистер Ричмонд, — ответил он, — увольте меня от сочинения пошлых фраз. Я так понимаю, вам ровным счетом начихать на ее пусть и искренние, но глубоко греховные чувства. Выкручивайтесь сами, я буду только переводить…

Пани Ядвига уперлась тяжелым взглядом в Эшенбурка.

— Что он говорит? — спросила она.

— Я недостаточно хорошо знаю английский, — соврал Никаляус, — сейчас, м-м-м. Он говорит, что очень тронут тем, что такая красивая дама удостоила его чести и оказывает ему знаки внимания…

— Знаки внимания? — с нажимом переспросила пани. — Вы уверены в том, что правильно перевели ему все, о чем я говорила?

— О да, пани Ядвига.

— Тогда, надеюсь, вы в силах отличить простой знак внимания от того, на что я иду ради него?!

Эшенбурк похолодел от явившейся ему перемены в тоне госпожи Патковской. Бог мой, сколь же легко эта дама могла превращаться из овечки в тигрицу!

— Простите, пани, — начал переходить в оборону Никаляус, — но ведь я только перевожу. Возможно, пан Ричмонд еще чего-то не договорил…

Бедняга учитель. Ох, и туго же ему приходилось.

— Свод, — наигранно мягко произнес он, — эта чертовка, как мне кажется, требует конкретных ответов, а не изысканных комплементов. Что мне ей сказать?

При слове «чертовка» в глазах англичанина вспыхнул коварный огонек. Он потянул к себе руки пани и… о, ужас! Поочередно перецеловал ей все озябшие пальчики. Дыхание женщины дрогнуло, она вытянула губки и подалась вперед. Остановить лавину нахлынувших на нее чувств можно было только на миг, и Свод воспользовался возможностью сделать это, сказав:

— Николос, дружище, вы продрогли. Прошу вас, езжайте домой, я скоро буду.

 Учитель, находясь в каком-то подвешенном состоянии, взял под уздцы коня и медленно двинулся вперед. Пройдя шагов десять, он тяжело взобрался в седло и поскакал в сторону Мельника. Он даже не думал обернуться и воспользоваться силой своего чудесного зрения. Ему и без того было понятно, что происходит возле одинокого панского шарабана…

 

К моменту появления в замке Свода пан Эшенбурк совершенно извелся. Как ни крути, а он впервые попал в подобную неприятную ситуацию. Бедняга Никаляус молил бога, чтобы поскорее приехал молодой пан Война. Искать какого-то объяснения произошедшему или решить, как быть дальше, пан учитель самостоятельно не мог, а спросить совета было просто не у кого. К тому же Эшенбурк был человеком весьма деликатным, и потому в тот момент, когда во двор Мельницкого замка лихо на разгоряченном коне влетел Свод, борьба внутри учителя шла нешуточная.

            Заметив Никаляуса, англичанин круто развернул распаленного скакуна и подъехал к нему.

            — Николос, — спрыгивая на землю, будто бы не произошло ничего особенного, выкрикнул Ричи, — вы не сильно по мне скучали? О, черт, — воровато оглядываясь по сторонам и неприличным жестом зажимая промежность, выругался Свод, — моя мокрая и обмякшая мачта во время скачки, наверное, покрылась льдом. Дабы спасти ее от неприятностей, предлагаю вам составить мне компанию и немедленно отбыть к теплым водам в дом, где мы тут же опрокинем по кружке вина.

            Эшенбурк, глядя на все это, едва не задохнулся от нахлынувшего на него возмущения.

            — Я, — шумно засопев носом, яростно выдохнул учитель, — я не хочу участвовать… знать, а уж тем более обсуждать ваши похождения за кружкой вина! Эти выходки не достойны уважающего себя человека, они не достойны человека вообще!

            — Вот как? — блеснув недобрым взглядом, ответил на этот выпад негодования Свод. — Ну что же, — сдержанно произнес он, — в дальнейшем придется обходиться с Ядвигой без переводчика. Ну и ладно, в делах любви он не очень-то и нужен. — О! — внезапно сменил он тон и голосом, полным ледяного холода произнес: — Слушайте, Эшенбурк! Уж не собираетесь ли вы учить меня манерам? Раз так, то мне кажется – у нас вами идет достаточно жесткое выяснение отношений, а оно, в свою очередь, непременно предполагает призвать ответчиков к оружию. Нет, правда? Как говорится, есть повод, а оружие, уверяю вас, это прекрасный способ выяснить, кто прав, а кто виноват. Что ж вы молчите, скажите хоть что-нибудь, мистер!

            У Эшенбурка затрясся подбородок.

            — Оружие, — горько сказал он, — очень весомый аргумент, ваш основной аргумент, Свод. Не знаю почему, но мне кажется, что вы намеренно со дня нашего знакомства провоцируете меня на схватку, хотя, видит бог, я ни разу не выказал к вам какого-либо неуважения. Просто не могу понять, откуда это в вас? Но раз вы хотите что-либо услышать, извольте. С моей стороны глупо было бы прибегать к оружию в способе выяснения отношения с вами. Я уверен в том, что более искусного умельца в деле владения саблей или мечом нет во всей Литве, и потому мой вызов был бы равен самоубийству…

            Учитель опустил погасший взгляд.

            — Ничего не поделаешь, — горько произнес он, намереваясь уйти, — такова уж судьба бедного человека: утираться от плевков богачей и хозяев, жить словно подстилка для их скота. Мы как одуванчики, что поднимаются, цветут и вянут от весны до зимы. В муках, страхе и голоде пережидаем холода, чтобы весной снова подняться и стать кормом на потребу скоту хозяев жизни. Но знайте же, господа ржаного поля, что никто и никогда еще не видел поля одуванчиков, погибшие от непогоды. С вашими же ржаными и овсяными полями это случалось!

            С этими словами ссутулившийся учитель зашагал к воротам.

            — Стойте, мыслитель! — язвительно крикнул ему вслед Свод. — Давайте это обсудим. Эй! Мистер садовод? Что ни говори, а богу все же больше по душе ржаные поля, ведь рожь годится для хлеба. Одуванчики же пища для скота, это вы верно заметили. Что молчите, умник?! Посмотрите вокруг! Идет зима, а ведь это божья кара для вас, одуванчиков. Это очередной указ свыше – подыхать от голода и холода. Эй! Слышите? Я проклинаю вас и вашу правильную жизнь!

            Эшенбурк в это время уже входил в арку.

            — Божья кара, — зло прошипел он, — что ты вообще знаешь о боге, заморская свинья?

 

            Война появился только к вечеру. Глядя на него, с полной уверенностью можно было бы сказать, что ему удался этот короткий хмурый день. Во дворе замка Якуба, сияющего какой-то невиданной ранее загадочностью, встретил Казик. Заспанный слуга, который, судя по всему, долгое время отлеживался на сеновале, забрал панского скакуна и на вопрос хозяина: «где пан Свод?» – лениво указал в сторону слабо мерцающего окна комнаты англичанина.

Ричи снова был пьян и находился в крайне дурном расположении духа. Широко раскинувшись на кровати поверх скомканных домотканых покрывал, он тупо и зло смотрел в погружающийся во мрак высокий потолок. Появление Якуба отнюдь не придало тепла его колючему взгляду.

            — Вы просто светитесь, Якуб, — тяжело и недовольно пробасил пират, бросая косой взгляд в сторону своего молодого товарища. — Похоже, эта девушка вдохнула жизнь в ваше молодое и беззащитное сердце?

            Война заметил пустой винный кувшин, валявшийся у стены, и с грустью ответил:

            — А вот по вам, Свод, этого никак не скажешь.

            — Что поделаешь, — холодно ответил тот, — день не может удаться сразу для всех.

            — Наверняка это так, — охотно согласился Война. — Скажите, в мое отсутствие что-то случилось?

            Англичанин снова тяжело вздохнул:

       &nb